Курсовая: Язык и стиль П.И. Мельникова (дилогия “В лесах” и “На горах”) - текст курсовой. Скачать бесплатно.
Банк рефератов, курсовых и дипломных работ. Много и бесплатно. # | Правила оформления работ | Добавить в избранное
 
 
   
Меню Меню Меню Меню Меню
   
Napishem.com Napishem.com Napishem.com

Курсовая

Язык и стиль П.И. Мельникова (дилогия “В лесах” и “На горах”)

Банк рефератов / Литература

Рубрики  Рубрики реферат банка

закрыть
Категория: Курсовая работа
Язык курсовой: Русский
Дата добавления:   
 
Скачать
Архив Zip, 156 kb, скачать бесплатно
Заказать
Узнать стоимость написания уникальной курсовой работы

Узнайте стоимость написания уникальной работы

Язык и стиль П.И. Мельник ова (дилогия “В лесах” и “На горах”) Содержание : Введение ГЛАВА ПЕРВАЯ. Дилогия П.И. Мельникова “В лесах” и “На гор ах” - в золотом фонде русской национальной культуры §1. Очерк жизни и творчества П.И. Мельникова §2. История создания дилогии §3. Основные герои романов “В лесах” и “На горах” П.И. Мель никова §4. Дилогия П.И. Мельникова в контексте русской литерату ры второй половины XIX века §5. П.И. Мельников в оценке русской критики ГЛАВА ВТОРАЯ. Языковые особенности дилогии П.И. Мельник ова “В лесах” и “На горах” §1. Выразительные средства языка §2. Фольклорные мотивы в дилогии 2.1. Истоки фольклорности в творчестве П.И. Мельникова 2.2. Фольклорность языка дилогии §3. Лексические особенности дилогии Заключение ПРИЛОЖЕНИЯ Приложение 1. Таблица Приложение 2. Петров день в Заволжье (инсценировка стари нного обряда по роману П.И. Мельникова “В лесах”) Приложение 3. Кроссворд по дилогии П.И. Мельникова “В лес ах” и “На горах” Список использованной литературы Раскольников скиты заповедные, Патриархальность мирных их семей, Обряды их; вдоль Волги вековые Леса и ширь синеющих степей, Затворниц юных песни хоровые И их любовь в тиши монастырей… А. Измайлов. Введение Вклад П.И. Мельникова (А. Печерского) в русскую литератур у значителен. Не много найдется писателей, которые до конца дней своих со храняли такую тесную связь с провинцией и служили делу изучения народно й жизни и народного языка. Созданные им произведения сыграли важную роль в литературе XIX века и до настоящего времени сохраняют как литературную, так и историческую значимость. П.И. Мельников являлся представителем этнографической школы, что, несомненно, сказывалось на языковой личности писателя. Талан тливое использование всех богатств родного языка, а также творческое об огащение и расширение его за счет использования элементов народной реч и, создание ярких и выразительных образов, имеющих, как правило, фольклор ную основу, - все это характерно для творческой манеры писателя. К сожалению, произведениям П.И. Мельникова не уделяется должного внимания ни в школьных, ни в вузовских курсах литератур. Их особ енности в области языка недостаточно определены и изучены, хотя эта проб лема не раз привлекала внимание исследователей. Работы А. Зморовича, П. Ус ова, А. Скабичевского, С. Венгерова, А. Богдановича, А. Измайлова, Л. Аннинско го и других литературоведов способствовали более глубокому изучению я зыковой личности писателя. Целью данной работы является характ еристика языковых особенностей дилогии П.И. Мельникова “В лесах” и “На г орах”. Актуальность дипломной работы опре деляется стремлением современного общества к возрождению русской наци ональной культуры, что невозможно без тщательного изучения творчества таких писателей, как П.И. Мельников. Не случайно его дилогия “В лесах” и “Н а горах” – в золотом фонде русской национальной культуры. В качестве источников работы использовались: текст дилогии, биографические очерки писа теля, фрагменты переписки автора, литературоведческие работы. Основным методом работы является оп исательно-аналитический, предполагающий наблюдение над языковыми факт орами их описание. Структура работы : введение, две глав ы (“Дилогия П.И. Мельникова “В лесах” и “На горах” - в золотом фонде русской национальной культуры”, “Языковые особенности дилогии П.И. Мельникова “ В лесах” и “На горах”), заключение и приложение. ГЛАВА ПЕРВАЯ Дилогия П.И. Мельникова “В лесах” и “На горах” - в золото м фонде русской национальной культуры § 1. Очерк жизни и творчества Встречи с произ ведениями подлинного искусства никогда не бывают скоропреходящими: ра ссказ, повесть, роман, поэма, лирическое стихотворение — словом, все, что написано настоящим художником, поначалу приковывает наше внимание сво ей жизненной непосредственностью: вымышленные герои живут в нашем вооб ражении, мы судим об их поступках и мыслях, грустим и радуемся, сочувствуе м и негодуем. Но вот перевернута последняя страница книги, мы возвращаем ся к повседневным нашим делам и заботам; но люди и события, о которых мы уз нали при чтении, не перестают волновать нас. Вспоминать о полюбившихся о бразах — это едва ли не самое прекрасное в нашем общении с миром литерат уры. И не только потому, что тут мы заново переживаем первые впечатления; с этими воспоминаниями наступает черед неторопливых раздумий обо всем, ч то образует коренные основы нашего бытия в мире — о смысле и тайнах чело веческих отношений, о бесконечном многообразии жизни, о вечном ее обновл ении, о силе зла, о неисчерпаемости и нетленности прекрасного на земле... П ри этом рано или поздно, так или иначе, но неизбежно возникает мысль о писа теле, который своим искусством возвысил наши чувства и обогатил наш разу м. Естественнее всего, конечно, искать его черты в том, что он создал, то есть в его произведениях. Ведь в конце концов, как и о всяком ч еловеке, о писателе судят по его делам, а слова поэта, говорил Пушкин,— эт о и есть его дело. Однако очень часто личность писателя по разным причина м запечатлевается в его творчестве в таких сложных, а иногда, кажется, даж е в преднамеренно завуалированных формах, что бывает чрезвычайно трудн о более или менее отчетливо представить себе ее конкретные очертания. И в этих случаях просто необходимо заглянуть за страницы книги и узнать, к акова была жизнь писателя, потому что только в ней можно найти источники всех тех качеств, которые удивляют, радуют, озадачивают, а порою и огорчаю т нас в его произведениях. Открывая первые страницы какого-либо издания Павла Ив ановича Мельникова, мы видим репродукцию его портрета, который был напис ан художником И.Н. Крамским по заказу Третьякова. На нас смотрит “человек с чисто-русскими, широкими, крупными чертами лица, лишенный красоты в пря мом ее понимании, но одухотворенный красотой умных, прекрасных глаз, вни мательно всматривающихся из - под слегка взброшенных бровей, как бывает у “бывалых”, “ce6е на уме” купцов. Русская борода широко опушила все лицо и, с крывая черты рта и подбородка, как бы оттенила большой и благородный лоб. И на всем этом — на складках губ, на этом высоком лбе,— природа положила печать высокой интеллигентности и в то же время чего-то типично-русского , какого-то добродушного юмора, живой и беззлобной усмешки, которая вот-во т слегка поведет губу под густым усом и пробежит мгновенным огоньком в э тих умных, чутких, хоть и немолодых глазах...” [Измайлов, 1909, с. 2]. Читая произведения Мельникова, мы не можем не удивлять ся широте познаний писателя, глубине его понимания жизни. Он представляе тся нам человеком незаурядного ума и богатейшего жизненного опыта. И не удивительно, что в наших глазах сам писатель становится героем в подлинн ом смысле этого слова. Потому-то мы и хотели бы знать о нем как можно больш е. Павел Иванович Мельников родился 25 октября 1818 года (стар ого стиля) в Нижнем Новгороде в семье офицера местного гарнизона Ивана И вановича Мельникова (1788-1837). Отец писателя принадлежал к старинному, но обед невшему дворянскому роду. Род Мельникова возник, по преданию, на Дону; Мел ьников гордился “чисто русской кровью” и знал предков “до времен запоро жской вольницы” [Шешунова, 1994, c. 578]. Из статской службы Иван Иванович перешел в земское вой ско, а оттуда в 1813 году — в действующую армию (офицер Великолуцкого полка), в составе которой участвовал в заграничном походе 1813— 1814 годов. После окон чания войны он был переведен в нижегородский гарнизон. Женившись и получ ив за женой небольшое именье, Иван Иванович вскоре после рождения первен ца (будущего писателя) вышел в отставку и определился служить по дворянс ким выборам — сперва в небольшом городке Нижегородской губернии Лукоя нове, а позднее — в Семенове— одном из уездных городов, того самого ниже городского Заволжья, где происходит действие крупнейших произведений Мельникова-Печерского — “В лесах” и “На горах”. Мать, Анна Павловна (1790-1835) – дочь надворного советника П.П . Сергеева (в честь него был назван Мельников), избиравшегося 36 лет подряд и справником Нижнего Новгорода, но, вопреки обычаю, ничего не нажившего на этом посту; “ образовал себя чтением” и собрал большую библиотеку. Умира я, Сергеев завещал внукам читать “Деяния Петра Великого” и чтить его, что побудило Мельникова с ранних лет полюбить историю [Шешунова, 1994, c. 578]. В доме Мельниковых была обстановка, характерная для ма лосостоятельных дворянских семей. Тут не было ни гувернеров, ни учителей , получающих большое содержание. Будущий писатель рос в окружении людей из народа, с самого раннего детства незаметно привыкая к народной речи, у знавая народные обычаи и нравы. Воспитанием и первоначальным обучением детей занималась мать писателя — Анна Павловна. В молодости она получил а скудное образование, но потом много и с увлечением читала и эту свою стр асть передала старшему сыну. Павел Иванович был первенцем, имел двух бра тьев (оба офицеры; Николай в 1844 году убит на Кавказе, Федор дослужился до по лковника и умер в 60-х годах в Брянске) и двух сестер (Надежда и Анна). Детские годы провел в “лесном городке” Семенове, окруж енном старообрядческими скитами, и “с ранних лет напитался впечатления ми той природы и того быта, которые впоследствии изобразил”. По мнению сы на-биографа, Мельников рос в атмосфере “доверчивого патриотизма” [Мещер яков, 1977, с. 4]. Однако сам Мельников находил свое воспитание “чисто французс ким”: “мой гувернер … давал мне такие уроки, что это ужас. Когда я был 14 лет, я с жаром читал Вольтера, его sermon de cinguantes знал наизусть, песни Беранже были у меня в памяти; презрение ко всему русскому считал я обязанностью” [Мещеряков , 1977, с. 5]. В 1829 году Мельников был определен в нижегородскую мужск ую гимназию. Он учился в одну из самых мрачных эпох в жизни русского общес тва. После восстания декабристов правящие круги России всеми средствам и стремились подавить подлинное просвещение, которое коноводы реакции считали источником всякой крамолы. С неуемной жестокостью правительст во Николая I преследовало все, что заключало в себе хотя бы малейшие призн аки живой мысли. В гимназическом преподавании насаждался схоластическ ий шаблон и бессмысленная, отупляющая зубрежка; розга и карцер были глав ными средствами “воспитательного” воздействия. Нижегородская гимнази я в этом смысле не составляла исключения. Учителя были “люты”, редко обхо дились без розог и площадных ругательств” [Еремин, 1976, с. 7]. Мельников в своих воспоминаниях рассказал весьма характерный для обстановки тех лет эпи зод. Вместе с одноклассниками он решил устроить свой театр. С увлечением разучивали они и декламировали популярные пьесы тогдашнего репертуара . Но об этих невинных занятиях учеников узнало учебное начальство. Наказ ание последовало немедленно. Драматическую труппу под присмотром солд ат отправили к директору... С ними расправились по тогдашнему обычаю довольно кру то... Из ребяческой шалости сумели раздуть страшную историю. В городе расс казывали, будто одиннадцати- и двенадцатилетние мальчики, составили опа сный заговор для ниспровержения существующего порядка. Для Мельникова увлечение театром имело еще и особое зн ачение: тут впервые обнаружилась его художественная одаренность. В драм атической труппе он был не только актером, но и автором. Мельников вспоминал добрым словом только одного гимна зического учителя — словесника Александра Васильевича Савельева, при шедшего на смену учителю-рутинеру. В отношениях Савельева с гимназистам и-старшеклассниками не было той отпугивающей казенной непроницаемости , которая была свойственна большинству тогдашних преподавателей. В клас се он читал Пушкина, Дельвига, Баратынского, давал своим ученикам произв едения этих поэтов на дом [Еремин, 1976, с. 8]. В 1834 году Мельников поступил на словесный факультет Каз анского университета. Мельников был студентом в ту пору, когда над униве рситетами тяготел строжайший жандармский надзор, когда самые дикие рас правы над студентами, заподозренными в склонности к вольнодумству, были будничным явлением. Казанский университет в то время переживал своеобр азную полосу своей истории. Ректором тогда был великий математик Н. И. Лоб ачевский. Не жалея сил, стремился он укрепить научный авторитет универси тета. С благоговением готовился Мельников переступить унив ерситетский порог. Однако в первый же день занятий его постигло глубокое разочарование: профессор читал свою лекцию, рассчитанную на зубрежку. Н о с детства приобретенная страсть к чтению еще в гимназии помогала ему х оть немного отдыхать от зубрежки и приучала к самодеятельности. Так для него творчество Пушкина было той школой, в которой начали вырабатыватьс я художественные вкусы Мельникова; в этой школе началось и его гражданск ое самоопределение. В университете Мельников, как его пожизненные друзья В. П. Васильев, А.И. Артемьев и К.О. Александров-Дольник (впоследствии все трое востоковеды, Артемьев также статистик), увлекся Востоком: учил персидски й, арабский и монгольский языки. В 1835 году переведен по бедности на казенны й кошт. Мельников был одним из лучших студентов своего курса. В 1837 году Мельников окончил университет со степенью кандидата; после стажи ровки за границей ему прочили место на кафедре славянских наречий. Произ ошло нечто такое, о чем и сам Мельников говорил неохотно и его биографы об ыкновенно ограничивались неясными намеками. Известно только, что на одн ой из студенческих вечеринок Мельников вел себя, по мнению университетс кого начальства, получившего соответствующий донос, весьма предосудит ельно. О характере “преступления” можно судить по тому, какое последовал о наказание: заграничная поездка была отменена, а “преступник” в сопрово ждении солдата отправлен в захолустный Шадринск. Правда, по дороге к мес ту своего назначения он получил новое “милостивое” распоряжение, согла сно которому он назначался старшим учителем в пермской гимназии. Но Мель ников превосходно понимал, что и эта “милость” была все-таки ссылкой. [Шеш унова, 1994, с. 578]. Весной 1839 года ему удалось выхлопотать разрешение пере ехать в родной Нижний Новгород. Здесь он был назначен на должность старш его учителя гимназии. Учительствовал Мельников сравнительно недолго (1839-1846). На первых порах он с юношеским увлечением стремился ввести в препод авание подлинную научность; в своих отношениях с учащимися он хотел след овать наиболее прогрессивным педагогическим идеям того времени и увле кал тех немногих, кто сам стремился к знаниям (в их числе – К.Н. Бестужев-Рю мин, с которым Мельников всю жизнь сохранял добрые отношения). Но в этих св оих стремлениях он оказался одиноким. Тогдашние гимназические препода ватели большей частью были людьми малообразованными и равнодушными. “В гимназии, - вспоминал позднее Мельников, - то есть в обществе учителей, я бы л почти лишним человеком. В это время директор, инспектор и многие учител я были из семинаристов старого покроя, несносные в классе, дравшие и бивш ие учеников нещадно (каждую субботу была “недельная расправа”, и много р озог изводилось) и низкопоклонничавшие не только перед высшими чинами г убернской администрации, но и перед советниками”, - то есть перед мелкой ч иновничьей сошкой. Но взаимная неприязнь между Мельниковым и его сослуж ивцами обусловливалась не только различием в педагогических взглядах и приемах. Большинство преподавателей гимназии в своих литературных вк усах и политических убеждениях было крайне реакционно. “Пушкин, по их мн ению,— писал Мельников,— пустомеля, не имеющий изящного вкуса, и притом вольнодумец, Лермонтов — мальчишка, которому необходимы розги. Гоголь — сальный марака, а Белинский — сумасшедший человек, который сам не зна ет, что пишет” [Еремин, 1976, с. 7-8]. В годы учительства Мельников был библиотекарем гимназ ии, правителем дел Нижегородского статистического комитета, членом тюр емного комитета, преподавал историю в училище для детей канцелярии. Перв ая публикация – “Дорожные записки на пути из Тамбовской губернии в Сиби рь”, девять очерков по истории и экономике края от Саратовской пустыни д о Перми. В Нижнем Новгороде Павел Иванович сблизился с В.И. Далем и архиепи скопом Иаковом – знатоком раскола. Занимался по преимуществу методиче ским изучением истории, статистики и археологии, разбором архивов, котор ых до него никто не касался; начал ряд исторических трудов, ни один из них не закончил: “История Владимиро-Суздальского княжества” (отрывок — “От ечественные записки”, 1840, № 7), “Империя и варвары” (отрывок, “Литературная г азета”, 1840, № 61), “Персия при Сасанидах” (отрывок, “Литературная газета”, 1840, № 103); переводил Краледворскую рукопись и чешскую грамматику. В 1839 на славяно фильской почве подружился с графом Д. Н. Толстым (в то время директором Ниж егородской ярмарки), который разделял интерес Мельникова к расколу и учи л его польскому языку (Мельников перевел стихотворение А. Мицкевича “Вел икий художник” — “Литературная газета”, 1840, 10 июля) [Шешунова, 1994, с. 578]. В 1839 году в Петербурге начал выходить обновленный журна л “Отечественные записки”, издатели которого — А. А. Краевский и В. Ф. Одое вский — не уставали напоминать о своей былой близости к Пушкину и о свое й решимости бороться против Булгарина и его союзников — Н. И. Греча, состо явшего так же, как и Булгарин, в связи с тайной полицией, и О. И. Сенковского — ловкого, но беспринципного журналиста и критика, редактировавшего то гда самый распространенный журнал — “Библиотека для чтения”. Именно в “ Отечественных записках” Мельников и напечатал в 1839 году свое первое прои зведение — “Дорожные записки”. Он сотрудничал в “Отечественных записк ах” вплоть до 1844 года, то есть как раз в те годы, когда этот журнал под руково дством Белинского стал трибуной революционной мысли. Литературные взгляды Мельникова формировались в пере ходный период от романтизма к реализму. Это оказало определенное влияни е на замысел первого крупного беллетристического произведения Мельник ова — его романа “Торин”, который состоял из пяти очерков и рассказов: “З везда Троеславля”, “Новый исправник”, “Ивановская красавица”, “Заочная любовь” и “Он ли это?”. В этих рассказах описана провинциальная жизнь в гу бернских городах, а в эпилоге — жизнь в деревне. Все рассказы рисуют сати рическую картину нравов и выдают “невыносимое” подражание Н. В. Гоголю [А ннинский, 1988, с. 198]. Вскоре Павел Иванович писал брату: “Никогда не прощу себе, что я напечатал такую гадость” [Шешунова, 1994, с. 579], однако в1858 использовал нек оторые сюжетные элементы этой публикации в рассказе “Именинный пирог” ( “Русский вестник”, № 2). Работая над “Ториным”, писатель боялся “первым опытом сделать промах” и, убедившись в неудаче, на 12 лет оставил беллетристику, с осредоточившись на служебной карьере [Шешунова, 1994, с. 580]. С 1841 Мельников — корреспондент Археологической комисс ии; в 1843 произвел изыскания о потомстве К. Минина и впервые обнаружил его по лное имя. С 1846 член Русского географического общества, с 1847 член-корреспонд ент Общества сельского хозяйства. В 1845 Мельников по приглашению Нижегоро дского губернатора князя М. А. Урусова принял редакцию неофициальной час ти “Нижегородских губернских ведомостей, где проработал до 1850 года. Среди сотрудников были: М. В. Авдеев и В. А. Соллогуб, однако, по признанию писател я первые девять месяцев — от “первого слова до последнего”, а далее “две трети газеты были им писаны...”. В основном это были исторические и этногра фические очерки краеведческого характера, которые Мельников не подпис ывал (о Нижнем Новгороде в “смутное время”, о Нижегородской ярмарке и то му подобное) [Шешунова, 1994, с. 580]. Под статьей “Концерты на Нижегородском театре” (1850, № 17) вп ервые появился придуманный В. И. Далем псевдоним “Печерский”, так как Пав ел Иванович жил на Печерской улице. В 1847 М. с успехом читал бесплатные лекции по истории. По во споминаниям современников, умел “сильно действовать на слушателей” (от предводителя дворянства до семинаристов) и возбудить в них “сочувствие к истории края”, которое старался сделать достоянием общественного соз нания [Мещеряков, 1977, с. 8]. С 1841 по 1848 годы был женат на дочери арзамасского помещика Лидии Николаевне Белокопытовой. Все 7 детей от этого брака умерли во млад енчестве, затем последовала и смерть болезненной жены, годами не покидав шей комнаты. В годы вдовства Мельников “считался блестящим кавалером”, н о с репутацией “не вполне безукоризненной” из-за “клубных похождений” [Ш ешунова, 1994, с. 580]. Поэтому, когда Павел Иванович на маскараде, в костюме восто чного мага, посватался к шестнадцатилетней красавице Елене Андреевне Р убинской (сироте, воспитанной прадедом-немцем в лютеранском духе), в горо де поднялась “целая буря”. Невесту отправили в монастырь, где подвергли длительным увещаниям, не поколебавшим, однако, ее решимости выйти за Мел ьникова. В 1852 писатель писал ей: “Я честолюбив, но брошу в грязь всевозможну ю почесть и славу; я горд, но готов поклониться негодяю, если б от этого зав исело наше соединение” [Шешунова, 1994, с. 580]. В 1853 отец Н. А. Добролюбова обвенчал Рубинскую с Мельниковым в ее нижегородском имении Ляхово. Шаферами были , со слов Елены Андреевны, “граф Соллогуб... и Аксаков” [Шешунова, 1994, с. 580]. От эт ого брака было три сына: старший, Андрей — археолог, этнограф, биограф Мел ьникова и три дочери. Мать внушала детям “безграничное благоговение к от цу и его делу”, которое испытывала сама, и была “невидимым рычагом” и нрав ственной опорой писателя. Он так же горячо любил жену и делился с ней всем и мыслями [Шешунова, 1994, с. 580]. Известно, что склонность к художественному творчеству у Мельникова обнаружилась довольно рано. Однако с детских лет с ней сопе рничал глубокий его интерес к истории. Будучи учителем нижегородской ги мназии, Мельников начал изучение истории своего родного города. Он много работал в местных архивах, и это вскоре принесло ему известность в учены х кругах Петербурга и Москвы. Эти историко-краеведческие занятия и возбу дили его интерес к “расколу”, поскольку в Нижегородской губернии староо брядцы составляли тогда весьма значительную и в известной степени влия тельную часть населения. Первые шаги в изучении “раскола”, как очень важного и св оеобразного явления русской жизни, в значительной степени облегчались для Мельникова тем, что он многое в нравах и обычаях старообрядцев знал е ще с детских лет. Но по мере овладения материалом он все больше и больше уб еждался, что одного знания быта явно недостаточно. Больше того, сам этот б ыт не мог быть осмыслен без знания истории возникновения и развития “рас кола”, без понимания того, какое место в общественной и политической жиз ни России занимает старообрядчество в целом. Все эти вопросы в то время б ыли еще мало освещены, а то и преднамеренно затемнены и фальсифицированы официальными историками православной церкви. Мельников принялся штудировать официальную церковну ю и старообрядческую догматику, историю возникновения и развития “раск ола”, знакомился с многочисленными правительственными мерами “пресече ния” его. Он разыскивал почитаемые старообрядцами старопечатные и руко писные книги, записывал и запоминал многочисленные старообрядческие п редания и легенды... К концу сороковых годов он был уже одним из самых изве стных знатоков старообрядчества. И эта его известность оказала на всю да льнейшую жизнь Мельникова огромное влияние. Дело в том, что его обширной осведомленностью в старооб рядческой жизни заинтересовались прежде всего власти. В 1847 году Мельнико в стал чиновником особых поручений при нижегородском генерал-губернат оре. Занимался он почти исключительно старообрядческими делами: выявля л и подсчитывал тайных “раскольников”, разыскивал беглых старообрядче ских попов, “зорил” скиты, вел с начетчиками старообрядчества догматиче ские диспуты и т. п. Эта энергичная деятельность нижегородского чиновник а вскоре была замечена и в Петербурге, по протекции Даля Мельников начин ает выполнять не только поручения местного начальства, но и задания мини стра внутренних дел и даже “высочайшие” повеления [Еремин, 1976, с. 7-8]. В судьбе Мельникова произошел значительный по своим п оследствиям поворот: на долгие годы вступил он в круг царских чиновников . Если внимательно присмотреться к чиновничьей деятельности Мельников а, то нельзя не заметить в ней какой-то наивности, чего-то такого, что можно было бы назвать административным донкихотством. Он действовал не как ис полнитель, которому приказали, а с каким-то особым рвением, инициативно. О днако этим своим необыкновенным усердием он достигал результатов на пе рвый взгляд весьма неожиданных: лишь очень немногие из высших начальник ов одобрительно относились к его служебным подвигам. Эти взгляды предопределили и его отношение к “расколу ”, который, как он совершенно искренне думал, был плодом крайнего невежес тва и самой несусветной дикости. Догматика и традиции “раскола” отгород или большие массы народа не только от элементарных завоеваний цивилиза ции (старообрядцы избегали обращаться к помощи врачей, даже в первой пол овине XIX века они считали картошку чертовым яблоком, им запрещено было пит ь чай и т. п.), но и от всего, в чем выражалась поэзия народной жизни: “мирские ” песни, хороводы и пляски почитались в старообрядческой среде за велики й грех. Старообрядчество как общественное явление — это воплощенный за стой — таков был для Мельникова главный итог его исследований и разыска ний. Однако благодаря стараниям старообрядцев сохранилис ь для истории многие древние рукописи, книги, замечательные по своей худ ожественности иконы, утварь и т.п. Мельников это превосходно понимал, но е го чисто просветительская ненависть к темной, суровой догматике “раско ла” была так сильна, что только из-за присутствия ее элементов он, прирожд енный художник, не сумел оценить такого исключительного по своей художе ственной силе памятника старообрядческой старины, как “Житие протопоп а Аввакума, им самим написанное” [Еремин, 1976, с. 14-15]. Свои взгляды на “раскол” Мельников изложил в монумент альном “Отчете о современном состоянии раскола в Нижегородской губерн ии”, написанном по заданию министра внутренних дел (1855 г.). В этом документе рельефно выразилась двойственность положения Мельникова — ученого чи новника и просветителя. Почти десятилетняя служба не могла не повлиять н а него. “Отчет” представляет собою типический образец чиновничьей “дип ломатии”, главным оружием которой были верноподданнические заверения. Сообразуясь с официальной политикой, Мельников писал в этом документе, ч то старообрядчество представляет силу, препятствующую “благодетельны м видам” правительства, что в случае международных конфликтов “расколь ники” могут оказать поддержку тому иноземному государству, которое поо бещает им свободу вероисповедания. Правда, сколько-нибудь убедительных доказательств, подтверждающих эти положения, он, в сущности, не привел. Но главное в “Отчете” не в обосновании правительствен ного взгляда на “раскол”. Сквозь официальную фразеологию этого докумен та явственно проступает мысль Мельникова-просветителя о том, что “раско л” — это одно из тяжких зол народной жизни. Развивая эту мысль, он смело н ельзя забывать, что “Отчет” составлялся в последние годы царствования Н иколая I высказал соображения и выводы большой обличительной силы. По мн ению Мельникова, на отношении к “расколу” ярче всего проявлялись против оречия внутриполитической жизни России. В сущности, полулегальный граж данский быт старообрядцев создавал благодатную почву для всякого рода злоупотреблений. Чиновничество беззастенчиво грабило старообрядцев и менно на том основании, что их верования были вне закона. Православный по п вымогал с них обильную дань только за то, что не доносил начальству об их приверженности к “расколу”. Многие помещики “покровительствовали” ст арообрядцам лишь потому, что те отплачивали “благодетелю” “примерным” оброком. Богатые старообрядцы поддерживали традиции “раскола”, чтобы с подручнее было обделывать свои торговые и промышленные дела, как правил о, отнюдь не безгрешные [Еремин, 1976, с. 15]. Таким образом, главные правящие силы России на деле был и заинтересованы в существовании “раскола”, но именно полулегальном су ществовании. В николаевские времена нечего было и думать о полной легали зации “раскола” — Мельников это хорошо понимал. Он искренне был убежден , что для того, чтобы защитить подлинные человеческие интересы массы ста рообрядцев, необходимо было подавить “раскол” силами правительства и п равославной церкви. После представления “Отчета” служебная карьера Мельн икова, по существу, окончилась. Правда, он состоял при министерстве еще ок оло десяти лет, но важные дела ему теперь поручали редко, чинами явно обхо дили. Мельников не мог не понимать причин такой “немилости” [Еремин, 1976, с. 16]. Утопическая вера в просветительную миссию самодержавного правительст ва получила сильный удар. Но богатый опыт чиновничьей службы не пропал д аром. Именно в эти годы родился самобытный писатель Андрей Печерский. В. И. Даль, которого Мельников считал “первостепенным зн атоком русского быта”, по-прежнему не оставлял писателя поддержкой и сов етами. Рассказом “Красильниковы” Мельников как бы заново нач инал свой творческий путь. Он тогда все еще сомневался в своих писательс ких способностях. Понадобилось одобрение В. И. Даля, чтобы Мельников реши лся отослать это свое произведение в печать. Успех рассказа превзошел са мые смелые надежды. Критики того времени говорили о нем как о незаурядно м явлении литературы. Некрасовский “Современник” — в те глухие годы сам ый последовательный защитник реализма,— заключая свой отзыв, писал: “По верности действительности, по меткости и по силе впечатления этот расск аз может быть поставлен наряду только с лучшими произведениями”. Произв едения, с которыми критик мысленно сопоставлял рассказ Печерского, здес ь не названы, но безоговорочная решительность тона побуждала читателей вспомнить имена самых крупных русских писателей. Красильниковы” — пер вое художественное произведение где писатель показал себя знатоком на родной жизни и быта; здесь проявились такие специфические черты его твор ческой манеры, как склонность к использованию личных наблюдений и ярко в ыраженный этнографизм. Критика отметила “необыкновенное умение владет ь чистым русским языком” и “необыкновенную наблюдательность”; И. И. Пана ев поставил рассказ в первый ряд литературы (“Современник”, 1852, № 5) [Шешунов а, 1994, с. 580]. Успех “Красильниковых” открывал перед Мельниковым ши рокую дорогу в литературу. Будучи весной 1852 года в Петербурге, Мельников у бедился в этом. “Красильниковых” читают нарасхват,— сообщил он в одном из своих тогдашних писем.— Панаев задал мне обед; вместо 50 рублей за лист, которые дает Погодин, предлагает 75 рублей серебром за лист” [Шешунова, 1994, с . 580]. Казалось бы, теперь он мог писать и писать. Но в его литературной работе наступил еще один, почти пятилетний перерыв. Почему же он не воспользова лся обстоятельствами, как будто бы так счастливо сложившимися для него? В только что цитированном письме есть фраза, содержаща я исчерпывающий ответ на этот вопрос. Рассказав о будущих гонорарах, Мел ьников написал следующее: “Если не запретят писать, надобно будет воспол ьзоваться этим выгодным предложением”. Если не запретят писать... В никол аевские времена такого рода запреты не были редкостью. “История нашей ли тературы, - писал Герцен в 1850 году,— это или мартиролог, или реестр каторги ” [Еремин, 1976, с. 18]. Когда Мельников писал горькие слова о возможном запре те, у всех еще была в памяти буря, разразившаяся над А. Н. Островским после н апечатания пьесы “Свои люди — сочтемся”: попечитель московского учебн ого округа “вразумлял” великого драматурга, а полиция следила за каждым его шагом — по прямому приказу царя. Как раз в 1852 году Тургенев после выход а в свет его “Записок охотника” был посажен на съезжую, а потом сослан в де ревню. “Красильниковы” произвели большое впечатление не тол ько на читателей, но и на тех, “кому ведать надлежало”. “Быть может, до вас д ойдут слухи о том, что я арестован,— предупреждал Мельников своего адре сата в том же письме.— Повесть “Красильниковы” имела сильный успех, но ц ензура, говорят, возопияла и послала в Москву узнать, кто такой “Печерски й”... Если это справедливо, без неприятностей не обойдется: здесь то и дело литераторы на гауптвахте сидят. Авось и пройдет!” Но авось не выручил: вед ь Мельников был чиновник — лицо перед высшим начальством сугубо поднев ольное [Еремин, 1976, с. 18]. Почему же власть имущие так всполошились? Тема рассказа как будто бы чисто бытовая. Но разрешалас ь она на таком жизненном материале — быт купечества, который в то время с ам по себе был политически актуален. Гоголь бросил на купца презрительно -насмешливый взор. Но его купцы еще старозаветной породы. Они еще и сами не перестали считать себя холопами; даже с начальством средней руки они бы ли почтительны и уступчивы и осмеливались только разве жаловаться, да и то лишь в крайних случаях. Русский купец и промышленник середины XIX столет ия был уже не таков. Вышедший из числа оборотистых мужиков или плутоваты х и услужливых приказчиков, он все смелее и напористее претендовал на по ложение нового хозяина жизни. И самодержавие сочувственно относилось к этим претензиям. К такому купцу русские писатели тогда только еще начина ли присматриваться. Самсон Силыч Большов стоял в тогдашней литературе п очти в полном одиночестве. Корнила Егорыч — человек того же разбора, что и Большов . Но в мельниковском герое перед нами новое качество: он, если можно так пр о него сказать, мыслит более крупными категориями, он “политик”. Говоря о бестолковости чиновничьей статистики, Корнила Егорыч в то же время имее т в виду всю государственную экономию; он толкует не просто о нравах и стр емлениях купеческой молодежи самих по себе, а о смысле и пользе просвеще ния вообще. И все это самоуверенно, ни на минуту не сомневаясь в собственн ом превосходстве над собеседником. На первый взгляд может показаться, что Мельников в чем-т о разделяет мнения старшего Красильникова и даже чуть ли не сочувствует ему. В речах Корнилы Егорыча о несуразице казенных умозаключений есть яв ный резон. Но ведь чиновники и на самом деле действуют так бессмысленно и нелепо, что нетрудно заметить это. За “критиканством” Корнилы Егорыча яв но чувствуется полное его равнодушие и к интересам государства и к народ ной участи. С полной заинтересованностью он требует только одного: чтобы наживе не препятствовали, чтобы его “сноровке” дали полную волю. Безмер ной жадностью к деньгам погубил он и своего талантливого сына Дмитрия. К орнила Егорыч — опять-таки только ради красного словца — уверяет, будт о приданое он не ценит; на самом-то деле он не может скрыть своей досады, чт о Дмитрий не захотел жениться на дочке какого-нибудь мильонщика. Потому- то так и ненавистно Корниле Егорычу просвещение, что оно неразлучно с че ловечностью, что по самой своей сущности оно враждебно религии барыша. В этом рассказе впервые выразились взгляды Мельникова на нового хозяина жизни, взгляды, которым он не изменял до конца своих дне й. Конечно, Корнилы Егорычи — это сила. Но сила бесчеловечная, антинародн ая, сила тем более страшная, что ей покровительствуют власти, и поэтому пр и всей ее жестокости она безнаказанна. “Красильниковы” были не только важнейшей вехой в лите ратурной деятельности, но и во всем общественном поведении Мельникова. После смерти царя был несколько ослаблен и цензурный г нет. Передовые русские писатели не замедлили воспользоваться этим. В 1856 г оду вышли в свет две книги, обозначившие новую эпоху в литературе: сборни к стихов Н. А. Некрасова, открывавшийся стихотворением “Поэт и гражданин ”, в котором звучал почти открытый призыв идти на бой против самодержави я и крепостничества, и “Губернские очерки” М. Е. Салтыкова-Щедрина, потряс шие читателей горькой правдой о нравах той огромной корпорации разных с лужебных воров и грабителей, о которой писал незадолго до своей кончины Белинский в знаменитом письме к Гоголю. В рядах передовых писателей выступил и Мельников. Ему н е пришлось долго размышлять над тем, что произошло в стране и чего ждет об щество от литературы. В 1856— 1857 годах — всего лишь за один год с небольшим — он напечатал целую серию произведений, которые если и не были целиком на писаны, то уж во всяком случае обстоятельно обдуманы еще в николаевские времена. “Дедушка Поликарп”, “Поярков”, “Медвежий угол”, “Непременный” — во всех этих рассказах Печерского предстали перед читателем во всей с воей безобразной и цинической наготе порядки и нравы, господствовавшие в самодержавно-чиновничьем государстве. Рассказы насыщены нижегородск ими впечатлениями и посвящены негативным явлениям дореформенной жизни (взяточничеству чиновников, бесправию крестьян и т. п.). Генетически расск азы связаны с натуральной школой, творчеством Гоголя и Даля; для них хара ктерны: подробное воспроизведение уездного быта, очерковая точность, за частую документальность. За “Медвежий угол” глава путейного ведомства подал на Мельникова жалобу Александру II, на что царь ответил: “Верно, Мель ников лучше вас знает, что у вас делается” [Шушунова, 1994, с. 581]. В 1858 цензура запретила отдельные издания рассказов. В то м же году, по свидетельству Салтыкова-Щедрина, министр внутренних дел пр извал к себе Мельникова и потребовал, чтобы тот не писал в журналах. В названных выше рассказах Андрей Печерский не изменя ет своей позиции занимательного и непритязательного рассказчика. Он, по- видимому, без каких-то важных целей повествует о людях и случаях, с которы ми ему пришлось сталкиваться во время его разъездов по медвежьим углам — по всем этим Рожновым, Чубаровым, Бобылевым. Истинные “герои” всех эти х рассказов — уездные или губернские чиновники различных рангов— от к акого-нибудь исправника или станового до управляющего казенной пала- то й. В среде этих людей властвуют законы разбойничьей шайки. Грабительство для них — дело заурядное и естественное: брать бери, не задумываясь, толь ко знай, с кем и когда поделиться добычей. Сборник “Рассказы А. Печерского” вышел только в 1876, давно утратив актуальность. Однако в контексте 1850-х годов именно эти рассказы, п о мнению критики, выдвинули имя Мельникова в первые ряды литературы. Пуб лицисты “Современника” видели в нем обличителя и стремились переманит ь из “Русского вестника”. Н. Г. Чернышевский находил, что в “Пояркове” Мельников п роявил больший талант, чем М. Е. Салтыков-Щедрин, и “должен быть причислен к даровитейшим нашим рассказчикам”. Имена Мельникова и Салтыкова-Щедри на становятся неразлучны как эмблема “новой литературы”, оттеснившей “ изящную словесность” [Шешунова, 1994, с. 581]. Л. Н. Толстой писал в 1857 В. П. Боткину и И. С. Тургеневу: Некрас ов и Панаев “сыплют золото Мельникову и Салтыкову”, в то время как “все на ши старые знакомые и ваш покорный слуга... имеют вид оплеванных”. П. В. Аннен ков замечал, что такого рода “повествователи, как Щедрин и Печерский, обя заны подбавлять каждый раз жизненной мерзости ... для успеха” Сам Мельник ов заметил в дневнике 22— 31 марта 1858: “Я с Салтыковым по одной дорожке иду: чт о Щедрину, то и Печерскому”. При этом М. Е. Салтыков-Щедрин оценивал расска зы Мельникова как “псевдонародные... ухарские” [Шешунова, 1994, с. 581]. Своим лучшим произведением Мельников долго считал пов есть “Старые годы” (“Русский Вестник”, 1857, № 7). В основе повести — восторжен ный рассказ старого слуги о буйствах и злодействах барина-самодура XVIII ве ка. В “Старых годах” Мельников высказал, в сущности, все, что он думал о рус ском дворянстве. В других его произведениях о дворянской жизни только ра звивались и в чем-то дополнялись идеи, впервые высказанные в этой повест и. Повесть “Старые годы” была напечатана как раз в то врем я, когда все больше и больше обострялась борьба вокруг крестьянского воп роса. Защитники крепостничества, отстаивая свои “права” на владение соб ственностью, а явной несостоятельностью юридических и экономических д оводов с удвоенной настойчивостью принялись оживлять старую легенду о б исторических заслугах всего дворянства перед русским государством, п еред русской культурой. Вспоминали имена “птенцов гнезда Петрова”, “екатерини нских орлов”, героев Отечественной войны 1812 года и заслуги этих людей при писывали всему дворянству. Передовая русская литература противопостав ила этим легендам правду о крепостническом дворянстве. В те годы появили сь новые, наиболее беспощадные антидворянские стихи Н. А. Некрасова; И. А. Г ончаров напечатал “Обломова”, а Н. А. Добролюбов разъяснил общественное значение этого романа. Некрасов в своей “Железной дороге”, А. Н. Островски й в исторических драмах, несколько позднее Лев Толстой в “Войне и мире” п оказали великую роль народа в защите родной страны и в созидании всех ее богатств — народа, а не дворянства. “Старые годы” написаны в иной тональности, чем рассказ ы Мельникова о чиновниках. Там господствует иронический тон, здесь — са ркастический. Большая часть мельниковских чиновников — мелкая сошка, н ад которой в те годы потешались и на которую хотели свалить все беды и неу стройства даже самые закоренелые ретрограды. Мельников обличал не стол ько их самих, сколько бюрократическую систему в целом. Князь Заборовский как личность — тоже совершеннейшее ничтожество, но в его руках сосредо точена огромная, самостоятельная, в сущности, почти неограниченная влас ть. В его карьере, в его привычках и желаниях, во всей его бесчеловечно-жес токой и чудовищно-бессмысленной жизни воплотилась норма дворянского б ытия — от царских палат до мелкопоместной усадьбы. Князь Алексей Юрьеви ч был заметной фигурой при дворе. Там он прошел великолепную школу и тира нии и холуйства. В своем Заборье он просто установил обычаи и нравы, госпо дствовавшие при дворе. Потому-то главным образом все местные дворяне в э тих обычаях и не видели ничего преступного. Мелко- и среднепоместные пос пешили определиться в приживальщики со всеми “приличными” этому звани ю преимуществами и обязанностями, а губернатор и предводитель дворянст ва почитали за честь быть приглашенными к княжескому столу. Для них Забо ровский — образцовый барин; любой из окружающего его “шляхетства” пост упал бы в точности так же, если бы имел такое богатство и такие связи. Поэт ому преступления князя Заборовского не исключение; они прямое следстви е того положения, которое занимали русские дворяне в обществе. Повесть П. И. Мельникова сразу привлекла сочувственное внимание демократических кругов. Некрасов сообщил о ней Тургеневу как о первостепенной литературной новости: “В “Русском вестнике”... появилась большая повесть Печерского “Старые годы”... интерес сильный и смелость н ебывалая. Выведен крупный русский барин во всей ширине и безобразии стар ой русской жизни — злодействующий над своими подвластными, закладываю щий в стену людей...” И этот злодей, продолжал Некрасов, “всю жизнь пользов ался покровительством законов и достиг “степеней известных”. Здесь пре жде всего необходимо обратить внимание на мысль о “смелости небывалой” [ Некрасов, 1952, т. X, с. 355]. После этого Мельников ненадолго перешел в усердно зва вший его “Современник”, где опубликовал “Бабушкины россказни” — расск азывающие о быте и нравах 18 века (1858, № 8,10). “Бабушкины россказни”, — это нечто вроде варианта “Старых годов”, исполненного в обычной для Мельникова ир онической манере. Главная героиня - Прасковья Петровна Печерская, хоть и не очень богатая дворянка, была, однако, своим человеком и в верхнем губер нском и в придворном кругах, а ее мораль, ее взгляды на жизненные ценности ничем не отличаются от взглядов темного княжеского холопа Прокофьича. Есть в “Бабушкиных россказнях” как будто бы проходной, но на самом деле весьма многозначительный диалог о “бесподобном” франц узском короле — Людовике XVI, который всегда с таким глубоким уважением и с такой почтительностью говорил о Екатерине II и которого “tue” на эшафоте. К онечно же, Мельников смотрел на это историческое событие иначе, чем бабу шка Андрея Печерского, и напомнил он о нем неспроста. Общественная борьб а, развернувшаяся в те годы в России, могла, по его убеждению, привести к те м же, что и во Франции конца XVIII века, последствиям, если единомышленники ба бушки будут упорствовать в защите своих привилегий. В 50— 60 годах с наибольшей силой и резкостью обнаружилас ь противоречивость мировоззрения Мельникова. Он был убежден в необходи мости и неизбежности переустройства общественных порядков в России. Од нако, кроме правительства, он не видел в России иной силы, которая могла бы возглавить и осуществить дело такого переустройства Все надежды возлагались на царя. Но эти надежды были шат кими. “Темная партия сетьми опутывает государя. Доброго что-то не предве щает настоящее”, — писал Мельников в своем дневнике за 1858 год. Для его тогд ашних настроений чрезвычайно характерна дневниковая запись от 22 марта 1858 года: “...Встретился с Сергеем Васильевичем Шереметьевым и ходил с ним п о Невскому и по Литейной более двух часов... Он, разумеется, против освобож дения... Шереметьев сказал, между прочим, что еще будут перемены в этом дел е, но какие, не говорил. Он в связях и родстве с великими мира сего и, конечно , говорит не без основания. Что же это будет? Народу обещали свободу, назна чили срок и правила; народ ждет; везде тихо, спокойно, несравненно спокойн ее, чем прежде, и вдруг, если Шереметьев правду говорит, пойдет дело в оття жку. Таких дел откладывать нельзя, а то, чего доброго, и за топоры примутся ” [Еремин, 1976, с. 19]. Хотя Мельников никогда не считал себя единомышленнико м либералов 50— 60-х годов, его позиция в общественной борьбе того времени в главном и существенном совпадала с их позицией. Однако было бы ошибочно думать, что Мельников теперь отказался от своих просветительских убежд ений. Они неизбежно прорывались в его действиях и поступках. И это хорошо понимали вчерашние его противники: ревностные охранители самодержавно -крепостнического режима не могли забыть и простить рассказов и повесте й Печерского и не считали Мельникова “своим человеком”. Да он и сам в эти г оды был далек от уверенности в правоте своей общественной позиции. Тольк о этим и можно объяснить новое, третье молчание Мельникова-беллетриста, на этот раз продолжавшееся около восьми лет (1860— 1868 гг.). Написанная почти одновременно с “Бабушкиными россказ нями”, повесть “Гриша” (“Современник”, 1861, № 3) — о юноше-старообрядце, алчущ ем подвигов и ставшем во имя святости соучастником преступления. Повест ь П. И. Мельникова носит подзаголовок “из раскольничьего быта”, но, безусл овно, она выходит за рамки бытописания. Подчас творчество Печерского вос принимается только в этом аспекте, а глубина духовных исканий и художест венная самобытность писателя остается в тени. Героем повести становится мальчик-сирота Гриша, взяты й в дом богатой добродетельной вдовы, которая исповедует старую веру, вз ят для того, чтобы служить странникам, находящим приют у вдовы. Весь Божий мир проходит перед героем, разнообразные люди появляются в его келейке. Это и девушка Дуняша, которая пытается искусить юного героя, и два странн ика Мардарий и Варлаам, грешные люди, мечты которых состоят в том, чтобы сл адко поесть да попить. Но для Гриши встреча с земным, грешным миром пробуж дает особые мысли и чувства: “Где же правая вера, где истинное учение Хрис тово?” — задает герой вопрос [Прокофьева, 1999, с. 21-22]. Наконец перед Гришей появляется настоящий праведник, старец Досифей. Внешний облик этого героя нарисован в иконографической традиции, он высок, сгорблен, пожелтевшие волосы всклокоченными прядями висят из-под шапочки, его протоптанные корцовые лапти говорят о том, что п ришел Досифей издалека. Но Досифею не удается передать Грише свои человечные п редставления о жизни, его убеждения остались не поняты героем. “"Сам Госп одь да просветит ум твой и да очистит сердце твое любовью", — сказал старе ц заклинавшему бесов келейнику и тихо вышел из кельи” [Мельников, 1960, с. 154]. Последний сюжетный поворот повести — это появление н ового гостя, который губит душу отшельника, заставляет его совершить пре ступление, якобы во имя веры. В повести речь идет не только о сцене из раск ольничьего быта, но и о гибели человеческой души, добро и зло сражаются за человеческую душу, зло в данном случае побеждает, и человек оказывается не в силах распознать истинное и ложное. В этой повести русская душа предстает как “слепой Самс он, которого первый встречный может привести к обрыву” [Прокофьева, 1999, с. 24]. Тема религиозных исканий народа, интерес к противореч иям народного характера (например, равная склонность и к аскетизму, и к по луязыческой обрядовости), широкое обращение к фольклору (в том числе к ни жегородским легендам) делают эту повесть преддверием его романов, где на званные особенности получили последующее развитие. Не случайно Н. С. Лесков из всего творчества Мельникова выделял имен но эту повесть, называя ее лучшим произведением писателя. В министерстве его держали подальше от дел, в которых он больше всего был осведомлен и заинтересован. Тогда он решил заняться пу блицистикой и в 1859 году стал совместно с Артемьевым издавать газету “Русс кий дневник”, где из авторских публикаций Мельникова интерес представл яют рассказ “На станции” (№ 21) и незаконченная повесть “Заузольцы”, котора я впоследствии стала прообразом романа “В лесах” (7, 14, 21, 24, 28 июня). Успех, которого писатель добился в “Нижегородских губ ернских ведомостях”, не повторился: газета привлекла всего 1518 подписчико в; после ее прекращения Мельников остался в долгах. Полуофициозный харак тер этого издания предопределил полный его неуспех у читателей: оно пере стало выходить, даже не дотянув до конца года. После закрытия “Русского д невника” он некоторое время сотрудничал в консервативной газете “Севе рная пчела”, куда вошел в число его сотрудников по предложению владельца и редактора “Северной пчелы” П. С. Усова. Мельников здесь среди прочего оп убликовал рецензию на “Грозу” А. Н. Островского, где, соглашаясь с добролю бовской концепцией “темного царства”, выступал против “нелепой татарс ко-византийской патриархальности”, утверждая, что “Домострой” - наследи е чужеземного ига, что семейство Кабановых с его формалистическим подхо дом к духовной жизни — раскольничье (1860, 22— 23 февраля). Не оставлял Мельников и своих штудий по истории раскол а, руководствуясь прежде всего необходимостью обобщать и “сообщать о не м факты и факты” (“Исторический вестник”, 1884, № И, с. 340). Он создает: “Письма о ра сколе” (“Северная пчела”, 1862, 5, 8,10,11,15,16 января; благодарственный отзыв епископ а Нектария (“Исторический вестник”, 1884, № И, с. 340), “Старообрядческие архиере и” (“Русский вестник”, 1863, № 4— 6), “Исторические очерки поповщины”, (“Русский вестник”, 1864, № 5; 1866, № 5, 9; 1867, № 2). Попутно он занялся исследованием нетрадиционны х вероучений, в частности хлыстовского. По этому поводу написаны: “Тайны е секты” (“Русский вестник”, 1868, № 5), “Белые голуби” (“Русский вестник”, 1869, № 3, 5). Все эти научные материалы послужили затем писателю в работе над дилогие й “В лесах” и “На горах”. На “частную” журнальную деятельность Мельникова мини стерское начальство смотрело косо. Чтобы взять “перо” Мельникова под св ой полный контроль, министр внутренних дел Валуев назначил его редактор ом отдела внутренней жизни правительственной газеты “Северная почта”. Но и на поприще официальной публицистики он продержался недолго: выясни лась непригодность Мельникова на роль послушного пересказчика “идей” и указаний Валуева [Шешунова, 1994, с. 581]. В 1866 году Мельников вышел в отставку, переселился в Москв у, где в 1868 поселился в доме Даля. Часто встречался с Писемским, который кон сультировался с ним по поводу романа “Масоны”, общался с В. И. Далем, В. Авер киевым, задумавшим в то время пьесу “Свадьба уходом” по мотивам “В лесах ” Мельникова (замысел не осуществился). В 1867 Павел Иванович редактировал о тдел внутренних дел в “Московских ведомостях” — вновь, как и в “Северно й почте”, неудачно: “он не был способен... к газетному труду” (“Исторически й вестник”, 1884, № 12). Потеряв эту должность Мельников, вынужден был кормить се мью литературным трудом и в 1868 начал по материалам “Заузольцев” повесть “ За Волгой” (“Русский вестник”, № 6, 7, 10, 12), которую переделал в роман “В лесах” ( “Русский вестник”, 1871— 75, отдельное издание — М., 1875; посвященное Александр у III). С этого времени писатель печатался только в “Русском вестнике”, хотя его переманивали в другие журналы. Роман имел у читателей большой успех. Мельников писал ж ене: “Меня честят, как лучшего современного писателя, и, что всего удивите льнее, разные фрейлины восхищаются моими сиволапыми мужиками и расколь ничьими монахинями... Даже в нигилистических лагерях про меня толкуют” — признают “в политическом отношении за неблагонадежного, даже нечест ного (это высокая похвала из их уст), но в отношении искусства первостепен ным талантом” [Шешунова, 1994, с. 581]. Министр народного просвещения предложил, дабы предотвратить упадок русского языка, учить ему детей по романам Мел ьникова. После празднования в 1874 году 35-летнего литературного юбилея писа тель пережил апогей славы. Известно даже, что П. М. Третьяков просил его позировать И. Н. Крамскому для с воей галереи. Затем Мельников уехал в Ляхово, где писал роман “На горах” (“ Русский вестник”, 1875— 1881; отд. изд. — М., 1881), публикация которого замедлилась из-за болезни, вызванной сидячим образом жизни: неделями Павел Иванович не выходил из дома, поглощенный книгами и рукописями, что привело к парал ичу. Утратив способность писать, Мельников диктовал жене заключительны е главы романа “На горах” и начало давно задуманного романа из жизни сем надцатого века — “Царица Настасья”, а в 1882 лишился дара речи. Дилогия “В лесах” и “На горах” — итог и вершина литерат урной деятельности Мельникова. Объектом художественного изображения в романах выступает семейно-бытовой уклад родных мест Мельникова; столь п олное отражение быта, нравов, экономического состояния, истории и этногр афии края позволило критике назвать дилогию эпопеей (“Московские ведом ости”, 1883, 19 февраля; “Русский вестник”, 1874, № 1, с. 355). Автор рисует ряд микроуклад ов (быт патриархального купца, промышленника-“европейца”, крестьянина, с вященника, рабочей артели, хлыстовской секты, женского скита, мужского м онастыря и т. д.), давая каждому подробное, иногда многостраничное описани е. Контрапункт дилогии — нетронутая старина скитов в соседстве с динами ческим становлением отечественной буржуазии. Нравственные проблемы пр едпринимательства и семейных отношений, религиозное и культурное сост ояние нижегородского края обрисованы в романах с эпическим спокойстви ем и научной дотошностью. “Пишет здесь Мельников и темноту раскольничью , и лицемерие, и легкие нравы скитниц, и всякого рода эксплуатацию слабых с ильными” (“Московские ведомости”, 1899, 21 августа), фиксируя при этом внимани е на живописной красочности быта. Наряду с привычкой к хищничеству и дес потизму автор усматривает в старообрядческом Заволжье религиозно-эсте тический идеал, русского народа, его непреходящее достояние. Построение романов лишено композиционного единства: к аждый из них объединяет группу сюжетов, связанных не только общими героя ми и сюжетными линиями, но прежде всего — образом рассказчика. Повество вание ведется от лица наивного сказителя Андрея Печерского, автор корре ктирует повествователя постраничными примечаниями. Использованный в д илогии богатый фольклорный материал — лирические и исторические песн и, легенды и сказки, предания, былички, пословицы и поговорки, величания и плачи — исключительно функционален: с его помощью автор передает внутр еннее состояние персонажей (что стимулирует развитие сюжета), верность н арода национальным традициям и неприятие нововведений. Демократический читатель 70-х годов сразу понял и принял его роман. А охранители устоев самодержавно-монархического строя хоть и поздно, но в конце концов догадались, какова подлинная тенденция этого п роизведения. Каждая новая глава книги “На горах” все больше убеждала изд ателя “Русского вестника” в антицерковной направленности всего романа . Ссылаясь на требования цензуры, Катков выбрасывал из рукописи целые эп изоды и даже главы. Мельников протестовал, даже намеревался прекратить п ечатание романа в “Русском вестнике”. Однако желание завершить публика цию основного своего произведения на страницах одного журнала застави ло его пойти на какие-то уступки. Дилогия “В лесах” и “На горах” была последним произвед ением П. И. Мельникова. Будучи уже неизлечимо болен, в 1881 году Мел ьников возвратился на постоянное жительство в родной Нижний Новгород; т ам он и умер— 1 февраля (старого стиля) 1883 года. Более века прошло с тех пор, как были написаны произведе ния Павла Ивановича Мельникова. Это такой срок, за который умирают и неко торые литературные величины. Наследие Мельникова живо и ценно по-прежне му, и если какая перемена произошла с ним, то только та, что бывает с крупны ми бытописателями: из беллетристов современности Мельников стал писат елем историческим. Все то, что описывал он, уже отошло в историю. Уже нет скит ов на том месте, где они стояли и где высились раскольнические часовни с в осьмиконечными крестами и стояли тихие кельи скитниц. Все это уже стоит в перспективе истории, все это “миновало”. Но Мельников жив и красочен, ин тересен и поэтичен, и назвать его имя – значит, проникнуться обаянием кр асивой русской старины, вспомнить умерший быт русского купечества. Немн огие из писателей сохраняют в истории такой цельный и своеобразный обли к. § 2. История со здания дилогии По своему духов ному складу Павел Иванович Мельников — писатель-однолюб. Таким был, нап ример, Грибоедов, всего себя вложивший в одну бессмертную пьесу. Такими б ыли поздние многие из менее славных, уходившие всецело в одну, ведомую им область жизни и не пытавшиеся черпать из незнакомых источников. Умственные симпатии и весь склад жизни, включительно д о избранного впоследствии рода службы, — устремили Мельникова в исслед ование русской старины и людей, живущих по старине, — в исследование рус ского сектантства. И Мельников вылил себя всего в свой капитальный труд — роман о людях, “взыскующих града грядущего” [Измайлов, 1909, с. 5]. История романа начинается с того момента, как П. И. Мельн иков начинает изучать сущность раскольничества. О раскольниках в XIX веке говорили и писали в основном в министерстве внутренних дел да в святейше м синоде. Историки и писатели не уделяли им много внимания. Первым глубокое и всестороннее освещение темы раскола в литературе дал П. И. Мельников. “В лесах” не просто повествование о жизн и скитов и связанного с ними купечества. Действие романа протекает в осо бой атмосфере, которая ведома была очень немногим, ибо все дела в скитах в ершились “келейно”, втайне от чужого глаза, хотя идеология и влияние ста рообрядческих общин распространялась от западных границ России до вос точных. Церковный раскол в России имел давние корни. Еще в XVI стол етии наметились первые разногласия между апологетами старинных, освящ енных традицией, обрядов и теми, кто не относился так рьяно к букве церков ных законов и догм. На первых порах эти разногласия еще не вылились в откр ытую борьбу. Только почти через сто лет в Москве возникает кружок, со стоящий из духовников высшего ранга. Они вновь и активнее, чем прежде, нач инают ратовать за “чистоту” вероучения, которая, по их мнению, была утрач ена (требование старинного двуперстного крестного знамения и исправле ния богослужебных книг по древним русским образцам),— фактически это бы л “протест против централизации церковной власти” [Измайлов, 1909, с. 5]. В скором времени “ревнители древлего благочестия” нач инают и между собой борьбу за власть. Ставленник царя патриарх Никон объ являет бывшего соратника, протопопа Аввакума, еретиком, упорствующим в с воих заблуждениях [Измайлов, 1909, с. 6]. 1654 год, в котором началась борьба между Аввакумом и Никон ом, положил начало движению, названному расколом. Из религиозного это дв ижение постепенно становится политическим, оппозиционным по отношению к централизации церкви и государства. К раскольникам примыкает значите льная часть крестьянства и мелкого городского люда. Для них старообрядч ество стало знаменем борьбы против усиления феодально-крепостническог о грета, причем темная масса верующих в незыблемость религиозных каноно в, но замечала, что, придерживаясь “древлего благочестия”, она замыкалас ь в пассивном сопротивлении власть имущим, проникалась идеями религиоз ного фанатизма. Спасаясь от преследования властей, раскольники бежали в леса Поволжья, в Сибирь, на Север и образовывали там свои изолированные поселения-общины. С течением времени раскольническое движение утрачива ет свой политический смысл и продолжает существовать в силу инерции. Ста рообрядческие организации “начиная с XIX века, предпринимали решительные шаги к тому, чтобы приспособиться к существовавшим тогда общественным у словиям, сблизиться с официальными властями, добиться равных прав с прав ославной церковью”. Мельников был прав, утверждая, что “раскол не на политик е висит, а на вере и привычке...” [Шешунова, 1994, с. 582]. Раскол, лишенный его враждебности к государственным у становлениям, которые некогда воспринимались старообрядцами как “анти христовых рук дело”, теперь не представлял угрозы царизму. Более того, ус тойчивость форм старообрядческого быта многими, в том числе Мельниковы м-Печерским, воспринималась сочувственно как проявление духовной само бытности, хранимой народом. Он начинает художественно осмысливать то, что доселе и зучал как историк. Замысел романа из жизни старообрядцев вызревал испод воль. Вначале он представлялся не слишком большим по объему. Еще в 1859 году в издаваемом им “Русском дневнике” писатель напечатал повесть “Заузоль цы”, в которой уже были пунктирно прочерчены основные сюжетные линии буд ущего романа. Но Мельников на десять лет откладывает работу, хотя и продо лжает размышлять над ней. Писатель совершенно не сознавал ни свойств, ни размеров своего таланта. Весь поглощенный служебным честолюбием, он поч ти не имел честолюбия литературного и на писательство, в особенности на беллетристику, смотрел как на занятие "между делом" [Мещеряков, 1977, с. 9]. Побуждение облечь свое знание раскола в беллетристиче скую форму было ему почти навязано: даже само заглавие "В лесах" принадлеж ит не ему. В 1861 году в число лиц, сопровождавших покойного наследника Никол ая Александровича в его поездке по Волге, был включен и Мельников. Он знал каждый уголок нижегородского Поволжья и по поводу каждого места мог рас сказать все связанные с ним легенды, поверья, подробности быта и т. д. Цеса ревич был очарован новизной и интересом рассказов Мельникова, и когда ок оло Лыскова Павел Иванович особенно подробно и увлекательно распростр анялся о жизни раскольников за Волгой, об их скитах, лесах и промыслах, он сказал Мельникову: "Что бы Вам, Павел Иванович, все это написать - изобрази ть поверья, предания, весь быт заволжского народа". Мельников стал уклоняться, отговариваясь "неимением в ремени при служебных занятиях", но Цесаревич настаивал: "Нет, непременно н апишите. Я за вами буду считать в долгу повесть о том, как живут в лесах за В олгой" [Мещеряков, 1977, с. 9]. Писатель обещал, но только через 10 лет, когда служеб ные занятия его совсем закончатся. Работа над романом начинается 1866 году, когда Мельников выходит в отставку и, переехав в Москву, начинает вновь з аниматься историческими изысканиями. На основе накопившихся у него док ументов и записей по истории раскола он печатает по этому вопросу ряд ст атей, а затем составляет из них книгу “Очерки поповщины”. Многие считали, что к беллетристике Мельников уже не ве рнется. Меж тем главное дело всей своей жизни ему еще только предстояло с овершить. Приступив к исполнению обещания, писатель не имел еще о пределенного плана, приготовив лишь первые главы. Все возраставший успе х произведения заставил его впасть в противоположную крайность: он стал чрезвычайно щедр на воспоминания об увиденном и услышанном в среде люде й "древлего благочестия" и вставлял длиннейшие эпизоды, сами по себе очен ь интересные, но к основному сюжету отношения не имевшие и загромождавши е рассказ. Особенно много длинных и ненужных вставных эпизодов в “На гор ах”, хотя редакция “Русского Вестника” сделала в этом произведении Мель никова огромные сокращения. Только двенадцать лет спустя в “Русском вестнике” по ч астям начинает печататься роман под названием “В лесах”. Публикация его длилась четыре года: с 1871 по 1874-й. В отдельном издании 1875 года в этот текст в кач естве новой главы был включен опубликованный в 1868 году и несколько переде ланный рассказ “За Волгой”. По мере печатания романа писатель продолжал над ним не устанно работать. Иногда он так исправлял присланные из типографии гран ки, что это, в сущности, был уже новый текст. Наконец вышли четыре отдельные книги романа, на титуль ном листе которого стояло: “В лесах. Рассказано Андреем Печерским”. Другой роман Мельникова “На горах”, он окончательно от делывал уже в болезненном состоянии, когда, по свидетельству биографа Ус ова, он уже очень постарел, „лишился своей живости, блеска своей речи и пос ледние главы не мог сам писать, а диктовал своей жене [Еремин, 1977, с. 17]. Мельников начал писать “В лесах”, переполненный богат ейшим запасом впечатлений. Он хотел рассказать о столь многом, что в рамк ах одного, хотя и весьма объемистого, романа это оказалось невозможно. По надобилось еще больше тысячи печатных страниц, чтобы довести до конца по вествование о судьбах уже известных читателю героев и связанных с ними н овых персонажей. Сам автор указывал на теснейшее “родство” “В лесах” с р оманом “На горах”. “Некоторые из действующих лиц “В лесах” остаются и “Н а горах”. Переменяется только местность: с левого лугового, лесного бере га Волги я перехожу на правый, нагорный, малолесный”,— сообщал он в одном из писем [Мещеряков, 1977, с. 10]. Широчайший охват действительности, глубокое проникно вение в сущность важных жизненных процессов и многостороннее их исслед ование, большой географический и хронологический диапазон действия — все это придает роману Мельникова-Печерского эпический характер. Однак о точно определить жанровую разновидность его произведения не так-то пр осто. Об этом свидетельствуют разногласия между историками литературы, затрудняющимися точно назвать тот разряд беллетристов, к которому след ует причислить Мельникова. Некоторые вообще не видели в нем значительного художн ика. Другие считали его небесталанным писателем-этнографом, не больше. Т ретьи усматривали связь эпопеи Мельникова с так называемым “деловым” р оманом. В. Д. Бонч-Бруевич находил, что “В лесах” и “На горах” “не являются только этнографическими романами, но несомненно романами пуб лицистическими. Они в художественной форме должны были подтвердить тео ретические взгляды на старообрядчество и сектантство самого Мельников а-Печерского...” [Еремин, 1976, с. 20]. Почти все эти мнения сами по себе справедливы, но в кажд ом содержится лишь часть истины. Лев Толстой заметил как-то, что настоящи й большой художник создает свои собственные формы романа, не имеющие ана логий с уже сделанными [Еремин, 1976, с. 20]. Эти слова в полной мере приложимы и к Мельникову-Печерскому. Его произведение включает в себя элементы всех п еречисленных жанровых разновидностей, причем все вместе они и придают м ногостороннему эпическому полотну самобытность, неповторимость. “В лесах” и “На горах” давно стали одним из тех фундамен тальных для русского человека сочинений, без которых не может быть полно го литературного образования. Страницы из него давно вошли в хрестомати и. Еще при жизни Мельникову министром народного просвещения было предло жено издать “В лесах” в виде народной хрестоматии, с устранением мест, ка ких не хотелось бы давать в руки крестьянским детям. Только случайные об стоятельства помешали осуществлению этого намерения. Таково официальн ое засвидетельствование серьезности и ценности труда Мельникова, стол ь редко выпадающее, на долю русского писателя не только при жизни, но даже и после смерти. § 3. Основные герои романов “В лесах” и “На горах” П. И. Мельникова Сюжетной осново й эпопеи Мельникова-Печерского стали, главным образом, истории двух семе йств: Патапа Максимыча Чапурина (составляющая роман “В лесах” и заканчив ающаяся во второй части) и Марко Данилыча Смолокурова (история жизни его семьи описана в романе “На горах”, но впервые читатель знакомится с ним и с его дочерью еще в первой части). В неспешное течение этих историй вплета ются судьбы других героев, почти каждый из которых вводится в роман в кон тексте своей семейной истории, ее взлетов и падений, радостных и тяжелых времен. Так, в эпопее (кроме Чапуриных и Смолокуровых) прослеживаются сем ейные судьбы Заплатиных, Колышкиных, Лохматых, Залетовых, Дорониных, Мас ляниковых, Меркуловых и другие. Легко можно было бы признать в подобной структуре рома на однообразие композиционных приемов, однако суть дела скорее в ином. Ч ерез все эти истории и судьбы прослеживается одна из главных тем и пробл ем произведения: каждая семья выступает здесь как маленький мир, “постро енный по своим законам и обычаям, в чем-то основном неуловимо перекликаю щийся с укладом жизни других семейных гнезд” [Николаева, 1999, с. 28]. И дело не то лько в общей принадлежности их к довольно замкнутому миру староверов, но в общности стоящих в основании этого мира нравственных законов и в том, ч то все они, независимо от своей принадлежности, регулируются в конечном итоге законами и влиянием внешнего мира, характером развития всего обще ства. Постоянно возникающие в процессе повествования семейные истории расширяют и углубляют отражение картины жизни в эпопее, дают основание д ля обобщений и типизации. Автор вводит читателя и в богатый дом Потапа Максимыча, старовера-тысячника, купца-промышленника, знакомит со всеми его интерес ами и расчетами, ведет его и в женскую старообрядческую обитель, в общест во “матерей”, “черничек”, и “беличек”, “стариц и старцев”, и на тайную служ бу в раскольничьей молельне, и на исступленные “радения” (в романе “На го рах”, где ярко изображены секты хлыстов), и на религиозные беседы и споры н ачетчиков, дает ему возможность присутствовать и на девичьих супрядках и вечеринках, и на свадьбе уходом, и на народных празднествах от крещенск ого сочельника до окончания лета, побывать и на волжской пристани, на ярм арке, и в мастерской кустаря, и в зимнице лесовщиков, в трущобах дремучих в етлужских лесов, и в скитах старцев, промышляющих “золотым делом”, то ест ь подделкой ассигнаций. Всюду автор в своей сфере, хорошо ему знакомой по личным наблюдениям, по документальным данным или по рассказам и предани ям. И перед читателем проходить бесконечный ряд в высшей степени характе рных сцен с длинной вереницей своеобразных типов мужских и женских. Все эти сцены и типы характеризуют собою два особых мир а заволжских лесов, хотя и неразрывно связанных между собою: с одной стор оны, мир торгово-промышленный, деловой, капиталистический, с другой — ми р заволжских скитов, молелен, мир религиозно бытовой. Во главе первых стоит, бесспорно, крупная фигура капита листа-торговца Патапа Максимыча Чапурина. В критике считается прочно ус тановленным факт, что писатель рисовал Чапурина с натуры, и оригиналом б ыл для него миллионер П. Е. Бугров, покровитель заволжского раскола. Черты типично-русского человека были крепки в Бугрове не менее чем в Чапурине. Многократный миллионер, он, по рассказам, не отказался от прежнего прост ого образа жизни до самой смерти. Так, на пароходах он ездил третьим класс ом, буфета не признавал, брал с собою ржаной каравай с огурцами и луком и н осил самую скромную одежду. Всегдашний дар объективности сослужил здесь писателю огромную службу. “Сквозь налет деспотизма и самодурства на вас смотрит и з Чапурина славная русская душа, талантливая и богатая, широкая в щедрос ти и любви и органически неспособная ни на что низкое” [Измайлов, 1909, с. 8]. Все те качества, что, по его представлению, способствова ли сбережению лучших народных традиций, сконцентрировал Мельников в об разе Патапа Максимыча Чапурина. Мельников подчеркивает, что Патап Максимыч родом из кр естьян. Он не порывает с родными местами, не тянется в город. Чапурин для а втора своего рода былинный богатырь, наделенный почти сказочными возмо жностями, правда, в соответствии со временем побеждающий врагов не мечом -кладенцом, а весьма прозаическим оружием — капиталом, но и домостроевс кие порядки в семье поддерживает только внешне. Стоит Насте заявить, что она себя “погубит”, а за немилого не пойдет, и грозный отец растерянно сти хает. При всем своем непомерном честолюбии и привычке к “куражу” Чапурин — человек добрый. Он помогает бедным, наравне с родными дочерьми воспит ывает сироту Груню. С женой Патап Максимыч живет в согласии, дочерей, особ енно Настю, нежно любит. Гроза служащих, хозяин, не сносящий возражений, Патап Ма ксимыч метко и сразу чувствует дельного человека и готов без всякого сто роннего побуждения сам оценить и отблагодарить усердного работника. Ве сь замкнувшийся в заветах и преданиях благочестивой старины, он чужд ее суетных предрассудков и “безродного человека, в котором увидел умную го лову и порядочность, готов ввести в свой дом и в свою семью, не считаясь с т ем, что это невместно ему как тысячнику, и с тем, что об этом скажут” [Измайл ов, 1909, с. 8]. Крепко и грозно несет он власть над своими подчиненным и, как и над своей семьей, но ничто человеческое ему не чуждо. И Мельников умеет показать в этом кряжистом и могучем ч еловеке всего лишь несчастного отца, когда Чапурин узнает о падении свое й дочери Насти с тем же обласканным и пригретым Алексеем. Сцена, где Чапур ин вызывает к себе соблазнителя покойной дочери и оделяет его ассигнаци ями, не имея сил дольше жить вместе со своим обидчиком и, может быть, винов ником дочерней смерти,— полна глубокого трагизма и жизненной правды. Во склицание: “тяжелы ваши милости” — вырывающееся из уст подлинно “подав ленного его великодушием Алексея, позволяет почувствовать действитель ную душевную тугу того, кто должен принять это великодушие от человека, в котором до тех пор видел только хозяина и грозу” [Измайлов, 1909, с. 8]. Мельников не скрывает и хищнических устремлений Чапур ина (авантюра с ветлужским золотом), и его самодурства. Порой он даже ирони зирует над Патапом Максимычем. Передавая мечты купца о том, как он “выйде т в миллионщики”, автор так строит его внутренний монолог, что читатель н евольно вспоминает Хлестакова, расхваставшегося на балу у городничего. Чапурин воображает себя владельцем такого дома в Питере, что все так и ах ают. Ему представляется, что он “с министрами в компании”, “обеды задает”. “Министры скачут, генералы, полковники, все: “Патап Максимыч, во дворец по жалуйте...” [Мельников, 1993, т. 1, с. 148]. Чапурин имеет и свой взгляд на раскол. Он, как человек ис ключительно деловой, осуждает безделье приверженцев скитской жизни и н е верит их святости, невзирая на то, что его сестра, мать Манефа, стоит во гл аве одного из известных скитов. „Сколько на своем веку перезнавал я этих иноков да инокинь, — говорит Патап Максимыч, — ни единой души путной не в идывал. Пустосвяты, дармоеды, больше ничего!.. В скитах ведь всегда грех со спасеньем рядом живут" [Мельников, 1993, т. 1, с. 40]. Тем не менее, Патап Максимыч, ка к влиятельный купец, благодаря своим связям в губернском городе и хороши м отношениям с полицейскими и другими властями, считает своим долгом, на сколько возможно, устранять все беды и напасти, постоянно грозившие черн ораменским и керженским раскольничьим скитам, и ограждать таким образо м старую веру. Чапурин не выходит за пределы старообрядческого круга, но вовсе не потому, что он подлинно религиозен. “И раскольничал-то Патап Мак симыч потому больше, что за Волгой издавна такой обычай велся, от людей от ставать ему не приходилось. Притом же у него расколом дружба и знакомств о с богатыми купцами держались, кредита от раскола больше было”. “Чернох востниц”, которые материально во всем от него зависят, Чапурин в грош не с тавит. “Работать лень, трудом хлеба добывать неохота, ну и лезут в скиты да рмоедничать... Вот оно и все твое хваленое иночество!..” — с презрением гов орит он [Мельников, 1993, с. 52]. Патап Максимыч придерживается раскольничества потом у, что это стало образом и устоем их жизни. Для Чапурина же расшатывание ус тоев жизни, обычаев, нравственности и веры — явления одного порядка. В од ной из бесед с Колышкиным он говорит: “Ум, Сергей Андреич, в том, чтобы жить по добру да по совести и к тому же для людей с пользой”. В этих словах Чапур ина заключена суть народного понимания основ жизни. Еще в словаре В. И. Дал я в определении слова “нрав” сказано, что “ум и нрав слитно образуют дух”, то есть то, без чего (наряду с плотью и душой) нет человека. В чапуринском же понимании ум как раз и выражается в жиз ни, соответствующей нравственному закону добра и совести. И хотя писател ь не скрывает “темных” сторон характера Чапурина (он крут на расправу, св оеволен в семье, часто груб, а иной раз разудало весел), сокровенные его мы сли перекликаются, как ни странно это сравнение, с услышанными Константи ном Левиным словами о старике Фоканыче, который “для души живет. Бога пом нит”. Как ни сложно сопоставлять образы дворянина Левина, размышляющего о жизни Фоканыча, и “темного” купца Чапурина, строй их мыслей определяет ся, как представляется, именно эпохой 70-х: не растеряться перед нашествием чуждой силы, не потерять в себе человека, найти нравственную опору жизни [ Николаева, 1999, с. 31]. Патап Максимыч очень скромен в своих личных потребнос тях. Конечно, дом его один из лучших в Заволжье. Но только по мужицким масш табам и вкусам. Чапурин задает обильные “пиры”, но и это больше все из того же наивного — мужицкого еще — тщеславия. Знаменитый “купецкий” разгул ему чужд, и в этом смысле деньги для него не соблазнительны. Богатство он больше всего ценит за то, что оно дает ему “почет и уважение”. Но влияние и власть ему нужны не только для того, чтобы потешать свое славолюбие. В нем жила постоянная мечта о деятельности в масштабах всей России; о такой де ятельности, которая приносила бы благо всей стране. За такие большие дел а, мечтал Чапурин, не грех было бы принять и благодарность русских людей Недаром Мельников-Печерский передает в романе размышл ения-мечты Патапа Максимыча. На первый взгляд может показаться, что они с хожи с мечтами Алексея Лохматого. У Алексея “только теперь... и думы, тольк о и гаданья, каким бы ни на есть способом разбогатеть поскорее и всю жизнь до гробовой доски проводить в веселье, в изобилии и в людском почете” [Мел ьников, 1993, с. 143]. Чапурин, размечтавшийся о богатстве, принесенном “земляным маслом” (золотом), видит совсем другую в существе своем картину: тут и бог атство, и почет, и уважение, и дом в Питере, и заграничный торг, но как конечн ая цель богатства — другое: “Больниц на десять тысяч кроватей настрою, б огаделен... всех бедных, всех сирых, беспомощных призрю, успокою... Волгу над о расчистить: мели да перекаты больно народ одолевают... Расчищу, пускай лю ди добром поминают... Дорог железных везде настрою, везде...” [Мельников, 1993, с . 147]. Чапурин мечтает не просто о богатстве, а о заслуженном почете и добрых делах, для него неправедный путь — безнравственный обман. Отношение к купечеству было у нас в последние десятиле тия во многом искажено и социологическими оценками и образами дельцов “ темного царства” из пьес Островского. “Темное царство” тоже было — это объективный факт русской истории, но были не только самодуры и бесчестны е корыстолюбцы, недаром современники упрекали иногда драматурга за одн обокость изображения купечества, которое он, по обстоятельствам своей ж изни и службы, лучше всего знал с дурной стороны. Увидев положительное, даже созидательное начало в куп це, который раньше рисовался, главным образом, смешным или плутоватым, Ме льников-Печерский в подходе к этой теме во многом опередил своих совреме нников. Мысли Чапурина, особенно его мечты расчистить ради пользы людей русло Волги, так перекликаются с мечтами героя П. Д. Боборыкина Василия Те ркина из одноименного романа 1892 года о том, чтобы получить в свои руки земл ю по берегу Волги не ради собственности, а ради того, чтобы, насадив лес, за щитить реку, берега которой обезображиваются хищническими вырубками. Е сть в Чапурине что-то и от героя повести И. С. Шмелева “Росстани” (1913), Данилы Степаныча Лаврухина, в последние месяцы перед смертью мысленно просмат ривающего все доброе и случайное, что сделано им для земляков. Этот ряд мо жно было бы проиллюстрировать и многими историческими примерами. На эту сторону личности Чапурина не принято обращать серьезного внимания, нап ротив, в его добрых делах (воспитание сироты Груни, помощь Колышкину, стря пке Никитишне, бескорыстная помощь больному Смолокурову, а затем его оси ротевшей дочери Дуне) часто видится безжизненная идеализация героя. Зде сь бы хотелось подчеркнуть в этой связи две особенности Чапурина: он куп ец и старовер. Пора вспомнить о том, что купечество сыграло значительную роль в русской истории и культуре второй половины XIX века. Если “В лесах” показана купеческая жизнь в глубинке, то “На горах” нарисована обширнейшая панорама городского образа жизни. Ес ли попытаться найти слово, которое наиболее полно характеризует сущнос ть буржуазной жизни, как ее представлял Мельников, то самым подходящим о кажется слово преступление. В своем романе он не говорит о бережливости и трудолюбии первозаводителей миллионных состояний. И не случайно. Хвал ители буржуазии именно эти качества объявляли основой могущества капи тала. Мельников на всем пространстве романа — особенно во второй его ча сти, “На горах”, — настойчиво проводит мысль, что это могущество замешен о на преступлении. Поташовские, смолокуровские мильоны, самоквасовские и доронинские богатства были добыты грабежом в буквальном смысле слова. Всякий, кто лишь прикоснется к миру стяжательства и барыша, неизбежно вт ягивается в преступление. В этом смысле характерна фигура Марка Смолокурова . Сам он грабежом на большой дороге не занимался. Да, по-ви димому, и не был предрасположен к этому. В молодости ему были доступны чис тые человеческие чувства. Когда случилось несчастье с его братом Мокеем , Марк был искренне опечален; он долго и упорно, не жалея денег, разыскивал его. Смолокуров преданно любил свою жену и глубоко страдал после ее смер ти. Всю свою жизнь посвятил он потом воспитанию дочери Дуни, в которой душ и не чаял. Но его “дело” без преступлений вести было невозможно. Грубый об ман, насилие, подкупы, убийства — все это неизбежные спутники выгодных “ законных” торговых оборотов. И опустела его душа, очерствело и ожесточил ось сердце. Боязнь лишиться половины капитала заставляет Смолокурова д олго бороться с собой, с самыми темными своими мыслями при известии о воз можности спасти из татарского плена брата. Теперь Мокей прежде всего — претендент на долю в капитале. Капиталы чуть не превращают в жертву сект антов и Дуню Смолокурову. В романе “На горах” даны картины “деятельности” купцо в, которые пользуются уже новейшими средствами обогащения: составляют д утые акционерные компании, пишут необеспеченные векселя, объявляют мни мые банкротства. Автор возлагает надежды на молодое поколение купцов бо лее образованных и справедливых. Купцы вроде Никиты М еркулова или Дмитрия Веденеева, великолепно знающие все ухватки новых дельцов, может быть вытеснят Орошиных и облагородят купеческие нравы? По-видимому, такого ро да предположения Мельникову-просветителю были не совсем чужды. Но как эт о осуществится, он не мог себе представить. Потому-то и фигуры этих молоды х людей несколько бледны и невыразительны. Более всего подвержен изменению в повествовании образ Алексея Лохматого . Этот парень опис ан Мельниковым в начале дилогии как богатырь, которому ни в работе, ни в кр асоте равных нет. Но автор сразу замечает: “И умен же Алеша был, рассудлив не по годам…Деньгу любил, а любил ее потому, что хотелось в довольстве, в б огатстве, во всем изобилье пожить, славы, почета хотелось…” [Мельников, 1993, с. 29]. Путь от наемного рабочего до купца первой гильдии пройден, благодаря не честному труду, а обольщению и предательству. Недаром еще в начале ром ана Алексею Лохматому везде слышатся лишь “одни и те же речи: деньги, бары ши, выгодные сделки. Всяк хвалится прибылью, пуще смертного греха боится убыли, а неправедной наживы ни един человек в грех не ставит”, так же как н е расчет сводит Настю Чапурину с Але ксеем. Трусость Алексея, изменяющая отношение к нему Насти, вызвана не то лько качествами его характера, но и полной уверенностью в невозможности счастья с Настей из-за экономического неравенства в положении его семьи и Чапуриных. В конце концов, “нравственная гибель всей семьи Лохматых и ф изическая гибель Алексея определяются также пришедшими им в руки бешен ыми, легкими деньгами” [Николаева, 1999, с. 25]. Еще более, пожалуй, удачны у Мельникова женские типы, в с амом центре которых стоит строгая как бы застывшая фигура матери Манефы , суровой на вид игуменьи, не погас ившей, однако, еще своего внутреннего живого пламени и потому снисходите льной к веселью и промахам молодости. Она крепко держит старый уклад, сод ержит в достатке свою обитель, пользуясь щедрыми приношениями своего бр ата Патапа Максимыча и других благодетелей, блюдет мудрое домостроител ьство, давая отпор всякому новшеству, обуздывая неопытное легкомыслие м олодости и упрямую гордыню старости. Горькое несчастье пригнало Матрену Чапурину в обитель “невест христовых”. Будучи дочерью богатого крестьянина, полюбила она б едного парня – Якима Стуколова. Не разрешил суровый отец идти за него. В с китах решила Матрена скрыть позор девичий. Темный страх наказания божье го, внушенный скитницами, рассчитывавшими поживиться подачками ее бога того отца, заставили Матрену стать инокиней Манефой. Должно быть, она иск ренне верила в старообрядческого бога. Но к чему привела ее эта вера? Даже успокоения не дала она ей. Крайним напряжением незаурядной воли своей Ма нефа заставила себя забыть “мирские” радости. Только при внезапной встр ече с Якимом в доме Патапа Максимыча дрогнуло ее измученное, очерствевше е сердце, дрогнуло и замерло — теперь уже навсегда. В ее обители жизнь трудовая, но без лишнего отягощения; все здесь делается с крестом, сопровождается молитвою и “метаниями” (пок лонами). Белицы занимаются рукоделиями, изготовляя разные заказы и подар ки для благодетелей или украшения для моленных икон; уставщицы и канонни цы должны уметь истово читать, по божественному и знать пение церковное, чтобы, могли справлять уставную службу по Минее, чтобы умели петь “по крю кам” и даже “развод демественному и ключевому знамени” могли бы разумет ь. Но эти “полуотшельницы-полумирянки” с тихим ропотом переносят свою за творническую жизнь и рады всякому заезжему гостю, особенно доброму моло дцу. Протест молодого сердца иногда разгорается волей, и тогда нисколько не поможет неусыпная бдительность строгих стариц. Мужской элемент обителей, помимо заезжих гостей-благо детелей, составляют разные подозрительные старцы, странники, бегуны, ски тальщики, “послы” из Москвы, из Вятки, из Бело-Кринидкой епархии. Среди, ни х выделяется своей типичностью сладкоречивый, умильный и падкий до иску шений московский “посол” Василий Борисыч . Приехал этот купеческий сын из Рогожской с письмом к матушке Мане фе и зажился в обители, ухаживая за всеми смазливыми девушками с повторя емым ежеминутно набожным восклицанием: „Ох, искушение!" Выдумал он учить белиц московскому демественному пению, но оно заменилось у них шутками, смехом да переглядываниями, и не может вырваться Василий Борисыч из обит ели. Белицы в нем души не чают, тем более что он человек с поэтическими нак лонностями и голосистый певец. И с инокинями он умеет поддержать приличн ую беседу. Он внимательно и подобострастно выслушивает, как поучает его мягкосердная и набожная мать Виринея: “Ко всякому человеку ангел от Бога приставлен, а от сатаны - бес. Ангел на правом плече сидит, а бес — на левом. Так ты и плюй налево, а направо плюнешь — в ангела угодишь” [Мельников, 1993, т .1, с. 538]. Иногда Василий Борисыч не прочь вступить и в богословские споры. Сло вом, это тип бездельника, который, будучи полон сил, живет без определенны х занятий и, как сыр в масле, катается в обители. Тип протестующей белицы особенно удался автору в лице Фленушки , молодой, красивой послушни цы, полной жизни и огня. Бойкая, энергичная, плутоватая, она устраивает люб овные свидания, способствует свадьбам белиц уходом, радуясь на чужое сча стье; она первая заводчица на всякие шалости и вольности: песню ли мирску ю затянуть, или заезжего молодца одурачить. И все сходит с рук этой балова нной любимице матери Манефы, которая уже на смертном одре напрасно убежд ает свою родную дочь Фленушку принять иночество, обещая поставить ее пре емницей своей власти и богатства. Судьба Фленушки — это самое тяжкое обвинение против в сех старообрядческих обычаев и нравов. В изображении Мельникова Фленуш ка — воплощенная полнота и прелесть жизни. Умная, независимая, женствен ная, она заражала жизнерадостностью и весельем всех, с кем встречалась, ж елала людям счастья и сама рвалась к нему. Но она родилась и выросла в скит у. Инокини и белицы, видя, как игуменья во всем потакает Фленушке, заискива ли перед ней; общая “любимица”, она делала, что хотела, и это постепенно пр иучило ее к своеволию. Фленушка уже не представляла себе, как она сможет у кротить свой нрав. Тут одна из причин того, почему она боялась выйти замуж за Петю Самоквасова: “...любви такой девки, как я, тебе не снести” [Мельников , 1993, т.2, с. 401]. Всем этим и воспользовалась Манефа, чтобы подавить волю дочери. Д олго не покорялась Фленушка, но, в конце концов “анафемская жизнь”, как на зывала она скитское существование, сломила ее Мельников провожал свою л юбимую героиню на иночество, как на смерть. Фленушка - быстрая, как ртуть, озорная, лукавая, подвижна я, любимица обители, огонь-девка, озорь-девка, угар-девка, баламутка и свое вольница - как горько смиряет она себя, как скручивает, как мучительно душ ит в себе живое, склоняя голову под черный куколь. С жизнью прощается! Еще перед иночеством говорит она своему возлюбленному: “Сорная трава в огор оде... Полют ее, Петенька... Понимаешь ли? Полют... С корнем вон... Так и меня” [Мел ьников, 1994, т. 1, с. 368]. Хитростью отсылает Петеньку на три дня из обители, чтоб ы не видел пострига: Петенька такого не выдержит. Петенька – “жиденек се рдцем”... Петенька потом кинется: “Фленушка!”— а Фленушки уже не будет, вм есто Фленушки с каменной твердостью глянет сквозь него новопостриженн ая мать Филагрия: “Отыди от мене, сатано!” [Мельников, 1994, т. 1, с. 389]. В журнале "Русская старина" за 1887 год была опубликована и стория прототипов, с которых писана любовь Фленушки и Самоквасова. Нет, "з абубенным гулянием", в котором утопил добрый молодец "горюшко-кручинушку ", там не обошлось. В жизни-то Самоквасов иначе расстался с матерью Филагри ей: он ее убил, труп запер, послушницам, уходя, сказал, что игуменья спит: не приказала-де беспокоить. Час спустя послушницы все-таки обеспокоились, в зломали дверь и увидели игуменью, привязанную косой к самоварному крану и с ног до головы ошпаренную: она умерла от ожогов, не издав ни звука. Следс твия не было: раскольницы избежали огласки — и сошла в могилу мать Филаг рия, она же огневая Фленушка, так же, как сходит в межу сорная трава, выполо тая с огорода, — беззвучно и безропотно. Движущей силой судьбы героев почти всегда является ка питал. Ведь разве Маше Залетовой вып ало бы на долю столько страданий, если бы ее отцу не втемяшилось во что бы то ни стало завести пароход и разбогатеть еще больше, разбогатеть без пр едела? И еще две жертвы. Евграф Масленников не мог защитить ни себя, ни своей чистой любви; он об этом и подумать не смел; он твердо знал: у кого богатство, у того и “воля” — то есть полный п роизвол. Он сгинул где-то, а его возлюбленной Марье Гавриловне, вынесшей в се надругательства старика Масленникова, предстояло еще раз пережить и любовь и унижения. Мучитель был другой, а причина мучений та же: богатство , дух стяжательства. Наряду с Фленушкой и Настей Чапуриной можно поставить Дуню Смолокурову , одну из героинь ро мана “На горах”; это, правда, несколько бледный, но тоже поэтический и идеа льный образ, от которого “веет чем-то национально-чистым” [Янчук, 1911, с. 199]. Дуня Смолокурова тоже искала свет “истинной веры”. С са мого раннего детства ее окружали скитницы и канонницы, а растила и лелея ла убитая безысходным горем темная староверка Дарья Сергеевна. Но детск им своим сердцем чуяла Дуня, что люди — и прежде всего ее родной отец — в делах своих поступают не по “слову божьему”. От старообрядческих скитов и молелен дошла она до хлыстовских радений. Что помогло ей освободиться из трясины хлыстовской обезличивающей мистики, от корыстного шантажа “ божьих людей”? “Слово божье”? Нет. Здоровое чувство отвращения и брезгли вости отшатнуло ее от исступленного изуверства, от безобразного развра та во славу Господа Бога. И опять Мельникову было как будто бы уже некогда рассказать, какова была Дунина вера в Бога православной церкви. Если романы Мельникова называют энциклопедией народн ой жизни, то его герои – страницы этой энциклопедии. Все они проходят в по вествовании всякого рода испытания: любовь, богатство, слава, … гибель бл изких … Важным является то, насколько эти герои, пережив все перипетии, ос таются верными нравственным законам. Тем самым автор подчеркивает, что с удьбу человека определяет не наличие власти и не количество денег, ее оп ределяет Бог, который судит по степени соблюдения тех нравственных ценн остей, что являются основополагающими в жизни человека. Поэтому в конце романа каждому воздается по делам своим. § 4. Дилогия П.И. М ельникова в контексте русской литературы второй половины XIX века П.И. Мельников от носится к таким писателям, которые находятся будто бы “на обочине”, им по чти не уделяется внимания и места в вузовских и школьных курсах литерату ры, нечасто появится статья, книга или диссертация об их творчестве. Одна ко взгляд на книжные полки едва ли не каждой читающей семьи обнаружит ин ое: там почти обязательно стоят тома эпопеи Мельникова-Печерского “В лес ах” и “На горах”. Через сто с лишним лет после появления романа представ ляется, что в загадке Мельникова-Печерского было то, что тема книги опред елялась не столько описываемым в романе временем, сколько временем его н аписания. Действие эпопеи разворачивается между второй половиной 40-х го дов и первой половиной 50-х. В течение 60-х годов писатель практически не рабо тает, в 1871— 1874 годах печатается роман “В лесах”, а 1875 годом принято датироват ь появление романа “На горах”. Это сопоставление дат не случайно возника ет в творческой биографии Мельникова-Печерского. Десятилетие между сер единой 40-х и 50-х годов давало писателю материал для наблюдений, подсказыва ло драматические эпизоды истории старообрядчества, давало и подлинное, а не понаслышке знание жизни. На время работы Мельникова-Печерского над эпопеей и ее публикации в истории русской литературы приходятся знаменательные соб ытия: появляются “Анна Каренина” Л. Н. Толстого, “Подросток”, а чуть позже “Братья Карамазовы” Ф. М. Достоевского, “Господа Головлевы” М. Е. Салтыкова-Щедрина. Еще на рубеже 60— 70-х годов выходят “Обрыв” И. А. Гончарова и “Бешеные деньги” А. Н. Островского, а в середине 70-х написан “Захудалый род” Н. С. Лескова. Как всякое хорошее литературное пр оизведение, эти книги дают подлинное осмысление современной действите льности, их авторы ставят многообразные по глубине и широте охвата жизне нных явлений проблемы. Однако эти произведения объединяет еще одно обще е начало: все они в той или иной степени ставят во главу угла проблемы семь и и ее существования, особенно в пореформенное время, то есть выдвигают н а первый план, пользуясь определением Л. Н. Толстого, “мысль семейную”. Уже в “Обрыве” Гончарова основное действие и проблематика романа разворач иваются прежде всего внутри семейного круга, для которого принципиальн о значимым оказывается отношение разных героев и разных поколений к тра дициям и нравственным устоям общества. О сложении “случайного семейств а”, как, вероятно, определил бы подобную семью Ф. М. Достоевский, основанно го на деловом расчете и договоре, рассказывает в “Бешеных деньгах” Остро вский. Л. Н. Толстой осознал и показал важность для человека пр инадлежности к определенной “породе”, к миру определенной семьи еще в “В ойне и мире”, хотя и не выделял в ней особо “мысль семейную” [Прокофьева, 1999, с. 22]. Зато в “Анне Карениной” именно эта тема стала основной, предстала не т олько как сопоставление и противопоставление счастливых и несчастливы х семей, но и как проблема исполнения или нарушения нравственного закона . И хотя роман развернут на широком социальном фоне (недаром точнейшее оп ределение пореформенной эпохи дается именно в нем), экономические причи ны лишь сопутствуют и порождаются нестроением семейной жизни, разладом и безнравственностью в семье Облонских, нисколько не умаляют слаженнос ти семьи Константина Левина и будто бы никакой роли не играют в семейной жизни Карениных и во взаимоотношениях Анны и Вронского. Исследуя “случайное семейство” и его жизнь в “Подрост ке”, Достоевский во многом склонен объяснить как появление его, так и глу бокие социальные и нравственные проблемы его существования и воспитан ия нового поколения всем неустройством “мечущегося” времени. В “Братья х Карамазовых” перед нами уже не одно “случайное семейство”, а история и события жизни членов семьи Карамазовых вводят читателя в круг самых зло бодневных социальных и самых глубоких нравственных и философских проб лем [Прокофьева, 1999, с. 22]. Процесс вымирания, утраты экономических и историче ских позиций дворянством М. Е. Салтыков-Щедрин изображает также не в како й-либо иной форме, а именно как историю семейства Головлевых. Тема эта не б удет оставлена писателями и позже: в 80-е годы Салтыков-Щедрин продолжит ее в “Пошехонской старине”, мало известный теперь писатель Д. И. Стахеев в пр оизведениях “Избранник сердца” и “Законный брак”, А. И. Эртель в романе “Г арденины”. Общественную ситуацию пореформенной эпохи, преломленную в с фере семейных отношений, герои Эртеля будут ощущать так, будто у них “все ползет из рук”, а генеральша Гарденина даже подумает, что у нее “земля из-п од ног уходит” [Прокофьева, 1999, с. 23]. Подобные примеры можно было бы множить, н о наша задача заключается в другом: привлечь внимание к тому, что эпопея М ельникова-Печерского сопоставима именно с этим рядом произведений рус ской литературы. В постановке основных социальных вопросов времени (им енно они в первую очередь изучались советским литературоведением) писа тель, возможно, и не был первооткрывателем, так как действительно до него было сказано о “темных” сторонах жизни и предпринимательства купцов, о р азделении общества на бедных и богатых, о новых, пришедших с капиталисти ческим укладом жизни деловых отношениях. Он лишь преломил проблему скво зь призму своеобразного этнографического материала. Но безусловно, что в изображении и осмыслении уклада семейной жизни, происходящих в этой сф ере изменений Мельников-Печерский шел в ногу со временем, был на магистр альном пути развития русской литературы и раскрыл эту проблему одновре менно с ведущими писателями эпохи, однако по-своему, верно поняв законом ерные проявления современной ему эпохи. Опора на историю, фольклор, средневековые литературны е памятники отличает его эпопею, как и произведения ведущих писателей. Ф. И. Буслаев еще в 60-е годы писал о том, что главное направление современной ж изни задают вопросы народности, это определялось интересом русского об щества к национальной художественной культуре и развитием историческо го самосознания и выразилось в литературе, художественной культуре и на правлении развития исторической и филологической наук [Николаева, 1999, с. 28]. Мельников создавал “В лесах” и “На горах” в те годы, ког да в русской литературе бурно развивался социально-психологический ро ман, достигший в творчестве И. С. Тургенева, И. А. Гончарова, Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского своего наивысшего расцвета. Но в тогдашней литературе су ществовали и другие жанровые разновидности романа. Одной из них был так называемый “деловой” роман, непосредственно связанный с традицией “Ме ртвых душ” Н. В. Гоголя. В критике тех лет типическим в этом смысле произве дением считали “Тысячу душ” А. Ф. Писемского. Отличительной особенностью такого романа было то, что его персонажи действовали не только в бытовой сфере или в сфере интимных отношений, но прежде всего и преимущественно в сфере “деловой” (государственная служба, промышленные или торговые сп екуляции и т. п.). Конечно, Мельников не прошел мимо завоеваний социальн о-психологического романа. Многие его герои, особенно те, кому он сочувст вует,— это люди сильных страстей и сложных чувств. Когда он оставляет их наедине с самими собой, он пользуется и приемами психологического анали за. Но в целом психологический анализ в стиле Мельникова — лишь вспомог ательное средство выразительности. Характеры его героев определяются прежде всего в действии, которое чаще всего связано с главным делом их жи зненной практики. Вот почему все эти, казалось бы, преизобильные сведени я о промыслах, о купеческих плутнях, о делах “раскольников” не имеют в наш ей памяти самодовлеющего значения: вспоминая о них, мы чаще всего даже не заметно для самих себя начинаем думать о судьбах людей. И это не только по тому, что в литературе мы интересуемся прежде всего тем, что происходит с человеком; тут сказывается воля Мельникова-художника. По своей “скрытно сти он почти никогда не высказывал своего отношения к изображаемой жизн и ни в форме философских рассуждений, как это бывает у Л. Н. Толстого, ни в пу блицистически страстных отступлениях, как у Н. В. Гоголя” [Еремин, 1976, с. 6]. В эт ом смысле Мельников ближе к Пушкину-прозаику. Чтобы вникнуть в существо идей Мельникова-художника, нужно присмотреться к судьбам его героев. Особенность личности Мельникова — способность беско нфликтно совмещать противоположности — проявилась на всех уровнях ху дожественной структуры дилогии. И характеры героев, и образ русской куль туры в целом преисполнены контрастов; автор сочно живописует эти несовм естимости и уходит от их осмысления. Христианские религиозные традиция сосуществует в тексте с реконструированным язычеством, но их столкнове ние не становится предметом рефлексии или философских построений. Огро мный, в некотором отношении беспрецедентный материал подан в форме наив ного сказа, без характерного для русского романа интеллектуального осм ысления. Может быть, именно это послужило причиной поверхностного интер еса критики, отмечавшей прежде всего богатство этнографической основы и мастерство в описании быта (даже отрицательно относившийся к писателю Салтыков-Щедрин считал его романы настольной книгой для исследователе й русской народности — и рассматривавшей произведения Мельникова в ст ороне “от русла реалистических романов девятнадцатого века”: он “не пси холог, и еще менее того философ”, не ставит перед собой идейных сверхзада ч и “больше чем кто-либо ... может быть назван чистым художником” [Шешунова , 1994, с. 581]. Русская литература на протяжении всего XIX столетия неот ступно созидала великий эпос народной жизни. Гоголь и Кольцов, Тургенев и Некрасов, Писемский и Никитин, Салтыков-Щедрин и Лесков, Глеб Успенский и Короленко, Толстой и Чехов — каждый из них внес в этот эпос свое, в высше й степени своеобразное, нисколько не нарушая, однако, его внутренней цел ьности. Все, что создал Мельников-художник — и в особенности ег о эпическая дилогия “В лесах” и “На горах”,— в этом великом русском эпос е не затерялось, не потускнело во времени. § 5. П.И. Мельнико в в оценке русской критики П. И. Мельников пр инадлежит к писателям, смысл творчества которых не был простым и однозна чным, и ввиду особой специфичности художественной формы не был полность ю понят современниками. В истории русской литературы трудно найти писат еля, творчество которого получало бы столь противоречивые и даже взаимо исключающие оценки, как творчество Мельникова. Его служебная деятельность в качестве чиновника особы х поручений при Министерстве внутренних дел и грозная репутация гоните ля раскола и “зорителя скитов” сказывалась на оценке его литературных т рудов и предвзятом отношении некоторых критиков к его творчеству [Власо ва, 1982, с. 94]. Вопрос о характере народности произведений писателя решался пр отиворечиво. Общественную значимость этнографизма и художественн ую ценность произведений Мельникова признавали многие исследователи, видевшие в них большое обличительное начало [Миллер, 1888, т. 3, с. 63]. Показательн о отношение к его творчеству Л. Толстого, А. М. Скабичевского, А. И. Богданови ча. Н. Я. Янчук, восхищавшийся богатством и достоверностью фольклорно-этн ографических фактов в произведениях Мельникова, пишет: “… значение этих обоих романов, “В лесах” и “На горах”, особенно первого, достаточно оцене но русской критикой. Все согласны в том, что автор развернул здесь перед ч итателем неведомый мир, полный самобытной оригинальности, но мало извес тный до тех пор большинству русского общества, а между тем достойный вни мания уже потому, что здесь сохранились многие стороны русской жизни и ч ерты русского духа, которые в других слоях или изменились или совсем утр атились. В этом старообрядческом мире, на окраинах средней Волги, автор п оказывает нам исконную, кондовую Русь, где никогда не бывало чуждых насе льников и где Русь исстари в чистоте стоит, во всем своем росте и дородств е, со всеми прирожденными ей свычаями и обычаями” [Янчук, 1911, с. 193]. Однако Н. Я. Янчук замечает также, что в этом идеализиров анном изображении много неестественного и неискреннего: “Есть писател и, произведения которых при первом своем появлении обращают на себя вним ание читающей публики, их читают с интересом, замечают в них новизну и изв естную оригинальность, отдают должное литературному таланту их автора, и считается даже предосудительным для образованного человека не быть з накомым с этими произведениями. Но вместе с тем случается, что даже при вы дающемся интересе таких произведений в читателе остается в результате какая-то неудовлетворенность, иногда даже досада. Однако это не такого рода чувство, какое испытывается в думчивым читателем, например, при чтении Гоголя, когда вы скорбите вмест е с автором об изображаемых им пошлостях жизни и вместе с тем проникаете сь глубоким уважением к самому автору,— нет, наоборот, вам становится до садно не на изображаемые явления действительной жизни, а на самого автор а. В чем же дело? В том, что при известном, иногда даже выдающемся, литера турном интересе такого рода произведений в них чувствуется в конце конц ов какая-то фальшь, и нам становится досадно, что автор губит свое литерат урное дарование, направляя его на ложный путь. Дальнейшая судьба этих пр оизведений обыкновенно такова, что они при всех своих внешних достоинст вах и, несмотря на свою первоначальную популярность со временем забываю тся широкой читающей публикой, сохраняя за собой лишь интерес литератур но-исторический” [Янчук, 1911, т. 4, с. 194]. Одну из причин этой фальши Н.Я. Янчук видит в резком изме нении мнения относительно раскола. “Не вдаваясь в подробное рассмотрен ие вопроса о том, насколько Мельников был убежденным врагом раскола и по собником правительства в делах его обличения и преследования, мы должны отметить, что “художественное изучение раскола” Мельниковым, как велич али его очерки из раскольничьего быта критики “Русского вестника”, нося т на себе следы некоторой двойственности в отношениях автора к этому в в ысшей степени важному бытовому и историческому явлению русской жизни. Вращаясь с малолетства в среде поволжских скитов, он со хранил от детских лет как бы некоторое любовное отношение к этой жизни и ее оригинальным особенностям; затем, когда он стал страстным любителем с тарины и увлекся местной историей и археологией, он невольно проникался уважением к тем людям, которые хранили старину и готовы были пострадать за нее. Но в то же время, имея определенные поручения от своего начальства , клонящиеся далеко не к пользе этих хранителей старины, Мельников не сте снялся приводить в исполнение эти поручения. Читая некоторые сцены из ег о произведений этого круга, вы готовы принять его самого сторонником и з ащитником этой старины, до того он и сам увлекается рисуемыми им картина ми и вас увлекает видимого искренностью, правдивостью и как будто полным сочувствием тому, что он описывает. Но вы не должны забывать, что за этим у влекательным рассказчиком стоит чиновник министерства внутренних дел , имеющий тайное поручение всеми доступными ему способами выведать всю п одноготную раскольничьей жизни в лесах и на горах, в стенах скитов и на ры бных и лесных промыслах, в селах и в городах— и донести по начальству для административных соображений, а по возможности приложить и свои заключ ения. И вот источник той фальши, которую не может не почувствовать вдумчи вый читатель при чтении многих нередко талантливых произведений Мельн икова” [Янчук, 1911, т. 4, с. 196]. Несколько противоположную точку зрения высказывает с овременник Мельникова – А. Измайлов. Критик, восхищаясь фундаментально стью и яркостью романа, ставит дилогию Мельникова рядом с произведениям и Островского: “В великолепной картинной галерее русского бытописател ьного искусства Мельникову принадлежит единственное и чудесное создан ие, имеющее право быть поставленным непосредственно за холстом Островс кого, изображающим “темное царство”. Огромное, можно даже сказать, необъ ятное полотно Мельникова посвящено тому же „темному царству”, и оно не т ускнеет, не вянет от близости к вдохновенному созданию автора “Грозы”” [ Измайлов, 1909, с. 5]. Автор “Грозы” и автор “Лесов” и “Гор” (так Мельников для краткости сам называл иногда свои “В лесах” и “На горах”) как бы размежев али область своего исследования. Островский взял город и село, Мельников - лесную дремучину. Островский тронул всю широту “мирских” настроений “ темного царства”, - Мельников часто проходил там же, но преимущественно, с пециально взял на себя миссию изучить и показать темную душу в ее религи озном самоопределении, бросающем жутко - мерцающий отсвет на всякое ее д ело, слово и мысль… В обрисовке русской обыденщины и обыденного чувства М ельников идет не одиноко, но рядом с другими русскими писателями, освеща вшими быт купечества и крестьянства, и, прежде всего, с Островским. Критик а не раз указывала, что здесь, в постижении народных типов, он близок к быт описателю Титов Титычей, Диких или Кабаних. Это действительно можно виде ть, например, на фигуре Чапурина… Островскому выпало счастье найти критика - художника, к оторый прочувствовал весь ужас его “темного царства” и дал философский синтез всей его работы. После Добролюбова даже маловнимательному читат елю стали ясны все точки над i, которых не мог и не хотел поставить Островс кий, как художник. Такого счастья не знал Мельников. Его романы появились уже тогда, когда русская критика оскудела. Большинство критиков не рассм отрело ничего дальше внешних форм и внешних фактов мельниковского расс каза. Она следила за ними и преклонялась пред редким даром бытописательс кого мастерства Мельникова, пред его изумительною памятливостью на жиз ненные впечатления, пред сочною красочностью, исключительною меткость ю наблюдательности и колоссальным запасом знаний. Она не хотела постигнуть синтеза работы Печерского и н е могла точными словами уяснить читающей публике, почему он ей так нрави тся и так врезается в память, - почему, по прочтении “В лесах” и “На горах”, е й становится в такой мере понятна русская душа. В этом было еще новое доказательство положения, что наш а критика последнего 25-летия не опережала чуткого читателя, но шла по его следу” [Измайлов, 1909, с. 4-6]. А. Измайлов в своей статье указывает истинную причину т ого, почему дилогия получила отрицательные характеристики со стороны к ритики того времени. Главный интерес Мельникова и главная его заслуга, к оторая в глазах большинства его критиков так и не осветилась, - именно в то м, что он начертал жизнь русской души под углом зрения и в окраске религио зного уклада . То, что он с изумительным знанием и мастерством “воспр оизвел быт русского староверия и потом (“В горах”) - сектантства, далеко не так важно, как уяснение им психологии этих людей, так близко подпустивши х к своему сердцу закон предания, закон обычая, что личная жизнь этого сер дца оказалась смятой, задавленной и заглушенной . Вот центральная точка в писательстве Печерского, в кот орую должны бить все лучи философской критики и которая осталась в тени, потому что наша критика была какою угодно - исторической, гражданской, эс тетической, но не философской. Первое — красочный быт, удивительное своеобразие вне шних форм народной жизни — видели. Второе — трагедии душ, лишенных счас тья или отказавшихся от него во имя гневного и немилостивого Бога, запре щающего всякую земную радость, - просмотрели. Видели черную рясу матери М анефы или вчера еще беззаботной Фленушки, но прислушаться к биению их се рдец под этою рясою, не сумели, на один у всех образец. И это было огромной к ритической ошибкой, потому что выводы Мельникова просятся под обобщени я. Они уясняют нечто - и многое - не только в ограниченной сравнительно обл асти “людей древнего благочестия”. Они знаменательны для постижения ру сской души вообще. И в литературных типах русской интеллигенции, и в подл инной жизни можно многое понять при свете этого подсказа Мельникова о ре лигии, умерщвляющей земное счастье и делающей из людей мертвые и унылые '' машины долга”” [Измайлов, 1909, с. 6]. Революционно-демократическая критика в лице Н. А. Добро любова, Н. Г. Чернышевского, М. Е. Салтыкова-Щедрина, Н. А. Некрасова положительно оценивала художественное творчество писателя. “Великоле пным писателем” называл Мельникова М. Горький. Многие критики признавал и за Мельниковым большие заслуги в разработке литературного языка и сра внивали его с Далем и Лесковым [Канкава, 1971, с 175]. Более объективно, глубоко и многосторонне оценили тво рчество Мельникова советские литературоведы, хотя в отдельных случаях также имела место односторонность выводов. Так, крайне субъективно расц енил значение фольклора в произведениях Мельникова И. С. Ежов. Он находил реакционным обращение писателя к устно-поэтическим материалам, поскол ьку оно содействовало идеализации быта старообрядческой буржуазии [Еж ов, 1956, с. 3-10]. В советском литературоведении была поставлена как сам остоятельная проблема изучение фольклора в творчестве П. И. Мельникова. В 1935 году появилась статья талантливого фольклориста и литературоведа Г. С. Виноградова о фольклорных источниках романа “В лес ах”. Написанная на широком сравнительном материале, эта работа выявила к нижные источники романа. Увлеченный блестящими результатами исследова ния в этой его части, Виноградов категорически отрицал мысль о собирател ьской деятельности и личных фольклорных записях писателя. Статья созда ла у многих убеждение в книжном характере фольклоризма Мельникова (Вино градов находил превосходными результаты такого фольклоризма) [Виногра дов, 1934, с. 12]. Л. М. Лотман отметила идеализацию патриархальных форм с тарообрядческого быта в дилогии Мельникова, объясняя ее влиянием славя нофильско-почвеннических теорий. Она подчеркнула художественное значе ние фольклора в творческом методе писателя, определившее оригинальнос ть его манеры и самобытность творчества в целом [Лотман, 1956, с. 238]. В последние два десятилетия проблемы фольклоризма тво рчества П. И. Мельникова и изучения его фольклорно-этнографичес ких интересов поставлены с учетом сложности и многосторонности их аспе ктов, на основе более тщательного изучения биографических и архивных да нных. Появились обстоятельные, отличающиеся объективностью анализа оч ерки творческой деятельности Мельникова. Чем дальше отодвигается от нас эпоха русской жизни, опи санная писателем, тем больший интерес вызывают его произведения в читат ельской среде и тем важнее разобраться в характере его творчества, важне йшая особенность которого — многостороннее и разнообразное использов ание фольклора. Л. А. Аннинский в своей книге “Три Еретика” провел иссле дование о степени востребованности и популярности дилогии с момента ее создания. Вывод таков: два романа, написанные П. И Мельниковым в “московск ом изгнании”, — в золотом фонде русской национальной культуры. Автор ст атьи указывает: “Появившись в семидесятые годы XIX века, романы эти сразу и прочно вошли в круг чтения самой широкой публики. К настоящему времени и здано, порядка двух с половиной миллионов экземпляров. И это только отде льные издания, а есть еще собрания сочинений Мельникова; их шесть, так что в общей сложности обращается в народе миллиона три. Большая доля этих книг выпущена тридцать лет назад, во в торой половине пятидесятых годов; затем идут два менее выраженных издат ельских "пика" в конце семидесятых и в середине восьмидесятых годов, то ес ть в наше время, и интерес, кажется, не слабеет. Однако и в менее щедрые годы романы Мельникова-Печерск ого не исчезают вовсе с издательского горизонта: шесть тысяч экземпляро в, выпущенные "Землей и Фабрикой" в 1928 году, а затем, в середине тридцатых год ов - однотомник под грифом Academia, откомментированный и оснащенный с академи ческой тщательностью,— все это говорит о том, что за сто с лишним лет суще ствования романы Мельникова ни разу не выпадали в полное забвение; самое большое издательское "окно" не дотягивает до двадцати лет: между академи ческим томом 1937 года и гослитиздатовским двухтомником 1955 года, с его трехс оттысячным тиражом, сразу рассчитанным на массовое чтение. А еще инсцени ровки — их с десяток, и делались они в 1882, 1888, 1903, 1938, 1960, 1965, 1972 годах... А еще иллюстраци и художников от Боклевского до Николаева. Воистину, два романа, написанн ые когда-то изгнанником либерализма, имеют удивительно счастливую судь бу; они сразу и прочно связались в сознании читателей не с той или иной пре ходящей системой ценностей, а с ценностями коренными, несменяемыми, лежа щими в глубинной основе русской культуры” [Аннинский, 1988, с. 191] Л. Аннинский по степени признания мельниковской эпопе и соотносит этот текст с самыми величайшими творениями русской литерат уры. Это, прежде всего, романы, появившиеся одновременно или почти одновр еменно с мельниковскими: в том же “Русском вестнике”, в те же 70-е годы – “Ан на Каренина” Л. Толстого, “Бесы” Ф. М. Достоевского, “Соборяне” Н. С. Лескова , а также два романа Толстого и Достоевского; один — “Война и мир” — появ ился десятилетием раньше, другой — “Братья Карамазовы” — десятилетие м позже, чем “В лесах” (впрочем, тогда же, когда “На горах”), но эти романы пр осятся в сопоставление с мельниковскими по своей творческой установке: перед нами национальные эпопеи. По той же причине надо включить в этот круг “Былое и дум ы” А. Герцена, завершенные незадолго до того, как Мельников приступил к писанию. Еще три романа - близкой поры либо близкого типа: во-перв ых, “Обрыв” И. Гончарова (1869 год), во-вторых, “Люди сороковых годов” А. Писемского (1869 год) и, наконец, "Пошехонская старина" М. Са лтыкова-Щедрина: написанная несколько позже, в 1887— 1889 годы, она перекликае тся с мельниковскими романами по фактуре; и, конечно, если уж прослеживат ь до конца линию взаимоотношений двух главных обличителей либеральной эпохи, то "Пошехонская старина" - это как бы прощальное тематическое перес ечение Щедрина с Печерским. “Десяток книг, избранных мною для сопоставления, — это цвет русской прозы второй половины XIX века. Сравним их, прежде всего, по чис лу изданий, учтя как отдельные (титульные), так и включенные в собрания соч инений. Вот результат моих подсчетов. Вверху таблицы - Толстой: “Анна Каренина” чуть-чуть опер ежает “Войну и мир”: сто восемь изданий. Следом идет “Обрыв” Гончарова - 56 и зданий. Далее — довольно плотной группой: “Былое и думы”, “Пошехонская с тарина” и “Братья Карамазовы” — около 40 изданий в каждом случае. Это - вер хняя группа. В конце таблицы “Соборяне” Лескова и “Люди сороковых годов” Писемского… Мельников … с двадцатью изданиями, … становится на седь мое место, опережая “Бесов” и приближаясь к “Братьям Карамазовым”!”. Иными словами: романы Мельникова-Печерского читаются наравне с первейшими шедеврами русской классики, и это происходит не сто лько вследствие его общей репутации, сколько благодаря только собствен ному потенциалу этих романов” [Аннинский, 1988, с. 193-194]. А вот результаты исследования Аннинского популярност и дилогии у современного читателя. “Вверху шкалы опять-таки "Анна Каренина", тираж - четырна дцать миллионов. Одиннадцать миллионов - "Война и мир". Семь миллионов — "О брыв", четыре - "Былое и думы". Внизу шкалы - практическое отсутствие "Бесов", ничтожный тираж "Людей сороковых годов" и треть миллиона экземпляров "Соборян". В середине, плотной группой: "Братья Карамазовы", затем, Ч уть отставая, — "Пошехонская старина" и — мельниковские романы. Два с половиной миллиона экземпляров его книг держат и мя Андрея Печерского в кругу практически читаемых классиков”. Аннинский рассуждает о секретах популярности и указыв ает некоторые из них. 1. “Созерцая эту гигантскую фреску, эту энциклопедию ста рорусской жизни, эту симфонию описей и номенклатур, — впрямь начинаешь думать: а может быть, секрет живучести мельниковской эпопеи — именно в э том музейном собирании одного к одному? Может, не без оснований окрестил и его критики девятнадцатого века великим этнографом, чем невзначай и за двинули со всем величием в тот самый "второй ряд" русской классики, удел ко торого - быт и правописание, фон и почва, но — не проблемы? Ведь и Пыпин Пече рского в этнографы зачислил, и Скабичевский, и Венгеров — не последние ж имена в русской критике! И то сказать, а разве народный быт, вобравший в се бя духовную память и повседневный опыт веков, — не является сам по себе в еличайшей ценностью? Разве не стоят "Черные доски" Владимира Солоухина и " Лад" Василия Белова сегодня в первом ряду нашего чтения о самих себе? Стоят. Это правда. Но не вся правда. И даже, может быть, и не главная теперь правда: такая вот инвентаризация памяти. "Лад" Белова и сол оухинские письма — вовсе не музейные описания (хотя бы и были те письма — "из Русского музея"). Это память, приведенная в действие внутренним духо вным усилием. Потому и действует. Вне духовной задачи не работает в текст е ни одна этнографическая краска. Ни у Белова, ни у Солоухина. Ни, смею дума ть, и у Печерского. У Печерского, особенно в первом романе, где он еще тольк о нащупывает систему, этнография кое-где "отваливается", как штукатурка. Д ве-три главы стоят особняком: языческие обычаи, пасхальные гуляния, "Яр-Хм ель"... Сразу чувствуется ложный тон: натужная экзальтация, восторги, сопро вождаемые многозначительными вздохами, олеографические потеки на креп ком письме... Эти места видны (я могу понять негодование Богдановича, издев авшегося над тем, что у Печерского что ни герой — то богатырь, что ни геро иня — красавица писаная). Но много ли в тексте таких "масляных пятен"? Повт оряю: две-три главы особых, специально этнографических. Ну, еще с десяток-д ругой стилистических завитков в других главах. Как же объяснить остальн ое: весь этот огромный художественный мир, дышащий этнографией и, тем не м енее, художественно живой?” [Аннинский, 1988, с.195]. 2. “Эпопея Печерского - книга о русской душе, идущей сквоз ь приворотные соблазны. Это и есть ее настоящий внутренний сюжет. История души — не в том психологическом варианте, кото рый разрабатывают классики "первого ряда": Гончаров, Тургенев; и, конечно, не в том философском смысле, который извлекают из этой истории классики, скажем так, мирового ранга: Толстой и Достоевский. У Печерского особый ск лад художества и, соответственно, особая задача. История русской души - эт о не пути отдельных душ; это не путь, скажем, Дуни Смолокуровой, полюбившей Петю Самоквасова, расставшейся, а потом вновь соединившейся с ним, а, кром е того, попавшей в сети хлыстовства и с трудом и риском из этих сетей освоб одившейся. Ошибка — подходить к характеру Дуни и вообще к героям Печерс кого с гончаровско-тургеневскими психологическими мерками. У Печерско го нет ситуации свободного выбора и нет ощущения характера, который сози дает себя, исходя из той или иной идеи, или интенции, или ситуации. Здесь др угое: ясное, логичное, ожидаемое, неизбежное и неотвратимое осуществлени е природы человека, заложенной в него вечным порядком бытия. Судьба долж на осуществиться, и она осуществляется. Человек не может уклониться от с удьбы. Это — природа вещей” [Аннинский, 1988, с.195]. 3. “Концепция П. И. Мельникова - это концепция российского консерватора и православного ортодокса, с некоторым умеренным оттенко м славянского почвенничества. Это мечта о прочном, устойчивом, едином, чи сто русском мире, без лихоумных немцев, коварных греков и хитрых татар, о м ире, который стоял бы "сам собой", помимо внешнего принуждения, держась орг аничной верой, преданием, традицией и порядком. Мечтая о "строгой простот е коренной русской жизни, не испорченной ни чуждыми быту нашему веровани ями, ни противными складу русского ума иноземными новшествами, ни доморо щенным тупым суеверием", Мельников четко градуирует степени порчи: хлыст ов он изгоняет вообще за пределы истины, тогда как староверов склонен пр ивести к примирению с ней, при условии, что и староверы, и их ортодоксальны е противники откажутся от крайностей и изуверств” [Аннинский, 1988, с.196]. 4. “…помимо узкой авторской концепции, здесь есть ведь е ще весь гигантский объем художественной истины. И есть чудо искусства. П арадокс: именно Мельникову, гибкому чиновнику, "бесстрастному функционе ру", "карателю поневоле", удалось то, что не удалось ни прямодушному и упрям ому Писемскому, ни задиристому и упрямому Лескову: эпопея русской национ альной жизни, глубинный, "подпочвенный", "вечный" горизонт ее, над которыми выстраиваются великие исторические эпопеи Толстого, Герцена и Достоев ского. Для вышеописанной задачи нужны, помимо уникальных этн ографических знаний и умелого реалистического пера, еще и особый душевн ый склад, соответствующий ей, и удивительная способность: совмещать несо вместимое, оборачивать смыслы, сохранять равновесие. То, что брезжится Т олстому в полувыдуманной фигуре Платона Каратаева, осуществлено в эпоп ее Мельникова в образе некоей всеобщей национальной преджизни, спокойн о поглощающей очередные теории и обращающей на прочность очередные без умства исторического бытия. Если уж определять, что такое “русская загад ка” по Мельникову-Печерскому, то загадка эта -сам факт природной русской живучести, невозмутимо сносящей свое “безумие”. Эдакий родимый зверь с п ушистым хвостом, — то, что Аполлон Григорьев силился когда-то извлечь из Писемского. В ту пору Мельников еще только подбирался к "зверю". Он в ту пор у еще, так сказать, доносы писал в свое министерство да обличительные рас сказы, которые Писемский, как известно, считал теми же доносами. Никому бы и в голову не пришло, да и самому Мельникову, — что же такое, в сущности, нач инал он писать в форме своих служебных доносов. Ее-то и исследует, ее и опи сывает Мельников-Печерский своим наивным пером, из простодушного облич ительства перебегающим в простодушное, до олеографии, любование и обрат но. Он впадает в этнографизм, но пишет отнюдь не этнографический атлас; он работает в традициях психологизма, но поражает отнюдь не психологическ ими решениями; он дает нечто небывалое, не совпадающее ни с философским р оманом, ни с историческим эпосом, — он дает ландшафт национальной души. Тот самый “природный ландшафт” души, на русском Северо- востоке с XIV века складывающийся, о котором пишет и историк В. О. Ключевский : “Невозможность рассчитать наперед, заранее сообразить план действий и прямо идти к намеченной цели заметно отразилась на складе ума великорос са... Житейские неровности и случайности приучили его больше обсуждать п ройденный путь, чем соображать дальнейший, больше оглядываться назад, че м заглядывать вперед... Он больше осмотрителен, чем предусмотрителен, он... задним умом крепок... Природа и судьба вели великоросса так, что приучили е го выходить на прямую дорогу окольными путями. Великоросс мыслит и дейст вует, как ходит. Кажется, что можно придумать кривее и извилистее великор усского проселка?.. А попробуйте пройти прямее: только проплутаете и выйд ете на ту же извилистую тропу...” Ключевский пишет — чуть ли не по следам Мельникова-Печ ерского. В статье Аннинский приходит к заключению: “Романы Пече рского — уникальный и вместе с тем универсально значимый художественн ый опыт русского национального самопознания. И потому они переходят рам ки своего исторического времени, переходят границы узковатого авторск ого мировоззрения, переходят пределы музейного краеведения и вырывают ся на простор народного чтения, конца которому не видно” [Аннинский, 1988, с. 196]. Исследования Аннинского затрагивают не только вопрос популярности дилогии в России, автор статьи указывает данные по публика циям Печерского и за ее пределами. По его мнению, зарубежных переводов ма ло. Два парижских издания в 1957 и 1967 годах; мадридский двухтомник 1961 года, берл инский двухтомник 1970 года, вышедший в издательстве "Унион" - все... Что тому причиной? “Огромный объем текста, в котором "вя знут" переводчики и издатели? Замкнуто-русский этнографический окрас ег о? Наверное, и то, и другое. Однако есть и третье обстоятельство, которое я б ы счел наиболее важным. Дело в том, что эпопея П. И. Мельникова-Печерского н е стала событием прежде всего в русской интеллектуальной жизни. Да, эта к нига стала широким народным чтением, причем сразу. Но она так и не стала "д уховной легендой" в то время как романы Достоевского, Толстого, Герцена, р ассказы Щедрина, Чехова - стали. Вокруг Печерского в русском национальном сознании не сложился тот круг толкований, тот "исследовательский сюжет", тот "миф", кот орый мог бы стать ключом к этой книге в руках мирового читателя. Не сработ ал прежде всего русский интеллектуальный механизм; а началось с того, чт о эпопея Печерского не получила духовно-значимой интерпретации в отече ственной критике” [Аннинский, 1988, с. 198]. Различие точек зрения затрудняет исследование сложно й самой по себе проблемы фольклоризма Мельникова. “Личность писателя “... запечатлевается в его творчестве в таких сложных, а иногда даже преднаме ренно завуалированных формах, что бывает чрезвычайно трудно более или м енее отчетливо представить себе ее конкретные очертания”, — заметил М. П. Еремин, относя его к числу наиболее “скрытных” писателей [Еремин, 1976, с. 12]. З авуалированность идейного смысла романов Мельникова усложняет и харак тер использования фольклорно-этнографического материала. В истории ру сской литературы нет другого произведения, где бы сам фольклор со всей в озможной полнотой сопутствующих факторов был объектом художественног о внимания. Увлеченность фольклором, признание его высокой эстети ческой и художественной ценности, как и углубленное изучение народных г оворов, дали писателю возможность значительно полнее и шире демократиз ировать литературный язык, чем это делали другие писатели, его современн ики. Позднее по тому же пути демократизации литературного языка посредс твом соединения книжных элементов с фольклорными и народным простореч ием шли Н. С. Лесков, А. М. Ремизов, В. Я Шишков, А. В. Амфитеатров и другие. М. Горький высоко ценил язык Мельникова и считал его “од ним из богатейших лексикаторов наших”, на опыте которого следует учитьс я искусству использовать неиссякаемые богатства народного языка [Ерем ин, 1976, с. 12]. Энциклопедическая полнота сведений в показе фольклор ной стихии, которая поэтизировала и украшала народный быт и в среде крес тьянства, и в среде работного люда, и в буржуазно-купеческой, создает впеч атление некоторой идеализации жизни народа. Сам П. И. Мельников этого не п ризнавал, считая себя строгим реалистом и упрекая как раз В. И. Даля за иде ализацию купечества в рассказе “Дедушка Бугров”. Мельников — писатель социальный. Историческая и соци альная жизнь произведений фольклора показана им не только в рамках патр иархального быта, но и на фоне роста купечества, на фоне расслоения крест ьянства в условиях жестокой конкуренции. Обильное привлечение фолькло рно-этнографического материала могло бы поставить под угрозу художест венность дилогии, придав ей характер иллюстративности. Писатель преодо лел эту опасность силой своего таланта и достиг высокого мастерства, рас крыв со всей возможной полнотой заключающиеся в фольклоре художествен но-поэтические возможности. Его дилогия стала памятником исторической жизни русского народа и приобретает все большее историко-познавательн ое значение. “В творчестве Мельникова “русская душа русским словом гово рит о русском народе””, — сказал известный историк К. Н. Бестужев-Рюмин [Е ремин, 1976, с. 12]. Известный сборник материалов “В память П. И Мельникова ”, изданный в Нижнем Новгороде в 1910 году, содержит итоговую статью Н.Саввин а “П. И Мельников в оценке русской критики”. В этой статье указаны имена кр итиков, писавших о Печерском: О. Миллер, Д. Иловайский, А. Милюков, А. Пыпин, П. Усов, А. Скабичевский, С. Венгеров, А. Богданович, А. Измайлов. Статья подводит итог о том, какое отношение вызвали к се бе произведения Мельникова среди литераторов конца XIX века. Действитель но, творчество писателя вызвало разноречивые оценки в современной ему к ритике. Однако репутация Мельникова как писателя более глубокого, чем пр осто этнограф, при его жизни так и не утвердилась. Несмотря на это, произве дения Мельникова были и остаются в числе наиболее читаемых и любимых. ГЛАВА ВТОРАЯ Языковые особенности дилогии П.И. Мельникова “В лесах” и “На горах” §1. Выразительн ые средства языка Эпопея П. И. Мельн икова-Печерского “В лесах” и “На горах” написана своеобразным языком, бл агодаря которому большой по объему текст читается на едином дыхании, сво бодно и легко. Читатель извлекает из романа массу любопытнейших фактиче ски достоверных знаний. Мы знакомимся с историей и обрядностью раскола, народными обычаями и поверьями, узнаем, какие промыслы были тогда развит ы в различных селах, как говорили в Заволжье, чем заполняли досуг... Нельзя не отметить и мастерство Мель никова-пейзажиста . Картины русской природы и колоритн ые жанровые сцены переданы Мельниковым в слове так же впечатляюще, как Б. М. Кустодиевым в живописи. В своем романе писатель словно предвосхитил с южеты и краски таких ярко нарядных полотен художника, как “Ярмарка”, “Пр аздник в деревне”, “Сцена у окна”, “Купчиха на прогулке” и многих других. Кустодиевские картины невольно всплывают в памяти, ко гда читаешь у Мельникова: “Вырезался из-за черной, как бы ощетинившейся л есной окраины золотистый луч солнышка и облил ярким светом, как снег, бел ое платье красавицы и заиграл переливчатыми цветами на синем кафтане и ш елковой алой рубахе Алексея”. Вот появляется Настя “в алом тафтяном сара фане, с пышными белоснежными тонкими рукавами и в широком белом передник е, в ярко-зеленом левантиновом платочке” [Мельников, 1993, т. 1, с. 35]. Мало сказать, что язык дилогии Мельникова красочен и эм оционален, он народен. Творчество писателя тесно связано с миром родной природы. Символична картина гибели скитов - пожар в лесу. “— Огонь идет!.. Вот перерезало дорогу быстро промчавшееся по чапыжник у стадо запыхавшихся лосей... Брызнула из деревьев смола, и со всех сторон полились из них огненные струйки. Вдруг передняя пара лошадей круто поворотила направо и во весь опор помчалась по прогалинке; извивавшейся середь чапыжника. З а передней парой кинулись остальные... Не прошло трех минут, как лошади из пылающего леса вынес ли погибавших в обширное моховое болото...” [Мельников, 1993, т. 2, с. 218]. Напряжение и страх, спасающихся от лесного пожара стар ообрядцев передаются читателю, сразу попадающему во власть художестве нного обаяния писателя... Чувствуется запах гари, приносимый ветром, види тся небо, будто “пеплом покрыто”, “как громадные огненные птицы, стаями п онеслись горящие лапы, осыпая дождем искр поезд келейниц”. Картина богат а романтическими эпитетами: палящий огнедышащий вет ер ; стон падающих деревьев; вой спаса ющихся от гибели волков, отчаянный рев медведей. Экспр ессивность эпитетов придает картине эмоциональную вы разительность: несмолкаемый треск; огненный ураган; з апыхавшиеся лоси; пламенный покров; кровавые волны; пылающий лес ; и как контраст — утомленные крылья птиц. Динамичны выражения: быстрее вихря; заклубился дым; помчались сломя голову; блеснула огненная змейка; брызну ла... смола . Повторяются анафористиче ское местоимение : вот ; наречие: вдруг . В этом своеобр азие и выразительность языка Печерского. Символична и другая, художественно выполненная картин а эпопеи. Подбирает к своим рукам Алексей Лохматый богатства доверчивой Марьи Гавриловны, добрался он и до ее, бегающих по Волге пароходов. И вот к акую мрачную картину дает художник: “Галки расселись по рейнам и по усть ю дымогарной трубы, а на носу парохода беззаботно уселся белоснежный мар тын с красноперым окунем в клюве. Мерно плещется о бока и колеса пустого п арохода легкий прибой волжской волны” [Мельников, 1993, т.2, с. 193]. Все удается бе спечному Алексею, сел он на богатства обманутой жены, как “мартын с красн ым окунем в клюве”, и автор добавляет: “Не иначе, что у него тогда на кресте было навязано заколдованное ласточкино гнездо” [Мельников, 1993, т.2, с. 193]. Вся эпопея Печерского, все ее изменения под влиянием ра знообразного содержания насыщены фольклором. Тексты романов наполнены играми, гаданиями, обрядами. Автор любит русскую старину, праздники, связ анные с ними легенды, предания, поверия. Праздник весны у него - это огромн ое лирическое отступление — пробуждение Ярилы: “Стукнет Гром Гремучий по небу горючим молотом, хлестнет золотой вожжой - и пойдет по земле весел ый Яр гулять... Ходит Яр-Хмель по ночам, и те ночи “хмелевыми” зовутся. Молод ежь в те ночи песни играет, хороводы водит, в горелки бегает от вечерней за ри до утренней...” [Мельников, 1993, т.1, с. 423]. Текст художника в этом лирическом отступлении насыщен внутренними рифмами, аллитерациями : гром гремучий огни горят горючие; котлы кипят кипучи е. Часто автор, как в народных произведениях, ставит эпитет после слова, к которому он относится; также как “Со восточной со сторонушки подымались ветры буйные, ра сходились тучи черные…” [Мельников, 1993, т.1, с. 423]. Все богатство словарного запаса подчинено воспроизве дению картин. Буйство природы, пышной, могучей, сливается с бытом русског о человека, такого же сильного и прекрасного. Песенная и в то же время сказочная интонация жизнеутверждающег о праздника любви, природы захватывает читателя, и этому способствует на родно-поэтическая основа текста. “Не стучит, не гремит, не копытом говори т, безмолвно, беззвучно по синему небу стрелой каленой несется олень зла торогий... Без огня он юрит, без крыльев летит, на какую тварь ни взглянет, тв арь возрадуется... Тот олень златорогий — око и образ светлого бога Ярилы — красное солнце” [Мельников, 1993, т.2, с. 256]. В картине, с четким ритмическим рис унком, ощущается огонь, солнце, все сливается в гимне любви и счастья. В пе вучем языке Печерского читателю приоткрывается душа художника с ее глу бокой интуицией, богатством подсознательных чувств. Картина пробуждения земли вызывает восторг и удивлени е. Это гимн солнцу, земле, человеку. Здесь полное слияние слова, образа, мыс ли. Печерский, а с ним и читатель заворожены могучей жизнеутверждающей к артиной, праздником всепобеждающей любви. Природа ликует, она счастлива , это ее пышная кипучая жизнь, властная и захватывающая. Бог Ярило полюбил землю: “Ох, ты гой еси, Мать Сыра Земля! полюби меня, бога светлого, за любовь за твою я, украшу тебя синими морями, желтыми песками, зеленой муравой, цветами алыми, лазоревыми; народишь от меня милых детушек число несметное” [Мельников, 1993, т.2, с. 253]. Картина дана в ст иле песенно-былинных сказаний, величавая и торжественная. Авторская реч ь пересыпана красочными эпитетами: “ И от жарких его поцелуев разукрасилась (земля) злаками, цветами, темными л есами, синими морями, голубыми реками, серебристыми озерами” [Мельников , 1993, т.2, с. 254]. Богатство образных характеристик придает тексту эмоциональность . Умело подбирая слова, Печерск ий показывает скрытые возможности слова, пластично рисует картину, с кол довской силой передавая переживания русской души. Динамический образ п раздника Ярилы — это сложный и многоцветный мир чудес. Глубокое знание фольклора помогает Печорскому вырази тельно запечатлеть народный праздник: “Любы были те речи Матери Сырой Зе мле, жадно пила она живоносные лучи и порождала человека. И когда вышел он из недр земли, ударило его Ярило по голове золотой вожжой, ярой молнией. И от той молнии ум у человека зародился” [Мельников, 1993, т.2, с. 254]. Печерский прек лоняется перед человеческим разумом и его созданиями, поэтизирует их. Художник погружает читателя в созерцание прекрасного , заставляет услышать неуловимый зов природы с ее скрытой внутренней жиз нью: “... бывалые люди говорят, что в лесах тогда деревья с места на место пер еходят и шумом ветвей меж собою беседы ведут... Сорви в ту ночь огненный цв ет папоротника, поймешь язык всякого дерева и всякой травы, понятны стан ут тебе разговоры зверей и речи домашних животных... Тот „цвет-огонь" — да р Ярилы... То — „царь-огонь!"” [Мельников, 1993, т.2, с. 254]. Печерский проникает в глубины народной фантазии, пере дает легенды, связанные с природой, объясняет, что “святочные гадания, ко ляды, хороводы, свадебные песни, плачи воплениц, заговоры, заклинания,— в се это “остатки обрядов стародавних”, “обломки верований в веселых стар орусских богов” [Гибет, 1972, с. 36]. Он не перестает удивляться тому, что видит, на блюдает, и свое удивление передает читателю. “„Вихорево гнездо"... на берез е живет,— сказал Пантелей. — Когда вихорь летит да кружит — это ветры не бесные меж себя играют... пред лицом Божиим, заигрывают они иной раз и с вид имою тварью— с цветами, с травами, с деревьями. Бывает, что, играя с березо й, завивают они клубом тонкие верхушки ее... Это и есть „вихорево гнездо"” Д ля счастья носили его люди на груди [Мельников, 1993, т.1, с. 380]. Путешествуя, Печерский собирал материалы устной речи. Большое количество слов и выражений записал он в скитах, среди лесов Кер женских и Чернораменских. Когда впервые он выехал из дому в Казань, его за хватили услышанные им песни о Степане Разине, о волжских разбойниках — вольных людях, и “про Суру реку важную — донышко серебряно, круты бережка позолоченные, а на тех бережках в довы, девушки живут сговорчивые” В картине катанья на лодках использова на бойкая народная песня: Здравствуй, светик мой Наташа, Здравствуй, ягодка моя! Я принес тебе подарок, Подарочек золотой, На белу грудь цепочку, На шеюшку жемчужок! Ты гори, гори, цепочка, Разгорайся, жемчужок, Ты люби меня, Наташа! Люби, миленький дружок! [Мельников, 1994, т.1, с. 176]. Печерский умело использует лиричес кие и лирико-эпические, исторические песни, былины, сказания, предания, по словицы, поговорки. Он пишет, сливая литературное слово с народным, и дост игает совершенства. В художественных текстах Печерского часты повторы. Вот мчится Самоквасов, чтобы спас ти Фленушку от религиозных пут. “Не слышит он ни городского шума, ни свист а пароходов, не видит широко разостлавшихся зеленых лугов. Одно только в идит: леса, леса, леса … Там в их глуши, есть Каменный вражек, там бедная, бедная, бедная Фленушка” [Мельников, 1994, т .1, с. 332]. Или: “А за теми за церквами, и за теми деревнями леса, леса, леса. Темным кряжем, далеко они потянулись и с Часовой горы не видать ни конца им, ни кр аю. Леса, леса, леса ” [Мельников, 1994, т.1, с . 35]. При описании огневой хохотушки Фленушки автор прибегает к отрицательным сравнениям: “Не с держать табуна диких коней, когда мчится он по широкой степи, не сдержать в чистом поле буйного ветра, не сдержать и ярого потока речей, что ливнем п олились с дрожащих распаленных уст Фленушки” (В лесах); “Не стая белых леб едей по синему морю выплывает, не стадо величавых пав по чисту полю высту пает: чинно, степенно, пара за парой, идет вереница красавиц” или “ не о том думал Алексей, как обрадует отца с матерью, …не о том мыслил, что завтра пр идется ему прощаться с родительским домом. Настя мерещилась” [Мельников , 1994, т.1]. Использованы отрицательные сравнения и при описании р анней трагической смерти Насти Чапуриной: “Не дождевая вода в Мать Сыру Землю уходит, не белы-то снеги от вешняго солнышка тают, не красное солныш ко за облачком теряется, тает-потухает бездольная девица. Вянет майский цвет, тускнет райский свет — краса ненаглядная кончается” [Мельников, 1993, т.1, с. 498]. Смерть Насти, дочери тысячника,— одна из самых мастерс ки написанных картин эпопеи. В контрасте с трагическим событием или в то н ему автор использует картины природы, прибегая к ант итезе : “Только и слышно было заунывное пение на земле м алиновки да веселая песня жаворонка, парившего в поднебесье” [Мельников , 1994, т.1, с. 502]. В стиле народных причитаний идет все описание похорон Насти. “Приносили на погост девушку, укрывали белое лицо гробовой доской , опускали ее в могилу глубокую, отдавали Матери Сырой Земле, засыпали руд о-желтым песком”. Печерского прельщает безыскусственность народно-поэ тического слова. Ритмически организованная речь способствует впечатле нию. Печальная напевность сцены смерти усугубляет трагизм. Также усилению безысходности и трагичности способств ует авторский прием – выделение определенной детали с последующей антитезой. Поражает искусство Мельников а с помощью этого приема подчеркнуть глубину случившегося. “Вот двое выс окорослых молодцов несут на головах гробовую крышку. Смотрит на нее Алек сей… Алый бархат…алый … И вспоминае тся ему точно такой же алый шелковый платок на Настасьиной головке, когда она, пышная, цветущая красотой и мол одостью, резво и весело вбежала к отцу в подклет и, впервые увидев Алексея , потупила звездистые очи…Аленький гробок, аленький г робок !.. В таком же алом тафтяном сарафане…одета была Настя, когда он…впервые пришел к не й в светлицу…” [Мельников, 1994, т.1, с. 495]. Используя прием антитезы , художник удачно передает и душевное состояние Дуни Смолокурово й, попавшей в сети хлыстов, ее смятение, тревогу: “Бешеная скачка, изуверск ое кружение, прыжки, пляски, топот ногами, дикие вопли и завывания мужчин, исступленный визг женщин, неистовый рев дьякона, бессмысленные крики юр ода казались ей необычными, странными и возбуждали сомнения в святости в иденного и слышанного” И вспомнилось ей красивое катание на косной, чист ая песня: “Я принес тебе подарок, подарочек дорогой, с руки перстень золот ой...”. Молится Дуня, а в ушах звенит: “На белу грудь цепочку, на шеюшку жемчу жок, ты гори, гори, цепочка, разгорайся жемчужок... [Мельников, 1993, т.2, с. 245]. Небывалой силы достигает трагизм в сцене пострига Фле нушки за счет использования антитезы и параллельност и повествования. Во время рассказа Сурмина о постриге, к оторый происходит на глазах у Самоквасова, Петр Степанович вспоминает о своей Фленушке, не зная, что именно его любимую сейчас постригают в иноки ни: “Опять послышалось пение: “Умый ми нозе, честная мати, обуй мя сапогом целомудрия… ” - Это значит, Манефа теперь умывает ей ноги … А вот теперь , объяснил Сурмин, - калиги на ноги ей надевает. Ни слова Петр Степаныч. Свои у него думы, свои пожеланья. Безмолвно глядит он на окна своей ненаглядной, каждый вздох ее вспоминая , каждое движенье в ту сладкую незабвенную ночь. “ Обьятия отча отверсти ми потщися”, - поют там… “Пускай поют, пускай постригают!.. Нет нам до них дела!.. А к ак она, моя голубка, покорна была и нежна!..” “Блудне мое изживше житие…” - доносится из часовни. А он, все мечтая, на окна глядит, со страстным замираньем сердца, помышляя: вот, вот колыхнется в окне занавеска, вот появится милый образ, вот увидит он цветущую невесту свою…” Печерский умело заставляет почувствовать прошлое. Про стота и сдержанность художника при изображении ушедших в историю траги ческих картин помогает запечатлеть все как летописное сказание. Темп по стрига Фленушки медленный, мерный, звуки приглушены, краски мрачны. “Кло нет ветер деревья, думает она, глядя на рощицу, что росла за часовней. Летя т с них красные и поблекшие листья. Такова и моя жизнь, такова и участь моя бесталанная... Пришлось и куколем голову крыть, довелось надевать рясу че рную”, - причитает Фленушка [Мельников, 1994, т. 2, с. 387]. Художник свободно находит нужные ему слова, помогающи е выразить основное, нанизывает их одно к одному, как драгоценные камни, и природа с ее богатыми и разнообразными красками помогает ему. Сравнения, противопоставления — лю бимые художественные средства Печерского, и все их он берет из мира прир оды: “Как клонится на землю подкошенный беспощадной косой пышный цветок , так, бледная, ровно полотно, недвижная, безгласная, склонилась Настя к но гам обезумевшей матери...” или “Страшное слово, как небесная гроза, сразил о бедную мать” [Мельников, 1993, т. 2, с. 421]. Мельников умело подбирает средства выразительности и для трагической ситуации, и для описания праздника, и при составлении по ртретной характеристики. Сотканные, при помощи красоч ных сравнений, метафор, эпитетов, противопоставлений, повторов, взятых и з мира природы , образы поражают своей яркостью и индиви дуальностью. Таков и образ прелестной Наташи Дорониной: “ Взглянул (Веде неев) и не смог отвести очей от ее красоты. Много красавиц видал до того, но ни в одной, казалось ему теперь, и тени не было той прелести, что пышно сиял а в лучезарных очах и во всем милом образе девушки… Не видел он величавог о нагорного берега, не любовался яркими цветными переливами вечернего н еба, не глядел на дивную игру солнечных лучей на желтоватом лоне широкой, многоводной реки… И величие неба, и прелесть водной равнины, и всю земную красоту затмила в его глазах краса девичья!.. Облокотясь о борт и чуть-чуть склонясь стройным станом, Наташа до локтя обнажила белоснежную руку, оп устила ее в воду и с детской простотой, улыбаясь, любовалась на струйки, чт о игриво змеились вкруг ее бледно-розовой ладони. Слегка со скамьи припо днявшись, Веденеев хочет взглянуть, что там за бортом она затевает… Ната ша заметила его движение и с светлой улыбкой так на него посмотрела, что е му показалось, будто небо раскрылось и стали видимы красоты горнего рая … Хочет что-то сказать ей, вымолвить слова не может…” [Мельников, 1994, т. 1, с. 176]. В ся эта картина как кружево выплетена умелой рукой автора. Так же охотно использует Мельников и вопросительную форму : “Где твои буйные крики, где твои бесстыдные песни, пьяный задор и н аглая ругань?.. Тише воды, ниже травы стал Никифор...” или “Куда делись горяч ие вспышки кипучего нрава, куда делась величавая строгость? Косой подкос ило его горе...” [Мельников, 1993, т.1, с. 421]. Слог Печерского поэтичен, слова красочны . У него свой народно-речевой строй, свой язык сердца. Он тщательно в ыбирает и бережет каждое слово, взятое им. Слова у него гибки, и заменить и х нельзя, не нарушив этой своеобразной певучести и оригинальной первозд анности. Связь народной поэтики с литературной формой — это но вое начало в поэтике наших классиков. Печерский бросил в классический чи сто литературный язык золотистый сноп ярких народных слов и выражений. Р ечь Печерского своей первозданностью, свежестью поражает читателя. Авт ор поставил уже точку, а в ушах еще звучат слова с их ритмом и народной инт онацией. Печерский владел тончайшей художественной материей: поэтикой перечня. Иногда перечисления в тексте составляют чуть ли не две страницы подряд. Эти перечни - те же колдовские "вадьи", "окна" и "чарусы" его п розы. Богатый заволжский купец Патап Чапурин задает гостям обед на пасху . Вслед за автором мы пробуем все: пироги, юху курячью с шафраном, солонину с гусиными полотками под чабром, индюшку рассольную, рябчиков под лимоном... Совсем другое — стол поминальны й, когда отмечает Патап Максимович сорочины по безвременно умершей стар шей дочери Насте. Трапеза по старине, как от дедов и прадедов заповедано: м ирским рыбье , келейным сухоядное. Кутья на всех — из пшена сорочинског о с изюмом да с сахаром. Блины в почет ные столы — на ореховом масле , в ули чные - на маковом , мирским - с икрой да со снетками , скитским - с луком да с солеными груздями. Стерляжья уха... расстегаи... ботвинь е борщевое... похлебка из тебеки... борщ с ушками... дыни в патоке... хворосты... ол адьи… В каждом слове Печерский оттеняет русские национальны е особенности. Праздничные песни любви, такие своеобразные, по словам ху дожника, “могли вылиться только из души русского человека. На его безгра ничных просторах раздольных, от моря до моря раскинувшихся равнинах” [Ме льников, 1994, т.1, с. 13]. Картины Печерского из жизни народа легки и подвижны. Содержание произведения сочетается с формой сказочно го повествования . Все образные детали сливаются с целы м. Лирические отступления, которыми насыщена эпопее, - примеры поэтическ ого искусства художника, его образно-величавой формы, выполненной в наро дном стиле. Это классическая, изнутри, от содержания идущая форма. В гармоническом сочетании богатства народной речи с к расотой литературного слова — секрет художественности Печерского. На родные слова он часто употребляет не только в диалогах действующих лиц, но и в описаниях, в речи автора: ярманка, громчей, молонь я, зачали, сказывают, разговоры покончились, крылос, нестыдение, борщевое ботвинье, песни играть ; часто в тексте автора встречают ся целые народные фразы: “Солнце с полден своротило, когда запылилась до рожка, ведущая в Свиблову”; “Ложе— трава мурава, одеяло— темная ночь, бр аный полог — звездное небо”, “Лес не видит, поле не слышит; людям не про чт о знать”, “Незрел виноград не вкусен, млад человек неискусен; а молоденьк ий умок, что весенний ледок…”, “Что порушено, да не скушено, то хозяйке в по кор” и так далее [Мельников, 1993, т.1, с. 159, 143, 151]. Огромна работа Печерского в области русского языка, бо льшое количество народных слов, выражений и оборотов местных говоров, ид иом, этнографических, географических названий введено им в художествен ную литературу. Печерский помогал В. И. Далю в составлении “Толкового сло варя живого великорусского языка”, в собирании слов и выражений. Н. С. Лесков в изучении богатства русского языка считал себя учеником П. И. Мельникова-Печерского. В безграничной любви Печерско го к слову, в пафосе его художественных произведений, сказалась его любо вь к русскому человеку, к родине. § 2. Фольклорные мотивы в дилогии 2.1. Истоки фоль клорности в творчестве Мельникова Чем дальше отодвигается от нас эпоха русской жизни, опи санная Мельниковым, тем больший интерес вызывают его произведения в чит ательской среде и тем важнее разобраться в характере его творчества, важ нейшая особенность которого — многостороннее и разнообразное использ ование фольклора. В последние два десятилетия проблемы фольклоризма тво рчества Мельникова и изучения его фольклорно-этнографических интересо в поставлены с учетом сложности и многосторонности их аспектов, на основ е более тщательного изучения биографических и архивных данных. Появили сь обстоятельные, отличающиеся объективностью анализа очерки о творче ской деятельности Мельникова В. Ф. Соколовой, Г. С. Виноградова, Л. М. Лотман, З. И. Власовой и другие. В истории русской литературы нет другого произведения , где бы сам фольклор со всей возможной полнотой сопутствующих факторов был объектом художественного внимания. Может ли эрудиция автора подобн ых произведений быть объяснена только использованием фольклорных публ икаций? Как формировались и выражались интересы писателя к устной поэзи и народа? Известно, что Мельников рос в Семёнове, уездном городе н ижегородского Заволжья, богатого устойчивыми народнопоэтическими тра дициями. Как большинство русских писателей, он впитывал устную поэзию с детства, и, тем не менее, на него сильное впечатление произвело знакомств о с разинским фольклором, когда он ехал из Нижнего в Казань поступать в ун иверситет и три дня слушал удалые песни лодочников и в их числе знаменит ую “разинскую”. Впоследствии он включит ее и в роман “В лесах”, процитиру ет в газетных статьях, будет хранить в своем архиве. Общественные и литер атурные настроения 30-х годов с их интересом к вопросам народности, углубл енные занятия историей и увлечение творчеством А. С. Пушкина и Н. В. Гоголя оказали решающее влияние на дальнейшее формирование его художественно го сознания, а впоследствии статьи Белинского и знакомство через М. П. Пог одина с избирательской деятельностью П. В. Киреевского определили интер ес к народной поэзии и быту. В его “Дорожных записках на пути из Тамбовской губерни и в Сибирь” (1839— 1841), первом печатном труде, представляющем серию путевых оч ерков с разнообразными сведениями исторического, этнографического и г еографического характера, даже со статистическими данными, фольклор за нимает значительное место и предопределяет характер литературной деят ельности в дальнейшем. Пересказываются исторические предания и легенд ы Поволжья и Урала, слышанные от русского, мордовского и коми-пермяцкого населения: о происхождении названия “Арзамас”; о Коромысловой башне и ре ке Почайне; о Ермаке и его пещере на реке Чусовой; про камский городок Орёл , на месте которого рос кедр с орлиным гнездом — его разорил Аника Строга нов, убивший орла; про чудские клады и городища, про богатыря Перю; воспоми нания старожилов о Петре Великом и Александре I; коми-пермяцкие песни и ку мулятивная сказка “Пошел козел за лыками”, характеризуются особенност и пермского говора и дан список слов, не встречающихся в литературном яз ыке. “Дорожные записки” печатались четыре года в трех журн алах, к моменту окончания их публикации автору было 24 года. Они далеко не о тразили всех научных интересов Мельникова, хотя в них достаточно полно с казался первый опыт его собирательской деятельности. В 40-х годах развертывается интенсивная деятельность Ме льникова по изучению истории, этнографии, фольклора и народного языка. Н ижегородский период сыграл определяющую роль в дальнейшей творческой деятельности писателя. В “Нижегородских губернских ведомостях”, “Лите ратурной газете”, “Русском инвалиде” появляются его очерки по истории г ородов, монастырей, церквей с упоминанием исторических и топонимически х преданий, статьи о Минине, Кулибине, Пожарском, Грозном. Интерес к прошлому края определяли его исторические и зыскания; в это время Мельников изучает историю Владимиро-Суздальского княжества и видит в преданиях один из важнейших исторических источнико в: “Страх люблю я эти предания, этот разговор отдаленной древности с нове йшими веками, беседу сошедших в могилу прадедов — с их внуками, беседу бе зыскусственную и потому-то лучше действующую и на сердце и на воображени е, нежели самая лучшая история” [Мельников, 1976, т. 1, с. 354-361]. В эти годы он сотрудничает и в “Отечественных записках ” и в “Москвитянине”, полагая, что задача обоих журналов — “знакомить ру сских с родной Русью”, и не замечая существенных различий в их программе. Уже в эти годы внимание писателя привлекает раскол как общественно-исто рическое и социальное явление. Из раскольничьих преданий о Китеже он узн ал топонимическую легенду о “тропе Батыевой” и писал Погодину: “Занимал ся я также исследованием тропы Батыевой и некоторых урочищ в Семеновско м уезде” [Власова, 1992, с. 102]. Поверья о “тропе Батыевой” Мельников включил в “О тчет о современном состоянии раскола в Нижегородской губернии” 1854 году, и спользовал в рассказе “Гриша” (1860) и романе “В лесах”. В эти же годы он увлекается исследованием пути И. В. Гроз ного на Казань, пролегавшего, по указаниям летописей, через Нижегородски е земли. Упоминания об этом встречаются в письмах к Погодину и Краевском у с 1842 по 1852 год. Письмо к Погодину от 4 февраля 1852 года характеризует метод ист орических изысканий Мельникова: “Летом проехал весь путь Ивана Грозног о от Мурома до Казани, нанес на карту все курганы, оставшиеся на месте его станов, разрывал некоторые, собрал всевозможные предания, поверья, песни о Казанском походе, смотрел церкви, Грозным построенные, видал в семейст вах, происходящих от царских вожатых, жалованные иконы, списки с грамот” [ Власова, 1992, с. 102]. Собранные материалы были частично опубликованы в статьях “Предания в Нижегородской губернии” (“Русский вестник”, 1867, с. 64-81), “Предани я из времен похода Грозного на Казань”, “Памятники похода Иоанна IV на Каза нь по Нижегородской губернии”. Им была начата статья “Путь Иоанна Грозно го”. В архиве Мельникова сохранились три незаконченные редакции этой ст атьи. Есть и карта-схема пути Грозного с указанием населенных пунктов, уп оминаемых в летописи. Статья изобилует преданиями и песнями о Грозном, слыша нными от русского и мордовского населения. Поскольку работа эта относит ся к концу 40-х— началу 50-х годов, когда только начали создаваться фонды оте чественной фольклористики, особый интерес представляют тексты русских и мордовских эпических песен, в ней упоминаемые. “В Нижегородской, Казан ской и многих местностях Симбирской губернии, — пишет Мельников, — жив о в народе воспоминание о грозном завоевателе Казанского царства. Здесь триста лет поются былевые песни об Иоанне, до сих пор в Арзамасских и Арда товских деревнях старики любят петь: Как года-то были старые, Времена-то были прежние. Как женился православный царь, Иван, сударь Васильевич... До сих пор памятен лихой удалец князь Михаил Темрюкови ч, и жалобная песня о казни его нередко слышится на широких полянах Арзам асских”. Дальше в статье рассматривается другая “былевая песня о несчас тной кончине царевича Иоанна Иоанновича” [Власова, 1992, с. 104]. Мельников так х арактеризует ее исполнение: “Сначала поется она громко, скоро, как побед ный клик, но потом, когда речь пойдет о царевиче, переходит в плачевную, за унывную. Начало этой песни-былины замечательно: Грозен был воин царь наш батюшка, Первый царь Иван Васильевич! Он вывел Перфила из Новагорода, Не вывел измены в Каменной Москве... Третью — загадочную для фольклористов — строку авто р статьи поясняет в примечании: “Ссыльный в Нижний Новгород новгородец, принявший иночество и имя Порфирия и построивший в Нижегородском кремл е монастырь святого Духа...”. Мурза землю и песок Честно принимает, Крестится, бога благословляет: Слава тебе, боже-царю, Что отдал в мои руки Мордовскую землю. Поплыл мурза по Воложке, По Воложке на камешке. Где бросит земли горсточку Быть там градочку. Где бросит щепоточку — Быть там селеньицу. В статье цитируется уникальная мордовская эпическая п есня “На горах то было на Дятловых” — о подчинении мордовского народа р усскому царю. “Московский мурза” Иван IV получил в дар от посланцев Мордов ии блюдо земли и блюдо песку — символ покорности народа. Этот факт отраж ен и в мордовских преданиях, которые также излагаются в статье. Текст пес ни был опубликован Мельниковым в 1867 году в работе “Очерки мордвы”. Там сообщалось, что песня записана от обрусевшего морд овского племени терюхан в 1848 году священником села Сиухи, который ее “пре доставил преосвященному нижегородскому Иакову, ревностно занимавшему ся собиранием народных сказаний во вверенной ему епархии. Покойный прео священный передал нам часть собранных им посредством приходских свяще нников” [Власова. 1982, с. 114]. (Сюжет этой песни был использован Мельниковым в ро мане “На горах”). Полностью приведена в статье и другая эпическая мордо вская песня — о мудрой девушке Сашайке, которая своим советом помогла Г розному взять Казань. Считая фольклор источником столь же достоверным, как л етописные сведения и архивные документы, писатель, возможно, несколько п рямолинейно представлял его связь с историей, отыскивая отголоски подл инных исторических событий в песнях и преданиях. Но данные фольклора он использовал с достаточной осторожностью: проверял их достоверность ар хеологическими, архивными данными, сверяясь нередко и с топонимикой, и с диалектологией. Он замечает, что иногда “предания так темны, что нельзя с казать почти ничего об них определенного”. Однако писателю важен и поэти ческий вымысел сам по себе: “Если в некоторых преданиях и нет истины, зато в них есть дух народный во всей простоте его”. В таких преданиях писатель ценит художественную сторону и то, как отразилось народное понимание ис тории и характер “фантастико-исторического творчества наших предков” [ Виноградов, 1936, с. 12]. К сожалению, собственные записи Мельникова народных ле генд и преданий не сохранились, и неизвестно, имелись ли. По состоянию нау ки того времени даже ученые довольствовались пересказом, а не дословной записью. В начале 40-х годов Мельников увлечен былинной поэзией. О н пишет “народную повесть” о князе Владимире и, посылая семь отрывков из нее Краевскому, так излагает свой замысел: “Мне пришла в голову мысль нап исать беллетристическое сочинение в духе народности. Для этого я взял Вл адимира, нашего Карла Великого или Артура, окруженного своими паладинам и — Ильею, Чурилом, Яном и пр., утверждающего в Руси славянизм, не любящего норманнов, проводящего дни свои в Берестове, побеждающего врагов и любим ого подданными. Таков он до христианства. Я употребил старинный размер, с таринные выражения, старинные идеи, а чтоб выразить славянизм совершенн ее, вывел чехиню и заставил ее пропеть чешские песни того времени. Чудесн ое — русско-славянское: тут Перун-Трещица, Чернобог, домовые и лешие и пр. и пр. Но прочтите сами и, если можно, напечатайте в „Отечественных записка х"” [Власова, 1982, с. 115]. Это произведение в печати не появлялось, но песни для за думанного образа чехини переводились из “Краледворской рукописи”. Чер новые наброски переводов двенадцати произведений сохранились в архиве писателя. Полностью переведены семь лирических песен: “Ах, леса вы, леса т емные”, “Бегал олень по горам”, “Как пошла моя милая в бор зеленый”, “Плаче т девка в конопле”, “Ах, как веет ветерок да из-за княжеских лесов”, “В чист ом поле стоит дуб”, “Ах ты, роза, красна роза”. Опыты перевода показывают з нание русской песенной лирики; ее влияние ощущается в поэтическом языке песен. Перевод Берга уступает мельниковскому в передаче народно-песенн ого стиля. Мельников послал свои переводы Краевскому (письма от12 я нваря и 16 февраля 1841 г.), пять текстов отослал Погодину (письмо от 2 марта 1841 г. и 1 февраля 1842 г.). Интерес к были нам и заботу о их хранителях он проявлял всю жи знь. В 1855 году в селе Нижний Ландех Владимирской губернии Мельников встре тил безрукого нищего, который пел духовные стихи. Это был Антон Яковлев, с тарик; он жил подаянием, ходил вместе с другими нищими певцами по базарам и ярмаркам приволжских губерний. “Я записал со слов Антона Яковлева неск олько былин о богатырях, которые лишь весьма незначительными вариантам и отличаются от напечатанных в Собрании песен Киреевского, и, кроме того, несколько преданий о разных местностях верхневолжского края”, — сообщ ал Мельников. В начале 40-х годов у Мельникова возник замысел историче ской сказки из времен Годунова. В архиве сохранился план этого произведе ния: “Сказка о Ягоне-королевиче и о прекрасной царевне Ксении”. Замысел е го, подробно изложенный Краевскому, не был осуществлен. В начале 40-х годах Мельников интересовался и пугачевско й темой. По-видимому, в Перми он говорил с местными краеведами о пребывани и Пугачева на Урале. От известного уральского краеведа, управляющего име ниями Строгановых, В. А. Волегова он получил рукопись с воспоминаниями о П угачеве Дементия Верхоланцева, “походного полковника Третьего Яицкого полка”, и послал их 15 сентября 1840 года Краевскому с просьбой опубликовать в “Отечественных записках”. Потом он неоднократно справлялся о судьбе р укописи, о которой “давно знал и давно добивался”. Она сохранилась в архи ве Краевского с пометой “Запрещено 22 декабря 1840 года” [Власова, 1982, с. 115] . Интерес к разинско-пугачевской теме Мельников обнаруж ил и впоследствии, редактируя свою газету “Русский дневник”. Упоминания о Разине и Пугачеве в форме, соответствующей официальной точке зрения, и меются в статье А. Ф. Леопольдова “Поездка в низовое Поволжье”, где привод ится предание о том, как Разин плавал на кошме по Волге и не тонул, “так как его не брала ни пуля, ни копье”, рассказывается о взятии Царицына Разиным и о населенных пунктах Поволжья, где был Пугачев. В пяти номерах “Русског о дневника” публиковались материалы об атамане Заметаеве (Иван Петрови ч Запромётов), который появился на Волге в 1775 году и считался сначала сподв ижником Пугачева. Энергичная журнально-газетная деятельность Мельнико ва привела к тому, что с 1845 года он был назначен редактором неофициальной ч асти “Нижнегородских губернских ведомостей”. В специальном обращении к читателям он сообщал о новой программе газеты и как редактор уделял ос обое внимание публикациям историко-археологического и фольклорного ма териала. Крепнут его связи с любителями-краеведами и собирателями местн ого фольклора. В архиве писателя сохранились рукописи некоторых его ниж егородских корреспондентов. Уже в 70-х годах получена Мельниковым рукопись “Народные песни Васильского уезда, собранные учителем Воскресенской народной шк олы Дмитрием Дивеевым в 1873 году”. В 50-х годах Мельников делал статистическо е описание Васильского уезда, позднее описывал город Василь на реке Суре в своих газетных очерках, записал там песню о разницах с местным приуроч ением и, видимо, установил контакты с краеведами. В личном фонде писателя были собраны значительные мат ериалы с описанием обычаев и фольклора разных народов Поволжья. Интерес на рукопись дьякона из села Тахманово Княгининского уезда Василия Орло ва. В ней две части: I. Краткое описание мокшанских преданий, песен, басен и з агадок; II. Эрзянские песни, колоритные по сюжетам и стилю. Уже говорилось о рукописи из села Сиухи. Сам Мельников у поминает о рукописи священника Шаверского “Собрание образцов русского наречия и словесности у инородцев мордвов, именуемых эрзя” и “Записках” Мильковича. В “Нижегородских губернских ведомостях” публиковались кр аеведческие заметки Н. К. Миролюбова, П. Пискарева и других лиц. Мельников в этот период, по-видимому, не только собирает рукописные сборники фольклорно-этнографических материалов, но записы вает и сам. В письме Погодину он сообщает, что у него есть “сотня — другая песен (местных), все такие большей частью, которые не напечатаны и впервые мною слышаны”, и спрашивает, не послать ли их П. В. Киреевскому. Видимо, по со вету Погодина песни были отосланы. П. Д. Ухов обнаружил в собрании Киреевс кого колядки, дразнилки, пословицы с пояснениями, записанные Мельниковы м [Власова, 1982, с. 117]. Внимание Мельникова привлекают народные календарные обряды. В 1847 году он опубликовал статью “Коляда”, где сопоставил русские м атериалы с аналогичными обрядами сербов, болгар и словаков, указал на ра спространенность этого обычая в Малороссии [Власова, 1982, с. 119]. Мордовским обрядам Мельников посвятил несколько стат ей: “Эрзянская свадьба”, “Мокшанская свадьба”, “Общественное моленье эр зян”. По материалам из села Сиухи он написал статью “Религиозные верован ия, домашний быт и обычаи мордвы Нижегородского уезда”, дополнив ее собс твенными фактами и наблюдениями, но при жизни писателя она не была опубл икована. В 1852 году членами Этнографической комиссии Русского ге ографического общества Мельникову поручено “произвести исследование о мордовском населении в шести губерниях”, кроме того, он официально наз начен “начальствующим статистической экспедицией в Нижегородской губ ернии”. Было составлено полное описание всех уездов; в результате этой р аботы архив писателя пополнился новыми фактами и интересными записями. В Нижегородский период большое влияние на разные стороны деятельности П. И. Мельникова оказал В. И. Даль, поселившийся в Нижнем Новгороде в 1849 году. Много давали Мельникову увлекательные занятия с Далем по изучению говоров. “Я в Нижнем почти каждый день бываю у Даля, и мы целые вечера просиживаем с ним над актами археологической комиссии, над летоп исями и житиями святых, отыскивая в них по крохам старинные слова и объяс няя их остатками, сохранившимися по разным закоулкам русской земли”, — писал он Погодину. Рассказывая о работе статистической экспедиции, Мель ников упоминает о поручениях В. И. Даля: “И меня, и каждого из членов Владим ир Иванович просил записывать в каждой деревне говоры”. Следы совместно й работы с Далем хранит уже упоминавшаяся рукопись песен Арзамасского у езда, принадлежавшая Мельникову. Во многих текстах карандашом подчеркн уты отдельные слова или целые выражения, на полях карандашом же помечено “Далю”, например: “на вой воевати” (л. 2, № 3), “век должить” (л. 3, № 4), “по завыгорь ю” (л. 26, № 5), “пошибочка” (единоборство; л. 14, № 1), лицо “приусмягнуло” (л. 16, № 2) и дру гие [Власова, 1982, с. 120]. Сын писателя вспоминал, что отец его участвовал в работ е по составлению “Толкового словаря”, а П. С. Усов упоминает, что им был сос тавлен рукописный словарь “технических, географических, этнографическ их и прочих названий, употребляемых русским народом”. В архиве писателя сохранился список 98 слов (назовем его условно “Нижегородский словарь”) с обстоятельными пояснениями (в это число входит текст колыбельной песни и описание святочного обычая). Многие слова списка с объяснениями Мельни кова вошли в словарные статьи “Толкового словаря”. Видимо, Далем была ис пользована часть составленного Мельниковым Нижегородского словаря. Записав образцы польско-белорусского диалекта в Лукоя новском уезде, Мельников показал их Далю. “Это та же мензелинская шляхта, — сказал Владимир Иванович и просил меня порыться в архивах”, — вспоми нал он. Плодом изысканий явилось целое исследование о будниках (или буда ках). Оказалось, что в XVII в. по указу царя Алексея Михайловича в Нижегородск ой губернии были поселены “польские приходные люди, поливачи и будники” . Первые “гнали поташ”. Будники рубили лес, жгли и готовили поташным завод ам золу. Поташные заводы назывались будными майданами. С уничтожением ле сов в одном месте их переводили на другое, а на прежнем заводили пашни. За оставшимся селением сохранялось название “майдан”. Мельников насчитал по уездам 48 селений с этим названием, приложил их список, привел образцы г овора. Черновые наброски этой работы остались в архиве свидетельством д обросовестного выполнения просьбы Даля. Общение с Далем, оставившим нам, помимо Толкового слова ря, фундаментальные собрания фольклора, укрепило интерес Мельникова не только к устной поэзии, но и к народным языковым формам. Личный писательс кий опыт Даля и его убежденность в необходимости сближать литературный язык с народным на всех этапах развития художественной литературы опре делили впоследствии художественный метод Мельникова-романиста. В 40-х годах им был накоплен значительный материал по рас колу. Неисчерпаемая энергия и любознательность, присущие Мельникову, ск азались в его изучении различных форм старообрядчества. Он собирал руко писные и старопечатные книги, раскольничьи легенды, предания, духовные с тихи и песнопения. Поиски привели его в среду раскольников-книготорговц ев, начетчиков и “хранителей древних устоев”. В статьях этого периода он отмечает заслуги староверов в сбережении национальных культурных ценн остей — рукописей, икон, старинной утвари; но у него складывается отрица тельное отношение к расколу как “невежественному изуверству” [Еремин , 1976, с. 21]. Мельников становится одним из выдающихся знатоков раскола, и с 1847 го да — сначала в должности чиновника особых поручений при нижегородском губернаторе, а затем при Министерстве внутренних дел — он занимается по чти исключительно делами старообрядцев. По долгу службы он обязан знать и официальную церковную литературу, и догматику раскола, секты, их истор ию, традиции. Догматическое соблюдение завещанных прадедами традиций о тгораживало значительный процент населения страны от элементарных дос тижений цивилизации и культуры. Мельников неоднократно видел в быту дей ствие суровых и бесчеловечных установлений, вплоть до отказа от врачебн ой помощи, от употребления картофеля, чая и тому подобное вследствие убе ждения в их “дьявольском” происхождении. (В его библиотеке имеется неско лько вариантов раскольничьих легенд о происхождении картофеля и табак а). Он считает старообрядчество как общественное явление плодом невежес тва. До сих пор его общественная позиция — позиция просветителя — отве чала его пониманию патриотизма. С позиций просветителя он видит в раскол е тормоз в историческом духовном развитии народа и препятствие для инст итута государственности. “По его тогдашнему искреннему убеждению высш ие интересы государства совпадали с интересами народа, и именно их должн а была защищать административная власть”. В начале чиновничьей карьеры государственная служба для Мельникова — не только средство к существо ванию, но один из путей выполнения патриотического долга. Позднее горьки й опыт чиновничьей службы развеял многие его иллюзии, но в начале 50-х годо в он усердно и инициативно выполнял административные поручения: ревизи и, запечатывание часовен, молелен, конфискацию предметов культа. Расколь ники имели опыт в “умягчении” начальства, но не знали, как подступиться к Мельникову. Имя Мельникова становится известно в Поволжье и на Урале. Ро пот раскольников выливается в привычные для них фольклорные формы. “Гон итель” раскола становится “героем” раскольничьего фольклора. О нем сла гаются песни: “Навуходоносор Павел Иванович ... едет в лодочке в 32 весла и пр авит церемонью генеральскую” [Власова, 1982, с. 121]. Легенды о нем проникают на страницы газет и журналов. Он и изображают Мельникова человеком суровым, непреклонным и точным испол нителем государственных заданий. Он увозит иконы, свалив их на воз, как др ова, и ставит печати на лики святых. Он увез из Шарпанского скита икону Каз анской божией матери, считавшуюся чудотворной, за это ослеп, а икона исче зла; поехал в другой раз — скит стал невидим; в третий раз — икона прирос ла к стене и не поддавалась под топорами. По другой версии, он раскаялся и прозрел, но дьявол совратил его и заставил вернуться за иконой. Когда Мел ьников вошел в молельню, “загремел гром, лики святых на иконах потемнели, а сам он и все его воинство пали ниц”; заключив союз с дьяволом, он видит ск возь стены. Существовал плач иноческий и девический о разорении Шарпанс кого скита. А. П. Мельников, сын писателя, специально объехал в 90-х годах ски ты Поволжья, записывал фольклор про отца; часть материала он сообщил в пе чати. В конце 50-х годов взгляды Мельникова существенно измени лись. В 1855 году в “Отчете о состоянии раскола в Нижегородской губернии” он показал, что раскол выгоден власть имущим, получающим с раскольников нем алую мзду. “Сквозь официальную фразеологию этого документа явственно п роступает мысль Мельникова - просветителя о том, что раскол — это одно из тяжких зол народной жизни. Развивая эту мысль, он смело (нельзя забывать, ч то “Отчет” составлялся в последние годы царствования Николая I) высказал соображения и выводы большой обличительной силы”. Позже, в полемике с “С овременником”, объясняя смысл своих “Писем о расколе”, Мельников заявил : “Раскольники не заключали и не заключают в себе ничего опасного для гос ударства и общественного благоустройства; 200-летнее преследование их и о граничение в гражданских правах, поэтому было совершенно излишне и даже вредно, и раскольники вполне заслуживают того, чтобы пользоваться всеми гражданскими правами”. В 1856— 1858 годах Мельников выступил в рядах передовых писа телей, опубликовав сразу несколько произведений: “Дедушка Поликарп”, “П оярков”, “Старые годы”, “Медвежий угол”, “Непременный”, “Именинный пирог ”. Чернышевский поставил его рядом с Щедриным, опубликовавшим в 1856 году “Г убернские очерки”. Критики передовых журналов дали самую высокую оценк у его произведениям. В 1858 году Мельников задумал издавать газету, которая был а бы демократическим рупором “о нуждах народных”. Газета начала выходит ь с 1859 года. В ней во всей полноте сказались интересы самого редактора в обл асти истории, этнографии и устной поэзии. В № 12 помещена статья “государст венного крестьянина Спиридона Михайлова о русских свадебных обычаях К озьмодемьянского уезда Казанской губернии”. В заметке от редакции сооб щалось “о замечательной личности её автора”, чувашенина по национально сти, пять лет состоявшего членом-сотрудником Русского Географического Общества. В статью включены свадебные песни, приговоры дружки, описан де вичник, обычай “смотреть ложки” у жениха и тому подобное. В трех номерах (31, 37, 85) описаны народные поверья Ардатовск ого уезда Симбирской и Владимирской губерний, волочебники Витебской гу бернии (приводятся волочебные песни, записанные Г. П. Сементковским, — № 101), песня нищих и закликанье весны (№ 45, 98), празднование Ярилы в Нижнем Новгор оде, “на Гребешке, что против ярмарки на бугре” (Нижегородская хроника — № 120). В газете много этнографических очерков о жизни разных народностей — чувашей (№ 14), мордвы (№ 20), киргизов (№ 14, 92, 111), литовских крестьян (№ И, 32), эстов (№ 65); об обычаях отдельных сел (№ 34, 35, 65) и т. п. В нескольких номерах публиковалис ь пугачевско-разинские материалы по данным архивов и изустным предания м “от наших старичков-старожилов, из которых многие еще помнят дела Пуга ча”, о его сподвижниках (предводитель отряда чувашенин Енгалыч — № 31, 32). В условиях общественного подъема 60-х годов газета, игно рировавшая насущные проблемы дня, не могла иметь успеха у читателей и пр екратилась через полгода. В программе газеты, характере публикуемого в н ей материала сказались слабые стороны общественно-политических взгляд ов ее редактора. Ряд материалов, предназначенных к публикации, остался н енапечатанным; в приложениях к письмам, адресованным редактору, также вс тречаются записи фольклора. В середине 60-х годов Мельников продолжает занятия истор ией, этнографией и фольклором, подготовив одну из значительных своих раб от — “Очерки мордвы”. В ней были объединены материалы, собранные из устн ых, рукописных и книжных источников. Писатель показал трагическую истор ию колонизации мордовского населения Поволжья и дал обстоятельную хар актеристику верований, обрядов, празднеств. Автор выступает как объекти вный исследователь и нередко первооткрыватель различных видов устной поэзии мордвы. Приводятся тексты эпических и обрядовых песен, историчес кие и топонимические предания, сказания о создании мира, происхождении г ор и лесов, о сотворении человека и т. д., цитируются молитвенные обращения к богам, даны детальные описания празднеств. К сожалению, устные источни ки охарактеризованы скупо: “Записано в селе Томылове Сенгилеевского уе зда Симбирской губернии” или “Записано в селе Сарлеях Нижегородского у езда. То же рассказывает старик-мордвин в селе Кержеминах Ардатовского у езда”. Однако если учесть, что приводимые сведения относятся к 40-м годам м ожно считать, что по научным требованиям того времени это достаточно пол ные и точные паспортные данные. Описывая календарные праздники и обряды мордвы, писатель сравнивает их с русскими того же цикла. В троицких песня х отмечено сходство с нашими “семиковыми”, то же — в колядках и овсеневы х песнях. Слово “таусень”, по мнению Мельникова, мордовского происхожден ия: “Русский таусень едва ли не старинный мордовский обряд, перешедший к русским. По крайней мере, он справляется только в тех местностях Великой Руси, где издревле обитала мордва” [Власова, 1982, с. 124]. Исследователи справедливо считают Мельникова “одним из пионеров в собирании и изучении фольклора народов Поволжья”. Сам он с полным основанием мог сказать о себе, что изучал быт народа и его поэзию, “ лежа у мужика на полатях, а не сидя в бархатных креслах в кабинете”. В 70-х годах, работая над созданием дилогии “В лесах” и “На горах”, писатель охватывает громадный и разнообразный фольклорно-этно графический материал. Показательно, что он при этом ощущает недостаточн ость своих знаний: “Поздно начал, а раньше начинать было нельзя, надобно б ыло прежде поучиться. И вот теперь, после тридцатилетнего изучения быта и верований русского народа, приближаясь к склону дней, одно только могу сказать: „Мало, очень мало знаю"” [Мещеряков, 1977, с.12]. В устном творчестве и языке народа писатель видел отра жение исторической жизни и судеб всего населения России. Он горячо призы вал к бережному собиранию его: “В поверьях, преданьях, в сказках, в былинах , в заклинаньях и заговорах, в обрядах, приуроченных к известным дням и пра здникам, сохраняются еще те немногие останки старины отдаленной, но исче зают с каждым годом. (...) Надо ловить время, надо собирать дорогие обломки, п ока это еще возможно. Не одни предания, не одни поверья на наших глазах исч езают. Русский быт меняется”. Сам Мельников умел отыскивать редкие произведения уст ного художественного слова. Русская фольклористика обязана ему многим и — не всегда им записанными, но им сбереженными — произведениями и пуб ликациями фольклора Нижегородского Поволжья; давно уже вошли в научный оборот многие произведения из его архивного фонда. Глубокое изучение быта, устной поэзии и языка народа, ли чные научные достижения в этой области обусловили постоянный интерес п исателя к проблематике фольклористической науки и в значительной степ ени определили метод, характер и специфику его художественного творчес тва. Уже в первом своем рассказе “Красильниковы” писатель обнаружил творческую зрелость. Необычайный успех у читателей и одобрит ельные отзывы в передовых журналах указывали, что это — незаурядное явл ение в истории литературы. Образ Красильникова возникает из его рассказ ов и замечаний о самом себе, о своих поступках и из отношения к сыновьям. Б огатый и продуманный подбор пословиц, поговорок, фразеологизмов в сочет ании с народным просторечием и купеческим жаргоном создает ярко индиви дуализированную речь, раскрывая внутреннюю сущность характера купца. П ри работе над рассказом Мельников пользовался собранием пословиц Даля, тогда еще не опубликованным. Обращение к различным произведениям устного творчест ва народа характерно и для других произведений конца 50-х годов. В рассказе “Дедушка Поликарп” встречаются отрывки из народных преданий, элементы народного календаря, поговорки. В основе рассказов “Старые годы” и “Бабу шкины россказни” — нижегородские предания о крепостном праве и нравах XVIII в.; поэтические картины летних хороводов с песнями и суровая мораль рас кольничьих пословиц — в рассказе “Гриша”. Это произведение предвосхищ ает одну из основных тем дилогии “В лесах” и “На горах” — тему старообря дчества. 2.2. Фольклорность языка дилогии Самобытность таланта Мельникова во всем блеске реалис тического мастерства выразилась в его романах “В лесах” и “На горах”, со ставивших знаменательный итог его творческой деятельности. Неожиданно й, новой и своеобразной была не только тематика дилогии с ее показом раск ольничьего Заволжья, но и идейно-философская концепция его, и художестве нный метод. Глубокая любовь к национальным формам народной культуры, гор дость и восхищение богатством устной поэзии и народнопоэтического язы ка пронизывают эту необычную в истории русской литературы эпопею. В нее вошли тщательно отобранные произведения фольклора, все те драгоценные самоцветы устнопоэтического народного искусства, которые писатель неу станно искал, собирал и хранил в течение целой жизни. Невозможно учесть, проанализировать и найти источники всей многоцветной россыпи сокровищ народного творчества, щедро включа емых писателем в ткань художественного повествования. Они способствов али созданию человеческих характеров, определили композиционную особе нность всех его частей, оказали влияние на поэтику и язык. Каждый жанр уст ной народной поэзии в дилогии может служить темой отдельного исследова ния, что убедительно показано в работе Г. С. Виноградова. В окончательной р едакции статья Виноградова о фольклорных источниках романа “В лесах” с остоит из 12 глав, в ней нет главы о сказке из первой редакции (1935), всего было б ы 13 глав. Исследователь установил только основные книжные исто чники, допуская возможность использования архивных рукописных собрани й и поставив под сомнение устные. Теперь часть собственных записей Мельн икова известна, но исследователям предстоит еще немало открытий, так как богатство фольклорно-этнографического материала кажется неисчерпаем ым. В дилогии существует несколько ракурсов изображения д ействительности и несколько “уровней сознания”. Автор, объясняя замысе л эпопеи, сказал: “Моя задача, которую, конечно, вполне я не исполню — изоб разить быт великоруссов в разных местностях, при разных развитиях, при р азных условиях общественного строя жизни, при разных верованиях и на раз ных ступенях образования”. Идейно-философский аспект дилогии составляет борьба д вух стихий: полная мощи и красоты естественная историческая стихия, прос тая и здоровая жизнь природы и связанных с нею трудом людей — и институт религии и капитала. Человеческую душу иссушают и опустошают суровые рел игиозные догмы, с одной стороны, и стяжательство, алчность и страсть к наж иве — с другой. Прологом к отдельным частям романа “В лесах” дана реко нструкция сказания про доброго солнечного бога Ярилу, про его любовь к М атери Сырой Земле. Это не фантазия писателя, а “интересный опыт поэтичес кого синтеза важнейших данных о мифе” [Виноградов, 1936, с. 27-28]. Они собраны из различных русских и славянских источни ков и объяснены известным русским ученым-мифологом А. Н. Афанасьевым. Мел ьников, используя передовую для 60-х годов научную концепцию Афанасьева, д ополнил ее топонимическими и этнографическими данными существования к ульта Ярилы в Поволжье, включил описания весенних и летних празднеств (н очь на Ивана Купала, похороны Костромы и др.), придав повествованию истори ческую достоверность. Образ Ярилы символизирует в романе стихийно-языческое начало, вступающее в борьбу с византийско-церковным, с мертвыми догмами раскола и религии. Он помогает людям обнаружить простые и естественные ч увства, забыть о сковывающих поступки условностях. “Все романтическое т ак или иначе соприкасается с образом Ярилы. Таким путем Мельников хочет обосновать незыблемость и извечность той жизни, которую он изображает. С траницы, посвященные Яриле, славянскому Дионису, наиболее поэтичны” [Вла сова, 1982, с. 126]. Позиция автора враждебна религиозному мистицизму и догматик е. Он показывает мертвящее влияние религиозных установлений на истории озера Светлояр, когда-то бывшего местом веселых народных празднеств в че сть солнечного бога, но с появлением раскола превратившегося в центр пал омничества. Вместо нарядных хороводов и веселых песен над озером столет ия звучат молитвы, духовные псалмы и религиозные споры. Другой идейно-философский аспект дилогии — значение подлинных духовных и нравственных ценностей в судьбе нации и народа. Тол ько народ — подлинный хранитель незыблемых моральных ценностей, украш ающих жизнь поэтических обычаев и обрядов. Эта мысль высказана писателе м в автобиографии, написанной от третьего лица в конце 50-х годов. Мысль о народе, хранителе нравственных и художественн ых ценностей, как самое заветное его убеждение проходит через дилогию. П оэтому и произведения устной народной поэзии с такой любовью и полнотой собраны в ней, что в русской литературе нет ей равных по богатству матери ала и разнообразию методов использования фольклора. При создании персонажей автор смело пользуется народ но- поэтическими средствами изображения . Он создает по чти лубочные по яркости и чистоте красок портреты героев. Исследователи отмечали, что образы Насти Чапуриной и Алексея Лохматого - это традицион ные фольклорные типы доброго молодца и красной девицы. Настя “кругла да бела, как мытая репка, алый цвет по лицу расстилается; толстые, ровно шелко вые, косы лежат ниже пояса...” [Мельников, 1993, т. 1, с. 85]. Алексей Лохматый “красавец был из себя. Роста чуть не в косую сажень, (...) здоровый, белолицый, румянец во всю щеку так и горит, а кудр явые, темнорусые волосы так и вьются” [Мельников, 1993, т. 1, с. 31]. Автор и наряжает своих героев в соответствии с народными вкусами: Настя то в голубом, то в а лом сарафане с пышными белыми рукавами; у Алексея Лохматого для праздник ов хранится синяя суконная сибирка и плисовые штаны [Мельников, 1993, т. 1, с. 138]. В образах Насти, Алексея, Фленушки отразился народный и деал здоровой и яркой человеческой красоты, не случайно исследователи н аходят множество параллелей к их портретному изображению в народных пе снях. Автор и говорит о них в сказочно-песенном стиле, используя сравнени я песенного типа и сказовую форму фраз. Ритмический склад речи вызывает аналогию со сказочным стилем, а параллельное синтаксическое построени е фразы напоминает стиль народной песни: “Не красна на молодце одежда, са м собою молодец хорош. Идет двором обительским: черницы на молодца погля дывают, молоды белицы с удалого не сводят глаз” [Мельников, 1993, т. 2, с. 106]. Тщательно отобран пословично-фразеологический мате риал для наиболее выразительной речевой характеристики персонажей . Прямой, открытый и горячий характер Насти Чапуриной об наруживается в ее народной по стилю и лексике речи: “Не дари меня, только н е отнимай воли девичьей (...) Кого полюблю, за того и отдавай, а воли моей не ло май”, — говорит она отцу [Мельников, 1993, т. 1, с. 71]. Пословицами характеризуется сложное душевное состоя ние разочаровавшейся в Алексее героини. Взволнованный внутренний моно лог Насти насыщен песенной образностью: “Гадала сокола поймать, поймала серу утицу”; “Где же удаль молодецкая, где сила богатырская?.. Видно, у него только обличье соколье, а душа-то воронья...” [Мельников, 1993, т. 2, с. 21]. Обращение к песенным образам характ ерно для писателя при изображении взволнованности, тревожного состоян ия души и при обрисовке других женских характеров. Алексей, напротив, ост орожен и осмотрителен, но и его речь поэтична: “Мало ли что старики смолод у творят, а детям не велят?” “А скажу словечко по тайности, в одно ухо впуст и, в друго выпусти” [Мельников, 1993, т. 1, с. 3, 17, 19]. Фольклорно-поэтическая образность насыщает страницы о болезни и похоронах Насти. Лирическое вступление автора к главе о похо ронах дано в стиле похоронного причитания: “Лежит Настя, не шелохнется; п риустали резвы ноженьки, притомились белы рученьки...” [Мельников, 1993, т. 1, с . 506]. Характеристика Насти с начала до конца выдержана в песенно-сказовом с тиле. Иначе дан образ Алексея Лохматого. Если в начале дилоги и в его речи ощущается поэтический мир народных крестьянских представл ений, он говорит языком пословиц и песен, то с переменой его положения мен яется и его речь. Захватывающая его постепенно страсть к легкой и быстро й наживе прорывается в мимоходом брошенных пословицах: “У тестя казны за крома полны, а у зятя ни хижи, ни крыши”; “Чем бы денег ни нажить, а без них не льзя жить” [Мельников, 1993, т. 1, с. 386]. Во второй части дилогии Лохматый — купец первой гильд ии, кандидат на пост городского головы, но он очерствел душой и утратил ум енье ярко и выразительно говорить; стремясь подражать речам городских к упцов, он употребляет слова: фрахт, чиколат, амбрей, ску с и пр. Исследователи отмечали, что речь персонажей у Ме льникова зависит от степени их близости к народу. Автор наделяет своих г ероев умением поэтически мыслить и говорить живым и образным языком в то й мере, в какой речь их питается разговорным и поэтическим языком народа. Показателен в этом отношении образ Фленушки с ее траги ческой судьбой. В галерее замечательных по достоверности женских харак теров дилогии образ ее особо привлекателен и почти целиком создан на фол ьклорном материале. Незаконнорожденная дочь игуменьи, она воспитана в с киту, но жизнелюбива, умна, находчива и псалмам предпочитает мирские пес ни. С языка ее так и сыплются пословицы, приговорки: “Одним глазом спи, дру гим стереги” (Марьюшке); “Такой молодец, что хоть прямо во дворец” (об Алек сее). Судьба ее трагична. Она постригается и становится неумолимо строго й игуменьей. Ее образ лишается поэтичности в конце романа, ибо постриг — преступление против естественных законов жизни. Характер кроткой Марьи Гавриловны строится на песенно -сказочном материале. В основе его — подлинные факты из жизни купцов Зав олжья. Взволнованность ее передана песенными и сказочными образами: “Не огни горят горючие, не котлы кипят кипучие, горит-кипит победное сердце м олодой вдовы” (после встречи с Алексеем). Таков и образ Дуни. В моменты тревоги и тоски звучит в ее душе песня как образ здоровой и ясной жизни, усиливая отвращение к хлыст овским радениям. Стилизованными песенными образами изображает Мельник ов молодость и красоту: “Не стая белых лебедей по синему морю выплывает, н е стадо величавых пав по чисту полю выступает; чинно, степенно, пара за пар ой идет вереница красавиц” [Мельников, 1994, т. 1, с. 213— 214]. Фольклор — главный элемент в создании социально-типи ческих характеров. Он используется и при показе разных типов купцов, выш едших из крестьянства и не утративших социальных корней. Колоритен образ купца-тысячника Чапурина и наиболее п олновесен по насыщенности фольклором. Он любит традиционную обрядност ь в доме; присловья, поговорки, прибаутки украшают его речь, он то перефраз ирует их, то цитирует дословно: “Пей-ка, попей-ка, на дне-то копейка; выпьешь на пять алтын — да и свалишься под тын” [Мельников, 1994, т. 2, с. 219]. Он весельчак в компании и любит хорошенько разгуляться: “Гости пьют да посуду бьют, ком у-то не мило, того мы в рыло”. Бывает заносчив, деспотичен, по-мужицки груб: “ Рылом не вышла учить меня!” — кричит жене. “Гордан”, — говорят о нем. Хара ктер Чапурина неординарен: доброта, щедрость, отходчивость уживаются ря дом с жаждой наживы; но он соблюдает известную порядочность в делах и выг одно отличается от своих собратьев. Петр Степанович Самоквасов — казанский купец, весель чак и певун. Автор называет его “казанец”, а приятеля его Семена — “сарат овец”. Это сочетание вызывает ассоциацию с популярной в Поволжье народн ой балладой “Молодец казанец, душа астраханец”, сюжет которой своеобраз но интерпретирован Мельниковым в судьбе Самоквасова. В балладе молодец посмеялся над девушкой и был наказан ею с изощренной жестокостью. В дило гии “казанец” сам жертва девичьего обмана. Фленушка высмеивает и дурачи т его, обещает выйти за него уходом, а когда он снимает в городе квартиру и возвращается за нею в скит, он застает похожую на похороны церемонию пос трига. Фленушка превратилась в мать Филагрию. Впоследствии Самоквасов ж енится на Дуне Смолокуровой, становится богат, но уже в роли жениха Дуни о н утрачивает прежнюю обаятельность и веселость. Если в первой части дило гии его образ соответствует образу Фленушки обилием инкрустаций из пес енных текстов, то в конце дилогии он становится бледнее и скучнее. В образе Колышкина, в прошлом горного инженера, затем вл адельца пароходов, фольклорный материал используется меньше; изредка в его речи мелькают пословицы, приговорки; наиболее типичен образ купца См олокурова, наживающего миллионы безжалостной эксплуатацией рабочих и не гнушающегося никаким обманом и шантажом. Он не прочь надуть и своих со братьев-купцов, прижать промышляющего книжной торговлей Чубалова. Есть в дилогии и традиционный купеческий брат, оказавшийся пленником хивинс кого хана, в описании его судьбы Мельников использовал устные рассказы п ро русских пленников Бухары, о которых писал и В. И. Даль в 50-х годах. В эпопее показаны талантливые хранители и исполнители произведений устной народной поэзии: знаменитая певица и плакальщица У стинья Клещиха, известная по всему Заволжью своими песнями и причитания ми; мастерица рассказывать сказки Дарья Никитишна, знахарка Егориха и др угие. Характеризуя их, автор показывает народное отношение к их мастерст ву: “Золото эта Клещиха была. Свадьбу играют, заведет песню — седые стари ки вприсядку пойдут, на похоронах плач заведет — каменный зарыдает” [Ме льников, 1993, т. 1, с. 554]. Для полноты представления о мастерстве и талантливости “плачей” Мельников приводит полностью тексты похоронных и поминальны х причитаний. Образ знахарки Егорихи дан в двух оценках. Скитницы свя зывают с нею всевозможные поверья о колдунах и знахарях. Автором приводи тся от их лица обстоятельный перечень сведений о нечестивых действиях к олдунов (3, 386— 389). В деревнях, наоборот, знахарка пользовалась любо вью и почетом: она помогала травами и кореньями от болезней. Речь Егорихи уснащена сказочными и песенными формулами: “Куда идешь — пробираешься? Дело пытаешь, аль от дела лытаешь?”. [Мельников, 1993, т. 2, с. 170]. В ее наставлении Ма рье Гавриловне звучат фразы из свадебной величальной песни: “Носи золот о — не изнашивай, терпи горюшко — не сказывай”. Автор заставляет знахар ку читать заговор и разъяснять значение разных трав несколько книжным я зыком; книжность речи придает некоторую искусственность достоверному по существу образу деревенской знахарки. Типичен образ стряпухи и сказочницы Дарьи Никитишны. Н икитишна росла сиротой. “Житье сиротинке — что гороху при дороге: кто пр ойдет, тот и порвет”, — замечает автор и тут же приводит пословицу: в сиро тстве жить — только слезы лить [Мельников, 1993, т. 1, с. 87]. Скитницы — почти все в прошлом крестьянки, речь их то уснащена церковно-молитвенными выражени ями, то красочна по-крестьянски, но жизнь в скитах сделала их алчными, неис кренними, празднолюбопытными. Мать Таисея ласково угощает Самоквасова после похмелья, уговаривает его жениться, “со сладкой улыбкой глядя на т уго набитый бумажник Петра Степановича. Так блудливый, балованный кот см отрит на лакомый запретный кус, с мягким мурлыканьем ходя тихонько вокру г и щуря чуть видные глазки” [Мельников, 1993, т. 2, с. 425]. Речь ее уснащают поговорк и: “Кто помоложе, тот рублем подороже; мотоват да неженат, себе же в наклад ”. Иной смысл получают произведения фольклора в устах сирот Марьи-головщ ицы, Устеньки-московки, бедной вдовы Ольги Панфиловны. Пословицы о сирот стве, сиротские причитания выдают их внутреннюю ожесточенность, иногда ненависть к богатым купеческим дочерям. Социальная значимость фольклора учитывается при пока зе разных групп населения. Купцы считают естественным в их деле обман, ум ение воспользоваться чужой ошибкой, одурачить; таковы их пословицы: “Куп ец — тот же стрелец, чужой оплошки должен ждать” (Масляников); “Умей воров ать, умей и концы хоронить” (Веденеев); “Всякий Демид в мой кошель угодит” ( Булыня); “Сват сватом, брат братом, а денежки не родня” (Смолокуров) и други е. У крестьян, лесорубов и рабочих, находящихся в кабале у купцов, другая мораль и другие пословицы. О купцах, тысячниках и богачах о ни говорят с ненавистью: “Богатых и смерть не сразу берет”; “На фабриках-т о крестьянскими мозолями один хозяин сыт”. Крестьяне имеют свой социально-исторический опыт. Их с пасает только труд от зари до зари, зимой в лесу, летом в поле; “На перву стр аду выльешь поту жбан, на втору — полный чан”. Зимой в лесу, когда дни коро тки, прежде всего ценится время, и лесорубы говорят: “На заре не работать, рубль из мошны потерять”; “Долго спать — добра не видать”, “Долго спать — долгу наспать”. У деревенской бедноты свои поговорки, проникнутые гру стным юмором: “Наготы да босоты изувешены шесты, холоду да голоду амбары полны”; “Две полы, обе голы да и те не свои”; “Хоть мерзни с холоду, хоть поми рай с голоду”. В поговорках отражена горечь сиротства, обрекающего челов ека на жизнь у чужих людей: “Чужой обед хоть и сладок да не спор. Чужие хлеб а живут приедливы”. У сироты “приданого голик да кузов земли”. Народ высм еивает жадность попов и монахов: “Не учи козу — сама стянет с возу; рука п речиста все причистит”; “Молодец поп-хльшовец: за пару лаптей на родной м атери обвенчает”; иронически отзывается о старообрядческих толках и се ктах: “Что ни мужик — то вера, что ни баба — то устав”. Отрицательно относ ятся крестьяне к чиновникам, к уездным и губернским судам: “Судья — что п лотник: что захочет, то и вырубит. А закон у него — что дышло: куда захочет, туда и поворотит”. Фольклор отдельных социальных групп населения, показа нных в романе, имеет свою историческую и местную приуроченность. Лесоруб ы и крестьяне Заволжья знают живущие в народе предания и песни о Степане Разине, связывая с памятью о нем местные поверья о кладах. В героях разинс ких песен они видят живых исторических лиц; объясняют содержание песен, привлекая местные легенды об отдельных участниках разинских походов п о Волге (Соломонида от старого Макарья). У лесорубов есть свои поверья о болотнянике, владыке то пкой чарусы, и о болотнице — родной сестре русалки. Раскрывая мировоззр ение крестьян-лесорубов через произведения фольклора, Мельников показ ывает различное их восприятие у лесорубов и купца Чапурина. Артемий, воз ражая Чапурину, с любовью и восхищением говорит о разницах: “По-вашему — разбойники, по-нашему — есаулы-молодцы да вольные казаки”. С гордостью о тзывается он о Разине: “Вот каков был удалой атаман Стенька Разин, по проз ванью Тимофеевич!” [Мельников, 1993, т. 1, с. 224]. Различна и мораль купцов и крестьян. Артель лесорубов х арактеризует строгая честность: они отказываются взять лишнюю копейку, если не заработали ее. Купцы ловят момент, чтобы обмануть друг друга на де сятки тысяч рублей, и обсчитывают рабочих, не гнушаясь их трудовой копей кой. В произведениях фольклора отражен исторически сложившийся антаго низм интересов, и с помощью фольклора писатель убедительно показал прот ивоположность мировоззрения крестьянства, работного люда и купечества . Бытовой уклад крестьянства определяется трудовыми ци клами года и традицией; быт купцов — близостью к крестьянскому укладу и обычаям (соблюдение традиционной обрядности во время свадеб, именин, кре стин, похорон), кроме того — староверческими заветами и установлениями ( роднятся лишь с единоверцами, дочерей обучают грамоте и рукоделию в скит ах). Фольклорно-этнографический материал сохраняет в дило гии и социальную остроту, и местный колорит, и историческую приуроченнос ть. Композиционные особенности дилогии определяет нали чие специальных вводных историко-этнографических глав : первая и восьмая второй части, первая и седьмая четвертой — рома на “В лесах”; первая и одиннадцатая первой части, девятнадцатая второй — романа “На горах”. Повествование в них — органичес кий сплав из народных обрядов, обычаев, песен, поверий, примет . Фольклорно-этнографические разделы имеют для писателя столь же существенное значение, как и главы, раскрывающие движение сюжета, истори ю и характеры героев. Стилизованные сказания про солнечного Ярилу, про любо вь его к Матери сырой земле, про златорогого оленя-солнце, созданные из ми фологических, сказочных и песенных элементов, не только утверждают мысл ь писателя о вечности жизни, но и придают особый, самобытно-оригинальный характер всей композиции романа “В лесах”. Мельников показал, что талант ливая и художественная стилизация представляет один из путей к создани ю подлинно новаторского произведения. Роман “В лесах” начинается характеристикой Верхового Заволжья, его истории; в повествование вплетается предание о граде Китеж е, изложенное в виде стилизованного народного сказа; обстоятельно харак теризуются уезды лесного Заволжья, распространенные в них промыслы и ре месла, особенности быта. Роман “На горах” также начат историей правобережья Во лги “от устья Оки до Саратова”. Включены топонимические предания о проис хождении названий рек; полностью приводится песенное предание о Дятлов ых горах и покорении мордвы русскому царю. Глава завершается поэтически м очерком о медвежатниках Сергачского уезда, включающим исторические а некдоты. В начальных главах обоих романов имеется и существенное различ ие: если первая глава романа “В лесах” заканчивалась характеристикой бы та заволжских крестьян с их идиллическим благополучием, то в заключении первой главы романа “На горах” писатель указывает на резкое социальное неравенство и расслоение в среде нагорного крестьянства: “Теперь на Гор ах немало крестьян, что сотнями десятин владеют. Зато тут же рядом и бедно та непокрытая. У иного двор крыт светом, обнесен ветром, платья — что на с ебе, а хлеба — что в себе, голь да перетыка — и голо, и босо и без пояса” [Мел ьников, 1994, т. 1, с. 13]. Фольклор получает в повествовании большую социальную зн ачимость, а картины народного быта — черты подлинно социальной этногра фии. На композиции романа “В лесах” в большей степени отраз илось увлечение П. И. Мельникова исторической этнографией, историей и эс тетикой фольклора. В романе больше разделов с фольклорно-этнографическ им содержанием, отразившим все основные циклы народного земледельческ ого календаря и соответствующих им произведений календарной обрядовой поэзии. Являясь выдающимся знатоком народного быта и языка, Мельников т ем не менее не ставил своей задачей отразить в дилогии этнографически то чно только быт Поволжья с характерными обрядами и обычаями. Он понимал с вою задачу шире, поэтому в его романах органически соединены и живые про изведения устной поэзии, и почерпнутые из книжных источников. В письме к П. В. Шейну от 8 сентября 1875 года Мельников признавал: “В продолжение четверти столетия я много ездил по Росс ии, много записал песен, сказаний, поверий и прочее тому подобное, но я бы с тупить не мог, если бы не было трудов покойного Даля и Киреевского, не было Ваших трудов, напечатанных у Бодянского, трудов Л. Майкова, Максимова и Як ушкина (...) Пчелы вы, а не муравьи; ваше дело — мед собирать, наше дело мед вар ить” [Власова, 1982, 126]. Главным художественным принципом писателя, определяю щим характер использования фольклорно-этнографического материала, был принцип органического слияния старого и нового, живого и забывающегося фольклора. Привлекаются и книжные источники, и записи из северных област ей, и хорошо знакомый с юношеских лет нижегородский, поволжский фольклор . Некоторые тексты сохраняют следы метода их записи. Песня “Я у батюшки до чка была” по тексту представляет точную запись с голоса, то есть сделанн ую во время пения. В ней легко устанавливаются тип строфы и цепное постро ение: Приневоливал меня родной батюшка, Приговаривала матушка Замуж девушке идти, да, идти. Да и замуж девушке идти... Во все грехи тяжкие, Грехи тяжки поступить. Иначе дана плясовая песня “Куревушка”. Эта песня много раз записана на севере и хорошо известна со второй половины XIX века. В песн е, как правило, четкое цепное построение, парная строфа с повторением пол устиха. В первом случае можно предположить, что песня записана самим авт ором. Во втором, по-видимому, имелся список текста. Повторения не показаны , а последний стих “Накутят, намутят, С тобой, милый, разлучат” искажен пер епиской: “Ни кутят, ни мутят”. Но это единичный случай. В целом же материал показывает, что фольклорные элементы вносились в ткань произведения не механически, а после тщательного отбора. Авторский текст и фрагмент устнопоэтического произве дения должны, по мысли Мельникова, составлять единое художественное цел ое. Писатель тщательно редактировал и собственное повествование, и внос ил изменения в текст традиционный, но делал это мастерски, не изменяя ни с мысла, ни формы произведения, так что возникал новый художественный вари ант двустишия, строфы, строки, как возникает нередко такой вариант у тала нтливых исполнителей. Так, песня “Летал голубь” [Мельников, 1994, т. 2, с. 113] взята из ру кописного сборника П. Пискарева. Мельников сначала полностью переписал текст песни, потом зачеркнул только одну строку, заменив слова “шалевый платочек” на “шелковое платье” (речь идет о подарке). Возможно, это более с оответствовало нравам деревенской молодежи того времени. Интересно сравнить бурлацкую песню [Мельников, 1994, т. 1, с. 101] с отрывком из нее в рукописи романа. В романе песня дана не до конца, в ней 11 сдвоенных строф (то есть всего 22) с припевом. В рукописи текст без припева, с трофы не сдвоены (их 12), две из них не вошли в текст романа, а некоторые имеют разночтения: Роман А вот село Козино — Много девок свезено. А вот Нижний Городок — Ходи, гуляй в погребок. Вот село Великий Враг — В каждом доме там кабак. А за ним село Безводно — Живут девушки зазорно . Рядом тут село Работки Покупай, хозяин, водки. Рукопись А в Большое Козино Сто воров навезено. . . . . . . . . . . . Нас прижал под ноготок . . . . . . . . . . . В каждом домике кабак. Вот село стоит Безводно — Пей-гуляй беспереводно. (Девок оченно довольно). А пониже-то Работки — Подноси всем девкам водки. Не вошли в роман строфы: А в Исаде под горой Водят девок под полой. Как у старого Макарья По три денежки Наталья . Эти различия свидетельствуют, видимо, не столько о реда ктировании текста, сколько о знании писателем нескольких вариантов пес ни. Мельников как отличный знаток фольклора позволял себе выбор вариант а и перенос художественных деталей из одного варианта в другой. Эти изме нения, не нарушая художественности впечатления, оставались в рамках ест ественного для произведений фольклора варьирования. Бурлацкая песня была чрезвычайно популярна в Поволжье , так что многие ее куплеты превратились в пословицы. (Больше десятка таки х пословиц — песенных строф привел В. И. Даль в “Пословицах русского наро да” — М., 1957, с. 336— 337). В романе песню поют рабочие рыболовных промыслов; эпизо д заканчивается выразительным окриком дяди Архипа, втихомолку ковыряв шего лапти “из лык, украденных на барже соседнего каравана”: “Город здес ь, ярманка! Съедутся с берега архангелы да линьками горла-то заткнут!” [Мел ьников, 1994, т. 1, с. 101]. Цельность впечатления от художественных инкрустаций фольклорной классики усиливается выразительной лирической оправой, со зданной для них самим писателем. Заканчивается описан ие петровских хороводов с похоронами Костромы , и автор замечает: “...в последний раз уныло кукует рябая кукушка. Пришла лета макуш ка, вещунье больше не куковать... Сошла весна со неба, красно лето на небо вс тупает, хочет жарами землю облить (...) дошла до людей страда-сухота, не разги бать людям спины вплоть до поздней глубокой осени...” [Мельников, 1993, т. 2, с. 501]. Лирические повествования такого типа также представл яют отражения народной поэзии — с разной гаммой поэтических настроени й, различных по яркости образов. Описания гуляний на Кр асную горку заканчиваются уже авторским аккордом, сли вающимся с отголосками народного празднества: “Стихло на Ярилином поле ... Разве какой-нибудь бесталанный, отверженный лебедушками горюн, серень кий гусёк, до солнечного всхода сидит одинокий и, наигрывая на балалайке, заливается ухарской песней, сквозь которую слышны и горе, и слезы, и серде чная боль” [Мельников, 1993, т. 2, с. 63]. На эту особенность писательской манеры Мельникова обр атил внимание Виноградов: “Это прием мастера-сказителя, — пишет он, — в о дних случаях постепенно опустить внимающего слушателя или читателя в и ную обстановку, чтобы не был резким переход к продолжению повествования , в других — чтобы ввести читателя в настроение, при котором повествован ие будет сильнее пережито”. Этой же устойчивости впечатления содейству ет ритмика авторской речи: “Своей мерной речью художник держит во власти звуков, слов, образов и всех смыслов, которые им самим овладели” [Виноград ов, 1936, с.32]. Заимствуя фольклорные тексты из работ Афанасьева, Сахарова, Тере щенко и других, писатель дает их в сочетании с популярными народными пес нями, с живыми народными обычаями и поверьями, воссоздавая исторические картины русской народной жизни. В описании крещенского сочельника заключен комплекс примет, поверий, обычаев, гаданий: хоз яйки собирают чистый крещенский снег, ставят мелом кресты на дверях и ок нах, ограждая себя от действия нечистой силы; хозяева чистят копыта у лош адей, чтобы не хромали в течение года; девушки ходят полоть снег, молодежь поет под окнами коляду. Несколько подробнее один из перечисленных выше о бычаев дан в упомянутом ранее “Нижегородском словаре”: “Во многих места х сохранился обычай накануне Крещенского сочельника выгонять из селен ия нечистого духа, который, по поверьям, присутствует при святочных увес елениях. Молодые люди с кочергами, метлами бегут по деревне, крича на лучш ие голоса, стуча в заслоны и лукошки и таким образом выгоняя нечистого за околицу. В крещенский сочельник над всеми дверями и окнами ставят мелом кресты, чтобы нечистый не воротился”. В дилогии обычай гонять нечистого лишь упомянут. Восьмая глава второй части романа “В лесах” начинаетс я с описания церковного праздника — Пасхи . Ему писатель противопоставляет народное празднество — встречу весны, объединяя в одной картине и созданную им самим реконструкцию миф а о Громе Гремучем и народный обычай “окликать” покойников в день радуни цы, посещая могилы на кладбищах и оставляя на них праздничные блюда и пит ье. В поминках писатель видит следы древнерусской поминальной тризны, а в “жальных” причитаниях — отголосок старинных песен древнерусским бо гам. В этом “разделе впервые появляется образ веселого бог а Ярилы. Вводя в роман образ Яр-Хмеля, Ярилы, писатель создает реконструкц ию в стиле старинного сказа, мастерски объединяя и образ хмеля из народн ых плясовых песен, и народные приметы и поверья, приурочиваемые к весенн им календарным праздникам, и отдельные детали народного обряда, посвяще нного похоронам Ярилы или Костромы. Создается яркий праздничный образ б ога весны, солнца, плодородия: “...на головушке у него венок из алого мака, в руках спелые колосья всякой яри” (т. е. злаков яровых: пшеницы, овса, ячменя и пр.). Стиль народной сказки (“Ходит Ярилушка по темным лесам, бродит Хмел инушка по селам-деревням”) органически сочетается с художественно отре дактированными строфами песен о хмеле: “Сам собою Яр Хмель похваляется: „Нет меня, Ярилушки, краше, нет меня, Хмеля, веселее — без меня, веселого, пе сен не играют, без меня, молодого, свадеб не бывает”. Если поверье о громе, хлещущем по небу золотой вожжой, п олностью соответствует в романе мифологической трактовке Афанасьева, то хороводные песни и игры, исполняемые весной на Красной Горке (“Серая у тица”, “Заинька”, “Селезень”, “Горелки”, “Заплетися, плетень”, популярна я “Зять ли про тещу да пиво варил”), игровые “просо сеют”, “мак ростят”, “ле н засевают” представляют современный писателю живой фольклор, записан ный в Нижегородской губернии. Мельников и сам замечает, что теперь вмест о старинных “окличек” по покойникам на кладбищах раздаются другие песн и: “Поют про „калинушку с малинушкой, лазоревый цвет", поют про „кручинушк у, крытую белой грудью, запечатанную крепкой думой", поют про то, „как прош ли наши вольные веселые дни да наступили слезовы, горьки времена"”. Само п еречисление этих песен говорит о знании писателем современного ему нар одного песенного репертуара. Начало шестой главы этой же части посвящено дню солнцеворота , знаменующего “конец весны, на чало лету”. Заговоры на капусту и огурцы, заимствованные у Афанасьева, и з десь даны в сочетании с живыми обычаями и поверьями. Обычай “обеганья гр яд” приведен писателем с такими конкретными бытовыми подробностями, чт о не остается сомнения — автор сам наблюдал этот обычай, как сам слышал п риговор при вывозе навоза: “Чтобы лежал ровненько, уродил хлеба полненьк о”. С большой достоверностью описан приезд булыни, бродячего торговца се льскохозяйственным инвентарем и скупщика льна (просуществовали до рев олюции). Весь этот насыщенный фольклорно-этнографическими сведениями р аздел заканчивается анекдотом про бабушку Маланью. Писатель показал не обычайное разнообразие фольклорных жанров, сочетая живущие в народе пр исказки, песни, обычаи с книжными, реконструированными им самим, но сдела л это так, что разнородные элементы составили цельную картину. Стилизованное сказание про Ярилу и Мать-сыру землю дан о как пролог к картине общерусского празднования дня Ивана Купалы. Купальские обряды и песни, записанные в Б елоруссии и на Украине, старинный обычай добывания “живого” огня, нижего родские предания и поверья — все эти сведения объединены в нарядном опи сании русской обрядности. Элементы ее, кое-где сохранившиеся, скрупулезн о перечислены: гулянья на Ярилином поле в Нижнем, похороны чучела Ярилы в Муроме и Костроме, изображения его на игрищах в Кинешме и Галиче. С именем Ярилы связывает писатель название озера Светлояр: “То озеро по имени ста рорусского бога Светлым Яром зовется ...), где во времена стародавние быва ли великие народные сходбища, сходился туда народ справлять великие пра зднества Светлому Яру” [Мельников, 1993, т. 1, с. 292— 293]. Сведения, указывающие на существование культа Ярилы, с обраны писателем из книжных и устных источников. Существование его в Ниж егородской губернии подтверждают и более поздние публикации. Мельнико в сознательно стремился вскрыть элементы дохристианских народных веро ваний, сохранившиеся в быту, путем привлечения книжных и устных этнограф ических данных. В дилогию включены редкие тексты нижегородского песен ного фольклора, например, упоминавшаяся выше бурлацкая песня (отрывок в двенадцать куплетов); в примечании к ней сказано, что в целом тексте упоми нается больше трехсот местностей от Рыбинска до Бирючьей косы и всем “да ются более или менее верные приметы”. В науке о фольклоре полный текст эт ой песни не известен. Используя распространенные в Поволжье песенные те ксты, писатель не подчеркивает их локальный характер, считая это, видимо, необязательным для читателя. Так, он дважды упоминает колыбельную песню , которая сулит “в золоте ходить, людям серебро дарить”, но полностью текс т ее не приводит; в “Нижегородском словаре” о ней сказано: “Повсюду распр остранена колыбельная песня „Спи, дитя мое, усни". В ней поется: Выростешь большой — будешь в золоте ходить, В руках серебро носить, Нянькам да мамкам подарочки дарить”. Считая песню общеизвестной, писатель записывает лишь фрагмент текста, который перефразирует в романе. Из нижегородского репе ртуара взяты песни “Чарочка”, “Как по погребу бочоночек катается”, “Лета л голубь”, “Ах, зачем меня мать пригожу родила” и др. Многие пословицы, пог оворки, фразеологизмы, даже поверья, включенные писателем в ткань обоих романов, в близких вариантах были записаны позднее в Нижегородской губе рнии В. Г. Короленко. Принцип соединения литературных и устнопоэтических э лементов наблюдается не только в композиции, но и в стиле повествования, в авторской речи. Широко используются элементы сказочного стиля: “Тому н азад лет семьдесят ... жил-поживал бедный смолокур... Много годов работал, бо гатства смолою не нажил” [Мельников, 1994, т. 1, с. 14]. Знание народного языка ощущается в обилии народных фр азеологизмов (“делом не волоча”, “семибатькин сын”, “вс ё на вон-тараты” и пр.), синонимичных словосочетаний (“глядел на нее божий мир светло-радостно”; “мглою-морок ом кроется небо ясное”), тавтологических оборотов реч и (“цветы не цветно цветут”, “не светло светит солнце яр кое”). Писатель широко пользуется отрицательными срав нениями, постоянными эпитетами, сочетанием архаической лексики с прост оречием (“Возрадовалась бы я, во гробу его видючи в бело м саване”). В характеристике представителей разных социальных групп пис атель не только с документальной точностью передает лексические оттен ки, но и его собственная авторская речь сохраняет соответствующие особе нности: муж Акулины “велел ей идти, куда шла, и зря не соваться, куда не спра шивают” [Мельников, 1993, т. 2, с. 85]. В этих словах звучит сердитый окрик, хотя сказ аны они самим писателем. Состояние огорченного Алексея автор передает е го же языком: “В глазах у него зелень ходенем ходила, ровно угорел” [Мельни ков, 1993, т. 1, с. 370]. Архаическая лексика (тризна, вещба, очи, златой) сочетае тся с лучшими достижениями литературного поэтического языка: “звездис тые очи рассыпчатые”, “звездистое небо”. При сочетани и разных лексических слоев с устойчивыми фольклорными фразеологизмами создается необычный стиль повествования. Эти особенн ости языка Мельникова дали повод некоторым его современникам упрекать писателя в искусственности, слащавости, стилизованности языка. Специал ьные исследования ученых-лингвистов показали, что в творчестве его отра жены живые народные говоры и почти полностью отсутствуют слова, заимств ованные из иностранных языков (даже фонтан назван водомётом). “Он не подделывался под народный язык, язык раскольник ов или язык XVIII века, а писал так, будто сам вышел из народа или сам был раскол ьником”, — писал о Мельникове А. И. Зморович. К особенностям прозы Мельник ова относится и система переносных значений, обычно более характерная д ля романтиков и менее характерная для реалистов. Переносные значения сл ов и словосочетаний служат для писателя средством иронии, шутки, сарказм а. В лексике такого рода скрыто отрицательное, неприязненное отношение п исателя к тем или иным сторонам действительности: “подъехать с алтыном п од полтину” — обмануть с выгодой для себя; “бумажка мягкая” — фальшивы е деньги: “хвост веретеном” — фрак; “постные сливки, постное молоко” — с пиртные напитки (ямайский ром и прочее). Для обозначения купеческого сос ловия употреблено множество синонимов: торгаши, рядовичи (торгующие в ря ду), толстосумы, толстопузы, толстобрюхи, продажной совести купцы; продаж ность священников отражают их названия: святокупец, святопродавец; мона хини — мокрохвостницы, матери-келейницы — сухопары сидидомницы; в пере писке раскольники употребляют тайнописание, “тарабарскую грамоту”. Яркий контраст создается лексикой, обозначающей быт н арода и быт купцов в разных планах, но особенной яркости изображения дос тигает писатель в описаниях пищи. Главная еда лесорубов — черствый хлеб в виде сухарей в тюре, похлебка с грибами, гороховая каша с постным маслом . В скитах купцам подают осетровую (паюсную) икру, которая “блестит, как че рные перлы”, зернистую — жирную, “как сливки”, “мерную стерлядь”, “прове сную белорыбицу — бела и глянцевита, как атлас”, “балык величины непоме рной, жирный и сочный”. У купцов столы “строят”, “учреждают”; пиво и брагу считают “сорокоушами” (бочки в 40 ведер) и так далее. Увлеченность фольклором, признание его высокой эстети ческой и художественной ценности, как и углубленное изучение народных г оворов, дали писателю возможность значительно полнее и шире демократиз ировать литературный язык, чем это делали другие писатели, его современн ики. Позднее по тому же пути демократизации литературного языка посредс твом соединения книжных элементов с фольклорными и народным простореч ием шли Н. С. Лесков, А. М. Ремизов, В. Я. Шишков, А. В. Амфитеатров и другие. М. Горький высоко ценил язык Мельникова и считал его “од ним из богатейших лексикаторов наших”, на опыте которого следует учитьс я искусству использовать неиссякаемые богатства народного языка [Горь кий, 1939, с. 187]. §3. Лексические особенности дилогии Дилогия Мельникова содержит обширный энциклопедичес кий материал в отношении лексики. Это объясняется тем, что все герои рома нов имеют многогранную характеристику. Автор начинает знакомить читат еля с героями очень отдаленно. Сначала, как правило, дается описание той м естности, где живет действующее лицо, со всеми ее чертами: рельеф, реки, ра стительность, национальность местного населения, легенды, связанные с э тим краем, а также читатель узнает и об особенностях строений и быта, осно вных промыслах , особенностях кухни… Далее Мельников рассказывает исто рию семейства героя и только потом включает его в повествование. Причем данные отступления, не стоят обособленно от основного содержания, а наоб орот, помогают понять его. Так, при знакомстве с купцом-тысячником, Патапом Максим ычем Чапуриным, читатель узнает об особенностях Верхнего Заволжья. “Вер ховое Заволжье – край привольный. Там народ досужий, бойкий, смышленый и ловкий. Таково Заволжье сверху от Рыбинска вниз до устья Керженца. Ниже н е то: пойдет лесная глушь, луговая черемиса, чуваши, татары. А еще ниже, за Ка мой, степи раскинулись, народ там другой … Там новое заселение, а в заволжс ком Верховье Русь исстари уселась по лесам и болотам. Судя по людскому на речному говору – новгородцы в давние Рюриковы времена там поселились” [ Мельников, 1993, т. 1, с. 6]. Уже этот фрагмент дает представление о насыщенности т екста лексикой самого разного значения. Это и название городов, селений, рек, равнин, проживающих народностей с их характеристикой (народ досужий , бойкий, смышленый и ловкий), особенностей рельефа и так далее. П. И. Мельников не оставляет без внимания и занятия мест ного населения: “Не побрел заволжский мужик на заработки в чужедальнюю с торону, как сосед его, вязниковец, что с пуговками, с тесемочками и другим товаром кустарного промысла шагает на край света семье хлеб добывать. Не побрел заволжанин по белу свету плотничать, как другой сосед его, галка. Н ет, И дома сумел он приняться за выгодный промысел. Вареги зачал вязать, по ярок валять, шляпы да сапоги из него делать, шапки шить, топоры да гвозди к овать, весовые коромысла чуть ли не на всю Россию делать”. Здесь писатель, благодаря тщательному отбору лексических средств, дает обзор промысло в не только Верхнего Заволжья, но и близлежащих районов. Дальнейшее пове ствование вводит нас дом Чапурина, описывая с особой тщательностью все б оковушки, стряпущие, подклети, мастерские, мы узнаем о производстве и тор говле горянщиной, о работе мельниц, о традициях “строить столы”, “собира ть помочь” и так далее. С именами Смолокурова, Орошина, Веденеева, Меркулова св язана история “Гор” (правая сторона Волги от устья Оки до Саратова) и рыбн ый промысел здешних мест с его особенностями. Читатель получает огромну ю информацию о реюшках , бударках, курсовых, гусянках, тихвинках, кладнушках, узнает о деятельности солельщиков, дельщиков, икряников, жиротопов… О шляпном промысле подробно рас сказывается в истории семьи Заплатиных. Мы узнаем о производстве ярославской верховки, гречушника, татарки и их отличиях. Иконное дело, с его басменным и ск анным ремеслом, фряжским письмом … представляет Чубал ов и так далее. Благодаря использованию огромного количества лексик и разных пластов, автору удалось создать некие микроуклады, микромиры в своих романах. Это мир скитов, мир купечества, крестьянства, промышленны й мир и торговый, каждый из которых требует особого подбора лексики. Напр имер, характеристика быта скитов будет требовать использования церков нославянизмов, так как неотъемлемой частью жизни в скитах является чтен ие молитв, писаний и разного рода церковной литературы. Каков же источник обширных познаний автора в этой обла сти языка? Многочисленные исследования художественного творче ства Мельникова-Печерского говорят о близости языковых особенностей с далевскими. Люди одной эпохи, близкие по взглядам, с одинаковым инте ресом к “этнографизму”, чиновники одного ведомства, одновременно изуча вшие сектантство в России, десятилетиями жившие в дружбе, изъездившие вс ю Россию вдоль и поперек, В. И. Даль и П. И. Мельников-Печерский, естественно, в своей творческой деятельности были во многом созвучны друг другу. Известно, что сам Мельников (Печерский) считал себя учен иком В. И. Даля, давшего ему не только литературный псевдоним, но и направившего его к будущей литературной деятельности. С 1846 года состоя чиновником особых поручений при Нижего родском военном губернаторе, Мельников-Печерский разбирал архивы мест ных правительственных учреждений и опубликовывал обнаруженные древни е акты. С 1852 года, будучи назначен начальником статистической экспедиции, и по 1857 год он занимался подробным описанием приволжских губерний, записы вая по заданию Даля вместе с другими членами экспедиции говоры каждой де ревни. Таковы были условия, позволившие ему глубоко изучить народную реч ь, ее оклад и лексику. Так же как и Далю, ему “где-то ни доводилось бывать?.. И в лесах, и на горах, и в болотах, и в тундрах, и в рудниках, и на крестьянских по латях, и в тесных кельях, и в скитах, и в дворцах, всего и не перечтешь” [Усов , 1911, с. 25]. Совместно с Далем занятия, продолжавшиеся в Нижнем Нов городе с 1849 по 1859 год и далее, в Москве, поддерживали и укрепляли интерес к ру сской народной речи. Этот интерес к народной жизни у Мельникова-Печерско го прослеживается с первых же его литературных опытов. Так, например, в “Д орожных записках на пути из Тамбовской губернии в Сибирь” (1839— 1842 гг.) он час то употребляет народные слова и выражения (вровень, ве чор, вапница, кондовый, крашеница, обвенка, шлаг, пищук ), п ермские “особенные” слова ( шаньга, глохтить, заимка, у гобзити..) с подробными объяснениями и делает некоторые фонетические и морфологические наблюдения над пермским говором. В дальнейшем, в рассказе “Красильников” (1852), интерес пис ателя к народной речи еще возрастает “под тяготевшим над ним влиянием” В . И. Даля. Влияние это на художественных произведениях Мельникова-Печерс кого, в которых, по словам Бестужева-Рюмина, “русская душа русским словам говорит о русском человеке”, очевидно. Непосредственное воздействие Да ля и его “Толкового словаря” на Мельникова-Печерского отмечал в своих во споминаниях сын беллетриста А. П. Мельников: “Влияние Даля, - пишет А. П. Мель ников, - в этом рассказе (“имеется в виду “Красильников”, - М. К.) видно в каждо й строке: оно выражается и, в оборотах речи, отчасти напоминающих К. Луганс кого, и в то и дело приводимых поговорках, иногда кажущихся как бы придума нными, но в сущности взятых из народного говора живыми и, вероятно, сообще нных Далем” [Канкава, 1971, с. 175]. Воздействие народной речи Даля особенно чувствуется в лексике и в пословично-поговорочной фразеологии рассказа. Если вспомни ть, что пословицы и поговорки приводились Далем в порядок в Нижнем по “ра машковой системе” при ближайшем участии Мельникова-Печерского, то испо льзование последним пословиц и поговорок Даля должно казаться вполне о правданным. Сравнительно, сильнее воздействие Даля на Мельникова- Печерского выступает и в самом большом и оригинальном этнографическом романе Мельникова “В лесах”. Роман в изобилии насыщен элементами устно-н ародного творчества и этнографическим материалом; в нем дано яркое изоб ражение бытовой обстановки приволжских Областей. Все это нашло свое отр ажение в языке романа, в его народной лексике, оборотах речи и фразеологи и, в которых нетрудно обнаружить определенное влияние народной стихии, в частности “Толкового словаря”. Не подлежит сомнению, что “Роман местами очень близок к Словарю Даля, особенно когда автор говорит о ложкарном пр омысле, об истории русской шляпы и картуза, о названиях Северного края, о н ародных святцах” [Канкава, 1971, с. 176]. Эта близость особенно выпукло проявляется там, где авт ору, не удается отлить в художественную форму привлекаемый им лексическ ий материал. Тогда он принужден в своих сносках и в подстрочных примечан иях объяснять такие слова. Это, как правило, касается устаревшей лексики. В таких случаях иногда делается ссылка на “Толковый словарь”, в большинс тве же случаев автор пытается самостоятельно объяснить их, но, без сомне ния, черпает эти объяснения из “Толкового словаря”. Дипломная работа содержит таблицу-приложение, где шир око представлена лексика, которая вызывает затруднение в понимании у со временного читателя. В таблице содержится 430 слов, разбитых на тематическ ие группы. Это, в основном, устаревшая лексика. Значения этих слов предлаг аются в двух вариантах: авторском и по “ Толковому словарю живого велико русского языка” В. И. Даля. Авторское значение подразумевает: 1. сноску (например, слова : купилы, чекмень, ичеги, кладнушка, дощаник, шитик, кутафья и т. д. имеют авторские комментарии в виде сносок в конце страницы); 2. уточнение значе ния в примечаниях в конце каждого тома дилогии (так мы можем узнать значе ние слов: кочедык, расшива, крупчатка, головщица, бурак, мшенник, мотовило, метание …); 3. объяснение знач ения в контексте или в дальнейшем повествовании романа (например, выраже ние “свадьба уходом” встречается уже на первых страницах дилогии без ка кого- либо авторского комментария, а в 7 главе объяснению этого выражения отводится несколько страниц: ““ Свадьба уходом ” - в большом обыкновенье у заволжских раскольников. Это – п охищение девушки из родительского дома и тайное венчание с нею у расколь ничьего попа, а чаще в православной церкви…” [Мельников, 1993, т. 1, с. 65]. Таблица содержи т 380 авторских значений и 310 значений по “Толковому словарю живого великор усского языка” В. И. Даля, то есть из 430 слов, 120 отсутствуют в словаре (среди ни х: белица, уставщица, головщица, кафтырь, калиги, чум, ко рчик… ) и 50 не содержат объяснение автора ( околоток, вятки, подвода, епанча, архалук, коты …). В итоге количество слов, значения которых указаны в обо их источниках – 310. Сравнительный анализ показал, что из этих 310 слов, сходн ое значение имеют – 284, незначительные различия в значениях – 14 ( казначея, свитка, часы править, исправлять, спасенье, стопа, жба н, жуколы, канаус, клеевщик, чаруса, побывшить, прокудить ), разные значения – 12 слов ( иночество, сирота, стая, вол окуша, отецкие, кика, тайник, чупаха, доспелый, постава, путик, зеленуха ). Пример незначительных различий в значениях может служ ить слово “жуколы”: У П. И. Мельникова – это “коровы, обходившиеся во врем я первого сгона на поля”, а в “Толковом словаре” В. И. Даля – “ЖУКОЛА, жукол ка ж. костр. черная корова”. В качестве примера различных значений рассмотрим слов о “зеленуха”: авторское значение – “трехрублевая бумажка”, у Даля – “З еленуха, зеленая, травяная лягушка. | пенз. горнушка, кашничек с зеленой по ливой”. Результаты исследования данных, приведенных в таблице , подтверждают влияние народной стихии, в частности “Толкового словаря” В. И. Даля на язык дилогии, ее лексику. Несмотря на явную зависимость в таких случаях Мельник ова-Печерского от Даля, все же было бы ошибочным видеть в его языке лишь од но подражание Далю. Как это замечает один из исследователей языка Мельни кова-Печерского, А. Зморович: “Автор замечательных романов и повестей пр и всей своей близости к “Толковому словарю” Даля все-таки сумел сохранит ь независимость в языке, относясь иногда даже критически к стилистическ им приемам Даля”. Однако несомненно и то, что, по мнению того же исследова теля, Мельников-Печерский “до конца своей жизни оставался поклонником Д аля, как знатока русской речи, и высоко ценил его Словарь”, считая труды Да ля настольными книгами для каждого русского писателя, "желавшего писать “чистым и притом живым русским языком”. Заключение Русский национа льный писатель П. И. Мельников-Печерский стоит в ряду своих замечательны х современников – Л. Н. Толстого, И. С, Тургенева, И. А, Гончарова, А. Ф. Писемск ого, С. А. Аксакова, Н. С. Лескова, В. И. Даля. Особенность творчества Мельников а – богатство фактического исторического и этнографического материал а, чистота и образность подлинного русского слова. Его произведения - уни кальный и вместе с тем универсально значимый художественный опыт русск ого национального самопознания. Дилогия “В лесах” и “На горах” является своеобразной э нциклопедией жизни Заволжья второй половины XIX. Создание романов потреб овало от автора многолетней работы по исследованию раскола, изучению на родной речи, фольклорных традиций. Умение П. И. Мельникова облечь результ аты этой работы в рамки художественного произведения и является опреде ляющим в отношении особенностей языка дилогии. На основе анализа можно выделить следующие языковые о собенности: 1. П. И. Мельников чрезвычайно точно переда вал оттенки общенародного языка и местных говоров, виртуозно владел раз говорными пластами русской речи. Недаром языковеды указывали, что по про изведениям Мельникова можно изучать диалекты Заволжья. 2. Автор умело испол ьзовал фольклорные мотивы в тексте дилогии. Он нередко прибегал к расска зу, напоминающему былину, народную песню, причитание... И это не стилизация , а глубочайшее проникновение в духовное состояния героя. 3. Одним из компонен тов романа является устаревшая лексика. Это объясняется стремлением ав тора к точному воссозданию исторической картины и колорита описываемо го времени. Рассмотренные в работе языковые особенности дилогии П. И. Мельникова “В лесах” и “На гора х” позволяют утверждать, что писатель способствовал расширению литера турного языка за счет сближения его с языком народным. Эта тенденция явл яется одной из причин того, что многие страницы романа давно стали класс ическим образцом русской прозы. И “останутся эти романы в живой культуре столько, сколь ко будет существовать в ней русская тема, сколько будут в грядущих време нах возникать ситуации, для которых русский духовный опыт окажется спас ительным” [Аннинский, 1988, с. 196]. ПРИЛОЖЕНИЯ Список использованной литературы 1. Азадовский М.К. Статьи о литературе и фольк лоре… 2. Аннинский Л.А. Три еретика… 3. Аннинский Л.А. Мел ьников становится Печерским // Литературная учеба… 4. Бабушкин Н.Ф. Твор чество народа и творчество писателя. – Новосибирск… 5. Виноградов Г.С. Фо льклорные источники романа П.И. Мельникова-Печерского “В леса” // Советск ий фольклор… 6. Власова З.И. П.И. Ме льников-Печерский // Русская литература и фольклор. Вторая половина XIX век а… 7. Гибет Е. Павел Ива нович Мельников (Андрей Печерский) // Русские писатели в Москве… 8. Гибет Е. Гимн крас оте // Русская речь… 9. Горький М. Истори я русской литературы… 10. Грихин В.А. П.И. Мельников-Печерский // Мельнитков П.И. В ле сах. – М… 11. Даль В. А. Толковый словарь живого великорусского язык а… 12. Ежов И.С. П.И. Мельников (Андрей Печерский) // Мельников П. И . В лесах… 13. Еремин М.П. П.И. Мельников (Андрей Печерский). Очерк жизни и творчества // Мельников П.И. (Андрей Печерский). Собр. соч. М… 14. Еремина В. И. Ритуал и фольклор // под ред. Горелова … 15. Измайлов А. П.И. Мельников-Печерский. // Полн. собр. соч. П. И. Мельникова… 16. История русской литературы // ред. Головенченко Ф.М… 17. Канкава М.В. О влиянии В.И. Даля на стиль писателей этног рафической школы // Поэтика и стилистика русской литературы… 18. Кулешов В.И. История русской литературы 19 века. 70-80-е г… 19. Ланщиков А.П. П.И. Мельников // Повести и рассказы… 20. Ларин Б. А. Эстетика слова и языка писателя… 21. Левин Ф. П.И. Мельников // Мельников П.И. “Медвежий угол” и другие рассказы… 22. Лотман Л.М. П.И. Мельников-Печерский // История русской ли тературы. – М… 23. Лотман Л.М . П.И. Мел ьников-Печерский. Роман из народной жизни. // История русского романа… 24. Мельников П.И. (Андрей Печерский). В лесах. – Саранск… 25. Мельников П.И. (Андрей Печерский). На Горах. – Саранск… 26. Мещеряков В. П.И. Мельников-Печерский и его роман “В лес ах” // Мельников П.И. В лесах. – Пермь… 27. Николаева Е.В. Перечитывая эпопею Мельникова-Печерск ого // Литература в школе… 28. Прокофьева Н.Н. Мельников-Печерский // Литература в шко ле… 29. Скатов Н. История русской литературы 19 века… 30. Соколова В.Ф. Еще раз о фольклорных источниках романа П . И. Печерского “В лесах” // Поэтика и стилистика русской литературы… 31. Соколова В.Ф. К вопросу о творческой истории романов П. И. Мельникова “В лесах” и “На Горах” // Русская литература… 32. Шешунова С.В. Бытовое поведение в изображении П. И. Мель никова-Печерского // Вестник Московского университета… 33. Шешунова С.В. П.И. Мельников // Русские писатели 1800-1917 (биогр афический словарь)… 34. Янчук Н.А. П.И. Мельников (Андрей Печерский) // История рус ской литературы XIX века // под ред. Овсянико-Куликовского Д.Н…
1Архитектура и строительство
2Астрономия, авиация, космонавтика
 
3Безопасность жизнедеятельности
4Биология
 
5Военная кафедра, гражданская оборона
 
6География, экономическая география
7Геология и геодезия
8Государственное регулирование и налоги
 
9Естествознание
 
10Журналистика
 
11Законодательство и право
12Адвокатура
13Административное право
14Арбитражное процессуальное право
15Банковское право
16Государство и право
17Гражданское право и процесс
18Жилищное право
19Законодательство зарубежных стран
20Земельное право
21Конституционное право
22Конституционное право зарубежных стран
23Международное право
24Муниципальное право
25Налоговое право
26Римское право
27Семейное право
28Таможенное право
29Трудовое право
30Уголовное право и процесс
31Финансовое право
32Хозяйственное право
33Экологическое право
34Юриспруденция
 
35Иностранные языки
36Информатика, информационные технологии
37Базы данных
38Компьютерные сети
39Программирование
40Искусство и культура
41Краеведение
42Культурология
43Музыка
44История
45Биографии
46Историческая личность
47Литература
 
48Маркетинг и реклама
49Математика
50Медицина и здоровье
51Менеджмент
52Антикризисное управление
53Делопроизводство и документооборот
54Логистика
 
55Педагогика
56Политология
57Правоохранительные органы
58Криминалистика и криминология
59Прочее
60Психология
61Юридическая психология
 
62Радиоэлектроника
63Религия
 
64Сельское хозяйство и землепользование
65Социология
66Страхование
 
67Технологии
68Материаловедение
69Машиностроение
70Металлургия
71Транспорт
72Туризм
 
73Физика
74Физкультура и спорт
75Философия
 
76Химия
 
77Экология, охрана природы
78Экономика и финансы
79Анализ хозяйственной деятельности
80Банковское дело и кредитование
81Биржевое дело
82Бухгалтерский учет и аудит
83История экономических учений
84Международные отношения
85Предпринимательство, бизнес, микроэкономика
86Финансы
87Ценные бумаги и фондовый рынок
88Экономика предприятия
89Экономико-математическое моделирование
90Экономическая теория

 Анекдоты - это почти как рефераты, только короткие и смешные Следующий
Не бери от жизни всё. Зачем тебе столько дерьма?
Anekdot.ru

Узнайте стоимость курсовой, диплома, реферата на заказ.

Обратите внимание, курсовая по литературе "Язык и стиль П.И. Мельникова (дилогия “В лесах” и “На горах”)", также как и все другие рефераты, курсовые, дипломные и другие работы вы можете скачать бесплатно.

Смотрите также:


Банк рефератов - РефератБанк.ру
© РефератБанк, 2002 - 2016
Рейтинг@Mail.ru