Курсовая: Постановка и решение проблемы человека в мире абсурда у Гоголя и Кафки ("Нос" и "Превращение") - текст курсовой. Скачать бесплатно.
Банк рефератов, курсовых и дипломных работ. Много и бесплатно. # | Правила оформления работ | Добавить в избранное
 
 
   
Меню Меню Меню Меню Меню
   
Napishem.com Napishem.com Napishem.com

Курсовая

Постановка и решение проблемы человека в мире абсурда у Гоголя и Кафки ("Нос" и "Превращение")

Банк рефератов / Литература

Рубрики  Рубрики реферат банка

закрыть
Категория: Курсовая работа
Язык курсовой: Русский
Дата добавления:   
 
Скачать
Архив Zip, 44 kb, скачать бесплатно
Заказать
Узнать стоимость написания уникальной курсовой работы

Узнайте стоимость написания уникальной работы

Постановка и решение проблемы человека в мире абсурд а у Гоголя и Кафки («Нос» и «Превращение»). Реферат ученицы 11-3 (гуманитарного) класса Афанасьевой Анны Научный руководитель: Бельфер Марина Моисеевна 2003г. Постановка и решение проблемы человека в мире абсурда у Гоголя и Кафки ( «Нос» и «Превращение»). ПЛАН РАБОТЫ. Задачи исследования. Целью работы является исследование феномена, сближающего с безусловной для всех очевиднос тью художников разных культур и разных эпох, Гоголя и Кафку, на примере по вести «Нос» и рассказа «Превращение»: · Кризиса сознания как порождения социального кризиса ( е го уникальность и универсальность); · Способа организации художественног о мира гоголем и Кафкой; · Решения авторами проблемы человека в мире абсурда. План работы. I «Петербургские повести» Гоголя как испытательный «пол игон проекта Просвещения— современности вещественного, замкнутой на с ебе и отделившейся от духовного» (С.Шульц). Крик отчаяния Кафки— ответ на кошмарный итог развития цивилизации. Эсхатологические мотивы в произв едениях Гоголя и Кафки. II Актуальность и родственнос ть проблематики произведений Гоголя и Кафки: · Проблема отчуждения человека в социально-иерархическо м обществе у Гоголя; · Проблема разобщённости человека с м иром, покинутости, одинокости в условиях тотального кризиса первой четв ерти XX века у Кафки; · Проблема взаимоотношения автора и г ероя (модус художественности); · Проблема противостояния живого— мё ртвому, человека— миру, гениальности— посредственности. III Конфликт отдельно взятой личности с окружающей его «вы вихнутой» реалией; абсурдный человек в абсурдной ситуации: · Тема «маленького человека» и своеобразие её звучания в «Носе»; · « «Превращение» является ужасной фа нтазией на тему этики ясности» (А. Камю); · трагическая природа столкновения ча стного человека с миропорядком у Гоголя и Кафки. IV Способ организации художес твенного мира (логика и абсурд): · смешение реального и фантастического, комического и тр агического, высокого и низкого. Гротеск. · Трагедия через повседневность; абсу рд через логику; · Метафоризация— универсальный приё м в художественном мире гоголя: центр драмы— отношения между целым и час тью (синекдоха); Нос— сосредоточие телесности— статский советник. · «Если Кафка кого-то во что-то и превра щает, то лишь в чувственные метафоры духовных процессов» (Д. Затонский). Ме тафора— образ непоправимого человеческого отчуждения у Кафки; · «физиологическая символизация» у Го голя и Кафки; · «фантастический реализм» гоголя и « экспрессионистический реализм» Кафки. Выводы. Исследуя феномен, сближающий Гоголя и Кафку, мы убедились в том, что вел икие идеи, однажды возникнув, уже не покидают мир, а ищут нового воплощени я. Гоголевская тема распада человеческой личности на почве разрыва межд у телесным и духовным знаменует всё-таки слабое осознание Ковалёвым нал ичия в нём духовных возможностей, несоизмеримых с его нынешним пошлым со стоянием. Но если у Гоголя— метаморфоза дискредитирует героя социальн о, то у Кафки читатель становится свидетелем полного перевоплощения и из менения сознания героя. Гоголевский герой действует, желая вернуть себе прежний облик-статус; герой Кафки— не такой как все— констатирует «фун даментальность абсурдности мира и неумолимого величия человеческого у дела» (А.Камю) Исследуя способ организации художественного мира Гоголя и Кафки , приходим к выводу, что решение авторами проблемы человека в мире абсурд а при внешнем сходстве имеет качественные различия. Гоголь трагическое преодолевает посредством комического: смеясь, читатель освобождается от абсурда пошлости; у Кафки трагический абсурд бытия— «ужас - становитс я священным», «голый среди одетых». Герой Кафки бросает отсвет на социум, который заслуживает приговора. Прикованный личной болью к трагедии жиз ни, Кафка острее других ощущает абсурдную компоненту бытия. Моя работа посвящена постановке и решению проблемы человека в м ире абсурда у Гоголя и Кафки на примере повести «Нос» и рассказа «Превра щение». Сопоставление этих имён в мировой литературе не ново и вполне за кономерно. Можно для этого обратиться хотя бы к дневникам Кафки, где русс кий писатель упоминается неоднократно, для того, чтобы понять, что опред елённые точки пересечения в видении и восприятии мира безусловно были. М ожно обратиться и к статье Ю. Манна и вспомнить о том, что выход Гоголя на а вансцену мировой культуры совершился лишь во второй половине XX века, когда очевидной стала актуальн ость затронутой им проблематики, предвосхитившей тенденции иррационал ьности и абсурдизма. Целью моей работы является исследование феномена, сближающего с безусловной для всех очевидностью этих художников, прина длежащих разным культурам и эпохам. Полноценный человек— это гармоничное слияние телесного и духов ного факторов, и если оно нарушается, то возникает вопрос о состоятельно сти и истинности личности. Николай Васильевич Гоголь, обнаруживший остр ый разлад между внешним и внутренним в человеке, основанный на конфликте мнимого и подлинного, показал возможность отрыва вещественного, исключ ительно телесной материи (носа); отрыва, который не влечёт за собой никако й катастрофы, потому что перед читателем— мир искажённых ценностей. «И с транно то, что я сам принял его сначала за господина. Но, к счастью, были со м ной очки, и я тот же час увидел, что это был нос. Ведь я близорук, и если вы ста нете передо мною, то я увижу только, что у вас лицо, но ни носа, ни бороды нич его не замечу. Моя тёща, то есть мать жены моей, тоже ничего не видит». Эта ц итата в высшей мере представляется мне интересной и важной. Оказывается , всё дело в очках— надел их, и всё встало на свои места. А если очков нет? Пе ред нами близорукий мир, неспособный сразу отличить настоящее от лживог о и провести границу между возможным и сверхъестественным. Впрочем, свер хъестественного и нет— в подобном мире оно занимает законное место. Сле пы все, а Ковалёв начинает прозревать только благодаря тому обстоятельс тву, которое нарушило привычный ритм его жизни. И ещё нельзя не обратить в нимания на тонкую гоголевскую иронию: «но ни носа, ни бороды, ничего не зам ечу». Но ведь их и нет! А вот гладкое место между щёк даже не упоминается, хо тя полицейский чиновник уже точно знает о том, что Ковалёву чего-то не хва тает. Интересно и то, что близорукость— вещь в данном случае весьма усло вная. Гоголь утверждает, что полицейский чиновник оказался тем же, котор ый в начале повести стоял в конце Исакиевского моста, и, если вспомнить, то гда он прекрасно разглядел Ивана Яковлевича, что уже противоречит здрав ому смыслу… Но здесь возможно всё! Смещая грани привычного, на правах житейского парадокса Гоголь приво дит нам, казалось бы, занятную, ни к чему не обязывающую историю, не претен дующую на воплощение в реальность. Ведь заведомо известно по законам ана томии, что положенный в основу сюжета факт имеет право на существование лишь в художественном пространстве, заданном автором. Однако, суть своди тся именно к тому, что не так важно, сможет ли подобная ситуация возникнут ь, сколько опасения вызывает то, что последствия могут быть именно таким и. Лёгким штрихом художник разбивает слаженную систему общественных св язей и показывает, насколько неустойчиво и эфемерно то, что кажется незы блемым и гарантированным. В гоголевском мире нет и быть не может никаких законов, потому что правит иррациональная сила, а подвластные ей марионе тки далеки от вопросов, касающихся бытия. Всё дело в том, что гоголевский м ир — лишь отображение мира реального, а потому в нём нет выдуманного, ест ь лишь проекция, прогноз, который не может не насторожить. К чему ведёт пут ь чиновничьей России, лишённой души и каких бы то ни было чисто человечес ких ценностей? Какое будущее может ожидать страну, автоматически двигаю щуюся по заданному туннелю? Эти и многие другие вопросы волновали Гоголя , наблюдавшего картину отмирания живого начала общества, где всё держало сь на строго продуманном и тщательно выверенном стержне социально-иера рхического фактора, где процесс подменял жизнь, а бумаги диктовали схему отношений. Жизнь, тождественная существованию, была невозможна для чело века думающего и страдающего, поэтому Гоголь искал выхода из этой клетки , взывая к умному читателю. «Но между тем необходимо сказать что-нибудь о К овалёве, чтобы читатель мог видеть, какого рода это был коллежский асесс ор…Он два года только ещё состоял в этом звании и потому ни на минуту не м ог его позабыть; а чтобы придать себе благородства и веса, он никогда не на зывал себя коллежским асессором, но всегда майором.» Перед нами типичный «маленький человек», которого больше всего заботит то положение, которо е он занимает. Но получается, что все гоголевские герои— люди маленькие, несостоятельные: «Но Россия такая чудная земля, что если скажешь об одно м коллежском асессоре, то все коллежские асессоры, от Риги до Камчатки, не пременно примут на свой счёт.» Подобное высказывание не может иметь мес та в нормальном мире, но только в том, где людей, а точнее человечков, ничто друг от друга не отличает, где нет за внешней оболочкой ничего, чтобы хара ктеризовало только одного из них, выявляя его уникальность. Такого рода ситуация неизменно влечёт за собой трагедию: вначале на личностном уров не, о котором говорить здесь уже не приходится, а потом и на общечеловечес ком, социальном. Всё повествование выдержано в одном настроении; единств енное чувство, которое ещё имеет какую-то власть над героями— это даже с корее не чувство, а какой-то животный инстинкт: страх. Страх перед вышесто ящими всё на той же иерархической лестнице; страх перед сильнейшим, пере д тем, кто превосходит тебя по каким-то критериям. Но этот страх является н е причиной, а следствием, и лишь подчёркивает ничтожность и мелочность в сей той повседневной суеты, которая захлестнула героев, мнимость их реал ьности. Весь парадокс заключается в том, что жители гоголевского Петерб урга не столько даже жертвы сложившихся обстоятельств или безнравстве нного окружения, сколько они предпосылки своего будущего— ведь всё раз вивается с их согласия и при непосредственном участии многих из них. Очевидно также, что произведение Кафки является своего рода криком от чаяния— ответом на кошмарный итог развития цивилизации. Крайняя устал ость и отчаяние заставляют изможденного человека принять отказ от тех ц елей, недостижимость которых его мучает. Житейская суета приводит комми вояжера Грегора Замзу к потере не только смысла жизни, но и человеческог о облика: «проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Зам за обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое». П овседневность вытравливает человеческую сущность из телесной оболочк и, и приобретённый Грегором внешний облик является не только метафорой ч еловеческой судьбы, но и прямым отражением того, что стали представлять из себя люди. И вновь не может не броситься в глаза спокойная беспристрас тная интонация наблюдательного рассказчика, но она такая не от равнодуш ия, а скорее из-за того, что Кафка слишком хорошо понимает и чувствует то, о чём пишет… И на душе после прочтения «Превращения» становится как-то скв ерно. Чувствуется некий грандиозный опыт, от талкивающий и притягивающий, но в любом случае невыразимый средствами о быденного языка. Но, что следует отметить, может быть, именно в силу различ ных стилей, выбранных для отображения данной проблемы, но в рассказе «Ка фки» ясно ощущается надежда, и для неё есть все основания. Оставляя наибо лее глубокое и сложное психологическое впечатление, «Превращение» ост авляет и право на надежду в то время, как «Нос» ужасает именно той невыгов оренной глубиной безысходности, которой пропитано всё повествование Г оголя. Представляется, что все творчество Кафки рассказывает о развитии и видоизменении надежды как основы человеческого существования. И в «Носе», и в «Превращении» мир показан системой, закостенелой, изжив шей себя и пока ещё не нашедшей новой формы применения. Если снять с произ ведения Гоголя комический пафос, то и в его элементах игры отчётливо вид ен весь трагизм человеческого удела. Ничто ложное не может быть вечным, а потому просто необходимо пристальное внимание к данности реалии, котор ая ужасает писателей и которая, в сущности, обречена. Суета и повседневно сть примитивно-обывательской среды вымещают из человека человека, — во т почему нам явлены две личины— нос и жук— две деформации человеческог о сознания, несущие весть о том, что дальше хода нет и мир зашёл в тупик, где нет места ничему живому. Не случайны здесь, конечно, и эсхатологические мотивы. Мир Гоголя перев ёрнут: в нём беспрепятственно, наряду с обывателями, непричастными к дух овности, сосуществуют не-люди, и эти античеловеческие силы вполне органи чно входят в общество и без труда находят себе место в его иерархическом строе. ««Как подойти к нему?— думал Ковалёв.— По всему, по мундиру, по шляпе видн о, что он статский советник. Чёрт его знает, как это сделать!»» Весьма знач имо и то, что нос занимает более высокий пост, нежели сам Ковалёв, и у после днего потому возникает чувство страха и дискомфорта, в то время как чело век заведомо стоит выше всего сущего. Вот и получается, что не личность тв орит свою жизнь и имеет власть над обстоятельствами, а они, эти обстоятел ьства, формируют и подавляют человека, утверждая тем самым своё превосх одство. Телесность и вещественность вымещает всё настоящее и подлинное. У Кафки же наблюдается процесс вытравливания носителя неординарного сознания. Если среди одинаково думающих людей появляется инакомыслящи й, он обречён, ибо сознание подобной группы людей просто не допускает аль тернативы своему мышлению. «— Господин Замза,— воскликнул управляющий, теперь уже повысив голос, — в чём дело? Вы заперлись в своей комнате, отвечаете только «да», и «нет», доставляете своим родителям тяжёлые, ненужные волнения и уклоняетесь — упомяну об этом лишь вскользь— от исполнения своих служебных обязан ностей поистине неслыханном образом…» Яркий пример непонимания, не жел ания хотя бы попробовать понять другого человека. Здесь мы также видим с хему отношений, малейшее отклонение от которой вызывает возмущения и не годование. Всё должно быть так, как запланировано: пятичасовой поезд, еже дневные разъезды, деловые волнения и безропотное выполнение своих обяз анностей… Очевидна актуальность и родственность проблематики произведе ний Гоголя и Кафки. В первом случае мы становимся свидетелями отчуждения человека в социально-иерархическом обществе, где видим высшую степень обезличивания и попадаем словно в мир слепков: мир, который является пар одией, карикатурой на самого себя, подобно гипсовой маске, которая насле дует лишь внешние формы и черты, а изнутри остаётся полой. «Майор Ковалёв имел обыкновение каждый день прохаживаться по Невскому проспекту. Воротничок его манишки был всегда чрезвычайно чист и накрахм ален. Бакенбарды у него были такого рода, какие и теперь можно видеть у губ ернских и уездных землемеров, у архитекторов и полковых докторов, также у отправляющих разные полицейские обязанности и вообще у всех тех мужей , которые имеют полные румяные щёки и очень хорошо играют в бостон: эти бак енбарды идут по самой середине щеки и прямехонько доходят до носа». Не уд ивляет ли такое внимание к внешнему фактору? И это при том, что на страница х рассказа напрочь отсутствует упоминание о каких бы то ни было душевных потребностях, стремлениях и просто желаниях, свойственных любому челов еку. Стоит отметить, что даже фокусирование на этом исключительно внешне м теперь становится для Ковалёва невозможным, так как с исчезновением но са его мир рушится— бакенбарды теперь теряются на его лице, да и вообще « …я майор. Мне ходить без носа, согласитесь, что неприлично». В мире Кафки заявлена проблема разобщённости человека со средой, потр ясающей глубины одиночества. Здесь процесс фатального отчуждения личн ости становится следствием её столкновения с миром. Стоицизм отчаяния п орождён темой человека среди людей. Герой словно попадает в зависимость от неумолимого, но вполне ощутимого насилия, давления, несмотря даже на т о, что он оказывается трижды защищённым: в комнате, под диваном, в панцире. «Грегор с величайшей поспе шностью скомкал и ещё дальше потянул простыню; казалось, что простыня бр ошена на диван и в самом деле случайно. На этот раз Грегор не стал выглядыв ать из-под простыни; он отказался от возможности увидеть мать в этот раз, н о был рад, что она наконец пришла». Здесь ясно виден намёк на то, что Грегор, это безобразное существо, в большей степени сохранил человеческое отношение к окружающим, чем его родные. Происходит подмена чувств инстинктами. Мы видим в герое его преж нюю любовь, внимательность, тактичность. Он нежно привязан к своей семье и не хочет доставлять ей лишних беспокойств. Но если мы посмотрим на пове дение его родных, то, наверное, у нас оправданно возникнут сомнения по пов оду их чувств к Грегору-сыну и Грегору-брату. Несмотря на то, что сестра уб иралась в его комнате ( вначале, как кажется, это не просто дань вежливости ) и даже являла заботу на примитивном уровне («Чтобы узнать его (Грегора) в кус, она принесла ему целый набор кушаний, разложив всю эту снедь на старо й газете…»), а мать вопила: «Пустите меня к Грегору, это же мой несчастный с ын! Неужели вы не понимаете, что я должна пойти к нему?», мы видим, что, в сущн ости, за внешними проявлениями не стоит подлинного чувства. Об этом свид етельствуют не слова и не кратковременные жесты, а постоянное поведение , которое становится нормой и то отношение, которое со временем вырабаты вается: отец загоняет сына палкой в комнату и швыряет в него яблоки, сестра грозит кулаком, мать падает в обмороки— всё построено на каком-то истери чном срыве, искусственной игре… Грегор одинок. Ему ничего не остаётся, кроме как уединиться, но даже в эт их условиях кто-то постоянно грубо вторгается в его мир, который в данном случае символизирует комната. Задавленное, затравленное сознание не на ходит возможности выхода и чахнет, а с ним уходят и человеческие качеств а, и сама жизнь. Мы видим, как по мере повествования Грегор всё больше утра чивает человеческий облик: дар речи, возможность передвижения на задних лапках, его сознание деградирует, но тепло сердца остаётся в нём до после дних дней. В этом смысле «Превращение» много печальнее «Носа» потому как нам пок азан непосредственно сам процесс превращения человека в не-человека по средством реальности, обстоятельств, окружения…А в мире Гоголя изначал ьно нет героя. Из постановки проблемы сл едует и модус художественности: — комический у Гоголя; — трагический у Кафки. Взаимоотношения автора и героя вытекают из решения проблемы. Гоголь пытается выявить проблему че рез героя, высмеивая его, общество, саму ситуацию. Таким образом он хочет п оказать нам, насколько низко опустился человек, как всё окружающее его м елко и ничтожно. Посредством комизма, с которым сопряжена сильная личная боль, писатель подводит читателей к вопросу о его личной жизни. Словно бы слышится вопрос: « А Вы, любезнейший, часом не Ковалёв, нет? А чем, скажите, п ожалуйста, вы отличаетесь?». Герой попадает в ряд каламбурных абсурдных перипетий не по пустой прихоти автора. Всё закономерно. Абсурдная, лишён ная высоких целей и оснований жизнь не имеет смысла. А раз так, то зачем он а? Или, если уж угодно принимать такие правила, то вот— пожалуйста! И дейст вительно, а что ещё может случиться с Ковалёвым? Другая ситуация у Кафки. Не стоит забывать, что произведения во многом автобиографичны. Но если у Гоголя это даёт повод лишь к выставлению в под обном свете проблемы чиновничества, с которым он был тесно связан и хоро шо знаком по роду службы, то у Кафки это носит остро личностный характер. О н не может смеяться, потому что слишком остро стоят для него те вопросы, ко торые он затрагивает в «Превращении». Нам прекрасно известно его письму к отцу, сложность их отношений Кафки и его родственников, которые, несомн енно повлияли на него как на человека и писателя. Кафка не раз подчеркива л, что его одиночество, замкнутость, неуверенность — следствие взаимоот ношений с отцом. Но не менее важной причиной такого состояния было требо вание от окружающего мира материнского отношения. Писатель мучительно переживал несоизмеримость своих требований с реальностью. Творчество вообще ретроспективно, обращено к уже пройденному, но в силу различных п ричин особенно значимому опыту человека. Даже моделирование будущего о сновано на ранее испытанном. Творчеству необходима некоторая ностальг ическая основа, причем, как ни парадоксально, такая ностальгия может быт ь негативной по отношению к прошлому, обретающей смысл в преодолении, от рицающей прежний опыт в утверждении человеком превосходства над самим собой. Тем не менее, даже отталкивающий опыт в силу своей яркости продолж ает оставаться центром притяжения, создает ту напряженность душевной ж изни, которая необходима для возникновения творческого порыва. К. В Фара джев полагал, что само творчество зависит от того, на чем оно основано, — на притяжении к прошлому или на отталкивании от него. Творчество Кафки п ринадлежит ко второму типу. Это, достигшее бесстрастной отстраненности, постоянное сведение счетов с самим собой, но в то же время, подобная замкн утость на себе свидетельствует и о неизбывном нарциссизме. Отказ от эксп ансии во внешний мир, творческая обращенность на собственные переживан ия в каком-то смысле всегда свойственна гению, и кто может его за это осуди ть? По мнению Ж. Батая, Кафке свойственно некоторое «ребячество», но оно не являлось у него превознесением детства, омраченного сложными отношени ями с родителями, собственным упрямством, мучительной неуверенностью. « Ребячество» Кафки — это неизбывный плен у собственных переживаний при попытке в «детском» непризнании реальности освободиться от самого себ я — прежнего и нынешнего, — от мучительной круговерти целей и стремлен ий. Творчество всегда содержит в себе попытку такого освобождения, но эт о не обязательно предполагает непременное преодоление всякого уравнов ешенного состояния, что характерно для иронии и фантазии Кафки: ведь ист ок иронии — в противостоянии некоторой вовлеченности и потребности от этой вовлеченности избавиться. Нехватка жизненных впечатлений и одино чество способствуют развитию ироничности, требуют придать пустоте «от тенок веселости». "Дорогой отец, Ты недавно спросил меня, почему я говорю, что боюсь Тебя. Как обычно, я ничего не смог Тебе ответить, отчасти именно из страха перед Тобой, отчасти потому, что для объяснения этого страха тр ебуется слишком много подробностей, которые трудно было бы привести в ра зговоре. (...) Мы узнаём из письма многое. Мы знаем также из биографии Кафки, что Отец К афки, любя своего сына, всю жизнь мучил его претензиями, упреками, презрен ием - как будто готов был им пожертвовать. Загадкой оставалось - ради чего? Здесь уместно вспомнить и письмо Пастернака к отцу— они имеют много общ его. Ярко выраженное жертвенническое начало в Кафке и Пастернаке не могло укрыться, прежде всего, от глаз родителей. Но стремились ли они совершить акт со-жертвования вместе со своими сыновьями, поощрить занятия творчес твом, или, напротив, опрокинуть и затушить жертвенники и алтари? Кафка под черкивает, что с детства основными средствами отеческого воспитания бы ли брань, угрозы, ирония, злой смех. Преуспев в коммерции, из бедняка превр атившись в господина с достатком, Герман Кафка ощущал себя хозяином жизн и и смерти, потому "ребенку казалось, что благодаря Твоей милости ему сохр анена жизнь, и он считал ее незаслуженным подарком от Тебя". Кафке глубоко чужд культивированный отцом мещанский дух. Писатель на ходит отдохновение в занятиях литературой, но отец не поощряет и не одоб ряет их - не читая, демонстративно отбрасывает публикации сына. Отъезды ж е Кафки конфликт только усугубляли. В них склонны были видеть бегство из отчего дома. «Ты не жизнеспособен; но чтобы жить удобно, без забот и упреко в самому себе, ты доказываешь, что всю твою жизнеспособность отнял у тебя и упрятал в свой карман я". Важно было не просто выплеснуть "накипевшее", но и быть выслушанным до к онца. В разговоре с глазу на глаз отец мог прервать или, что страшнее, высм еять его. Письмо же, по мнению сына, он прочтет до конца хотя бы из чистого л юбопытства. Но, поставив последнюю точку, Кафка не воспользовался почтой . Приливы нерешительности породили ухищрения по части доставки письма д о адресата: писатель направляет его матери, которая считает, что оно толь ко усугубит раздоры, не передает по назначению и таким образом невольно переадресовывает послание мировой литературе. Кафка и Пастернак выступают категорически против элемента общеприня тости в отношениях с отцами. Любопытно, что отцы выдвигают во многом сход ные претензии к своим сыновьям-писателям - вменяют в вину отъединенность от семьи, увлеченность сумасбродными идеями, окруженность полоумными д рузьями, упрекают в холодности, отчужденности, неблагодарности; наконец , жалуются на отсутствие "контактов" с ними. Воспоминания Кафки отмечены печатью горечи и смирения перед обстоятел ьствами: "Т ы воздействовал на меня так, как Ты и должен был воздействовать , только перестань верить в какую-то особую мою злонамеренность в том, что я поддался этому воздействию". Абсолютно все свои художественные произв едения писатель негласно посвящает отцу: "В моих писаниях речь шла о Тебе, я изливал в них свои жалобы, которые не мог излить на Твоей груди". Всё это н ашло своё отражение в «Превращении». Может быть, именно поэтому рассказ является по своей сути глубоко трагическим и так и неразрешённым. Смерть — это тот единственный исход, который может предложить нам автор. Нельзя не обратить внимание и на то, что оба произведения, и «Нос», и «Превращение», содержат внутреннюю антитезу. Эффект от рассказ ов усиливается тем, что в нём присутствует противопоставление: у Гоголя сделан акцент на социальном факторе, поэтому большее внимание уделяетс я теме чина и человека, которые оказываются несовместимы. Чин словно бы з аменяет и даже вымещает душу. У Кафки показано столкновение сознаний, ко торые тоже не могут сосуществовать в этом мире, соседствовать. Набоков о характеризовал этот конфликт как противостояние гениальности и посред ственности. В контексте своей работы я могу это принять, но лишь с той огов оркой, что гениальностью я буду называть инакомыслие, а не что-то сверхъе стественное. Исходя из масштабов, заданных Кафкой, явление Грегора, дейс твительно, является чем-то возвышенным, новым, смелым, дерзким, иным. Но «г ениальность», на мой взгляд, всё же слишком громкий термин. Грегор не гени й; он просто человек. Он такой, какими бы должны были бы быть люди по задумк е автора. Одним из центральных конфликтов становится конфликт отдельно в зятой личности и окружающей его «вывихнутой» реалии; абсурдный человек оказывается в абсурдной ситуации. Особенную роль здесь играет тема «мал енького человека». У Гоголя замечен слабый намёк возможной власти едини цы над целым. Ведь нос по своему социальному положению заведомо выше сам ого Ковалёва. Носу кланяются, с ним считаются. Одно слово «господин» уже м ногого стоит и ко многому обязывает. И сам нос, надо сказать, ведёт себя со ответственно. Он знает своё положение и неплохо играет приписанную ему р оль. « — Ничего решительно не понимаю,— отвечал нос. — Изъяснитесь удовле творительнее. — Милостивый государь…— сказал Ковалёв с чувством собственного досто инства,— я не знаю, как понимать слова ваши… Здесь всё дело, кажется, совер шенно очевидно… Или вы хотите… Ведь вы мой собственный нос! Нос посмотрел на майора, и брови его несколько нахмурились.» У Кафки же в условиях того, что слаженная система заведомо сил ьнее индивида, маленький человек перестаёт быть маленьким, являя редкую силу духа и гармонию души. В абсурдном, гнетущем, сводящем с ума мире- как в се, что вышло из-под пера Франца Кафки, - Грегор не теряет своей сущности и о стаётся самим собой— добрым, чувствительным, слабым и подверженным вли яниям. Обоими художниками показана трагическая природа столкновения частного человека с миропорядком. Отдельного внимания заслуживает способ организации художественног о мира, взаимосвязь логики и абсурда. Мы наблюдаем в «Носе» смешение реал ьного и фантастического; комического и трагического; высокого и низкого . Это смешение, перерастая в гротескную форму повествования, остаётся ка к бы за кадром читательского взгляда. Взаимопроникновение жанров, стиле й, настроений преподносится Гоголем как некая данность, исхода из которо й нет. Здесь всё возможно, и трудно порой различить, где кончается реально сть и начинаются, как писала Анжелика Синеок, гримасы фантасмагорическо й действительности. Таким образом, трагедия просматривается непосредс твенно через повседневность. Наряду с обыденными явлениями разворачив ается действие, свидетельствующие о конце всех процессов и явлений. Цент ром драмы является отношение между целым и частью: нос— фантастически о бособленная сущность— заявляет о своей самодостаточности и цельности . Личность распадается, но тем не менее продолжает существовать. Это, в кон ечном счёте, приводит к вымещению человека, к его вымиранию. Страшный мир пока ещё не заявляет у Гоголя о себе открыто, он существует в уголке улыбк и, в намёках, штрихах, недосказанностях… Но это не смех, идущий из души, это злой смех, выжигающий горечью внутренности. Нет пути дальше, когда нет че ловека. «А вы думаете, вы есть?»— подобные вопросы встают перед читателе м на протяжении всего текста. И хотя заканчивается «Нос» благополучным р азрешением проблемы— что не свойственно для гоголевского цикла, посвя щённого Петербургу— вопросы остаются и каждый находит свои ответы. Пис атель предлагает читателю обратиться в первую очередь к самому себе и тр езво пересмотреть всё происходящее, пока какой-нибудь Иван Яковлевич не обнаружил что-то белевшееся в своём хлебе. Ведь это же парадоксально— ци рюльник осознаёт всё раньше самого Ковалёва! Но, что существенно, обоими начинает, при понимании, двигать страх, который раньше не был явлен, а прис утствовал где-то на подсознательном уровне… Знание приносит страх. Оно что-то меняет. Человек начинает думать и пуг ается этого. Получается, что вообще люди гоголевского мира не думают— он и живут данным моментом и делают это так, как придётся, и если получается, то очень даже не прочь урвать себе лишний кусок. «Мысль о том, что полицейские отыщут у него ( у Ивана Яковлевича) нос и обви нят его, привела его в совершенное беспамятство. Уже ему мерещился алый в оротник, красиво вышитый серебром, шпага…и он дрожал всем телом.» Вот что интересно— даже страх является не порождением совести, а прямым следст вием внешних обстоятельств. Причём, этими внешними обстоятельствами яв ляется не кто-то, а именно полицейские— стражи общественного порядка. И вновь перед нами система, которой всё подчинено и которая выстраивает жи знь жителей города. Перед ней отчитываются, её боятся, с ней считаются, и к ажется, что нет в сознании людей ничего, кроме этой системы. Ведь не о Кова лёве подумал цирюльник— как там ему, бедному? Не о том, как бы вернуть ему нос! А о том, как бы уничтожить все улики, чтобы они не стали достоянием общ ественности! У Кафки же метафора являет образ непоправимого человеческого отчужд ения. Здесь мы также видим, как перемежается реальное и фантастическое, к ак через логику и вполне очевидные вещи повествование приводит нас к абс урду бытия, где всё являет собой анамальность. Конфликт разворачивается именно на почве того, что нарушается строй и образ жизни. Возможно, если бы Грегор не превратился в жука, многие противоречия, пере д фактом которых он внезапно оказался, так и остались бы сокрутыми и жизн ь бы продолжалась. Но именно произошедшая с героем метаморфоза рушит тот мир, который был у героев общим. Семья Грегора остаётся в пространстве эт ого мира и для них, в принципе, всё остаётся по-прежнему; он же имеет теперь возможность посмотреть на всё со стороны, стоящий заведомо выше. Они ока зываются словно бы в разных плоскостях. Не случайно Грегор больше не мож ет принимать предлагаемую ими ему еду, которая раньше казалась приемлем ой; утрачивает способность говорить. Здесь тема непонимания достигает с воего апогея— героев ничто между собой не связывает, кроме ниточки осоз нания того, что они родственники (но уже не семья) и общего пространства кв артиры. Нет даже языка, на котором они могли бы изъясняться. Но, что ещё раз убеждает нас в том, что Грегор стоит выше своей семьи— он-то их понимает, т огда как они его— нет. И разве винит он их в чём-либо, тогда как ему предъяв ляются претензии просто-напросто касающиеся самого факта его существо вания. Он им мешает, потому что они перестали его понимать. Он их стесняет. А познать его и принять таким, какой он стал, они не могут… И здесь тоже поя вляется мотив страха. Он приходит по-разному: у отца вызывает ожесточени е, у матери— наоборот, слабость… И Грегор тоже начинает бояться, чувствовать свою бесполезность. Но он х очет быть полезным и нужным— вся предшествующая превращению жизнь сви детельствует об этом. Он был предан семье и теперь последнее, что он может для неё сделать— это исчезнуть. И он умирает, идёт на этот последний шаг с амопожертвования на благо семьи. А члены его семьи, по сути, являются пара зитами— ведь он работал на них, а они постоянно его трудом питались. И ещё очень примечательно, что в конце тело Грегора оказываетс я иссушенным. Так часто паразиты оставляют от своей жертвы лишь оболочку , выев всё изнутри. «Тело Грегора и в самом деле было совершенно сухим и плоским, это стало по-настоящему видно только теперь, когда уже не приподнимались ножки, да и вообще ничего больше не отвлекало взгляда». Примечательно, что перед смертью о Грегоре заботится уже служанка, а не мать и даже не сестра, которая открыто, кстати, заявляет, что от жука надо и збавиться, так как «оно ( оно! ) всех погубит». Грегора уже почти нет. Его нет как человека, он истощился, как вообще жив ое существо. Только сознание его ещё живо. О чём они— последние мысли это го ничтожества? « О своей семье он думал с нежностью и любовью. Он тоже считал, что должен исчезнуть, ещё решительней, чем сестра». И исчез. Вспомним, что в последние дня он ничего не ел. Тема голода н еоднократно фигурирует в творчестве Кафки. Ярким примером служит хотя б ы его «Голодарь». Как справедливо заметил сам автор, - "любое голодание име ет свой предел" - со всеми вытекающими последствиями. Последствия в этих п роизведениях разные, но различна и мотивация голода. По большому счету, "г олодный" - всего лишь синоним слова "живой". Бессмысленная смерть голодающ его ужасна - впрочем, она не лишена и некоторого, типичного для Кафки, коми зма; а освободившуюся клетку занимает молодой леопард, переполненный ра достью жизни, не тоскующий даже по свободе, потому что " это благородное, до последнего мускула наделенное всем необходимым тел о даже и свободу носило с собой" . Концовка «Превращения» очень на это похожа. Грегора не стало. Осталась прежняя семья, в жизни кото рой почти ничего и не изменилось. О сыне и брате они с лёгкостью забудут, в прочем, они не помнят о нём уже в конце рассказа. Это не сделка со совестью, это вполне характерно для их мышления. «И как бы в утверждение их новых мечтаний и прекрасных намерений, дочь первая поднялась в конце их поездки и выпрямила своё молодое тело». Чем н е леопард? Будущее цивилизации очерчено, но присутствует в рассказе Кафк и надежда. «Какая же надежда,— могут возразить,— если всё заканчивается бесславной смертью?» И действительно, почему— смерть? Самым простым ответом на этот вопрос будет, пожалуй, то, что таким образ ом Кафка убил свои переживания, он с ними расстался, почувствовав себя св ободным. В его Грегоре очень много личной боли, часть которой он снимал с с ебя таким образом. С другой стороны, с первых же страниц у меня возникло о щущение, что в них заключена ускользающая, неуловимая назидательность… Я долго пыталась понять, что именно хотел сказать писатель и почему, если он симпатизирует Грегору ( а он ему симпатизирует), он его всё-таки убивает ? Человек может бояться лишь того, что он в силах вообраз ить, почувствовать, что хоть и отдаленно, но согласуется с его опытом. Слад чайший соблазн страдания и отверженности переплетался с тягостными му чениями болезненного и одинокого человека. Одиночество располагает ко взгляду на себя со стороны, но всякая попытка отстраненности лишь подчер кивает эгоцентризм. Крайняя усталость от жизни видит в смерти избавлени е. Этим объясняется немыслимое и абсурдное действие, которое развиваетс я с нерушимой последовательностью по невидимой глубинной канве. Трудно выносить такую степень опустошенности, когда страх смерти преодолевае тся страхом жизни. У Грегора нет страха смерти, да и страх жизни присутств ует вы нём лишь отчасти, у него есть страх, опасение того, что он может оказ аться ненужным. Он настолько весь растворён в дорогих ему людях, что не мы слит себе существования отдельно от них, а вместе с ними ему нет жизни. В э том и заключается парадокс. Суть надежды, на мой взгляд, сводится именно к тому, что существующая система не вечна, что она легко распадается. Ведь, е сли вдуматься, Грегор умер, но за ним осталась внутренняя победа, так как с ебя в этом мире он не потерял, а семья живёт иллюзиями своей реальности, у них нет ничего своего, личного— того, за что можно было бы бороться и что м ожно было бы сохранять. Грегор такой не один— пройдёт время, и появятся д ругие жуки, отличные от общей распространившейся породы. Проблема Грего ра была в том, что он был одинок, нигде не встречая поддержки и понимания. Н о ведь он был таким первым. Начало положено и дальше это будет лишь развив аться. Потому как общественная жизнь, построенная на внешних инстинктах , не спасёт цивилизацию— историю творят грегоры. «Для чего вы делаете вид, будто вы— настоящие? Вам что, желательно убеди ть меня, будто ненастоящий— это я?» Здесь можно вспомнить эти слова из са мого раннего из сохранившихся произведений Кафки «Описание одной борь бы». Как бы подобие не стремилось и не было мастерски сделано, оно никогда не затмит оригинал, потому что оно— подобие. Человек характеризуется им енно человеческим. От этого можно уходить и искать новые формы и вариаци и— на протяжении всей истории такое случалось не раз— но невозможно к э тому не возвращаться, так это истина…В дневнике Кафка записал: «Вселенн ая сама начнет напрашиваться на разоблачение...». И теперь становится оче видна надежда на будущее— всё ложное разоблачит себя, так как не может б ыть вечным, и всё вернётся на круги своя… Любопытным мне представляется и обращение к физиологической символи зации писателей. Образ Нос, например, известен ещё с античности. Тогда он я влял собой образ человека в мироздании. На лице, которое рассматривалось как мир творения, большое внимание уделялось лбу-небу и носу-человеку. Мо жет быть, исходя даже из этого отрыв и самостоятельная жизнедеятельност ь этой материи имеет место быть? «…перед подъездом остановилась карета; дверцы отворились; выпрыгнул, со гнувшись, господин в мундире и побежал вверх по лестнице. Каков же был ужа с и вместе изумление Ковалёва, когда он узнал, что это был собственный его нос!» Достаточно хорошо известен нос и в стихии русского фольклора: начиная от колобка, для которого нос становится последний инстанцией, и заканчи вая поговорками и пословицами: · не суй нос не в своё дело; · не вешай нос; · носом чую; · носом землю пахать; · не видеть дальше своего носа; · водить за нос и друг. К тому же нос является чуть ли не самой выпуклой частью, ну если не тела, то уж лица— точно. Много упоминаний о нём мы встречаем на различных страницах. Надо сказать, что не обошёл вниманием носа и Кафка, п равда, не в «Превращении», а в других своих произведениях. В повести Гогол я нос, по мнению В. Набокова, предстает "чем-то сугубо, хотя и безобразно муж ественным". У Кафки же, по словам того же Набокова, нос показан с "вызывающ ей телесностью. Наверное, не ошибочным будет утверждение, что Кафка в как ом-то смысле является даже антиподом Гоголя, разработавшего комическую линию восприятия носа через привлечен ие русских и французских пословиц, поговорок, фразеологизмов, bon mot. Именно с помощью парафраз, реализованных метафор, взятых из двух языков, выпест ован знаменитый образ носа майора Ковалева. Гоголь ориентировался на ру сского читателя, для которого стихия французской речи была привычной и п онятной. Он дословно перевел, "пересадил" на почву русского языка устойчи вые выражения по типу "хотеть съесть нос" (что означает - ненавидеть) или "по править себе нос" (разбогатеть). Пушкин очень точно назвал гоголевскую по весть "шуткой"! Кафка хорошо знал и французский язык, и творчество Гоголя. Шутки, каламбуры, парафразы - все эти изобразительные приемы и средства б ыли ему доступны, однако он предпочел серьезный нос. Кафка является полн ым антиподом Гоголя, Возникает дисгармоничный абсурдный мир, в котором л ожь торжествует над правдой, порок над добродетелью, тело над духом. Поэт ому героям Кафки тяжело дышать. А Грегор, например, если мы вспомним, просы пается от запаха чего-то съедобного. Осязательно-дыхательные функции но са играют и здесь определённую роль. «Лишь у двери он понял, что, собственно, его туда повлекло: это был запах че го-то съедобного». Вспомним также, что мать Грегора мучают приступы удушья, что тоже показательно. Человек, который не может дышать, не является полноценным. Одержимые нечистой сил ой в древней мифологии умирали от удушья, так как не могли дышать свежим в оздухом. Современная эпоха препарировала литературную "носологию" весьма изби рательно и специфически: нос сохранил тотальную материальность и даже (в от бы удивился Гоголь!) право на отъединенность от тела; а его потенциальн ая, высвеченная кубистами и Кафкой "опасность" была нейтрализована ... окон чательным овеществлением, переводом в разряд предметов обихода. Роман с овременного автора Патрика Зюскинда "Парфюмер" в известном смысле продо лжает кафкианскую традицию. У Кафки нос выступает в роли предвестника см ерти, у Зюскинда нос гениального парфюмера уже напрямую крадет человече ские жизни. Гениальность любого писателя видна в мелочах - отточенных пр едметных деталях и вещах заведомо глупых. Кафку нужно постигать, пересчи тывая, подобно Набокову, лапки превратившегося в насекомое Грегора Замз ы или те же носы. Всё глобальное складывается из мелочей. К тому же, если ве рить О. Уайльду, «жизнь не делится на мелочи и важные вещи— в ней всё одина ково важно». А жук? Откуда взялся жук? По всей видимости, здесь сыграло свою роль виде ние Кафкой этого мира. По описанию то существо, в которое обратился Грего р, отдалённо напоминает одну из разновидностей тараканов, что ещё раз по дчёркивает его жалость и ничтожность— образ, согласитесь, мало эстетич ный. Не большую симпатию вызывают и те эпитеты, которыми награждают Грег ора непосредственно в самом тексте ( одно «оно» из уст сестры чего стоит!): «Поди-ка сюда, навозный жучок!»--или: «Где же наш жучище?» Иногда говорят, что и Гоголя, и Кафку в какой-то степени можно отнести к ш коле реалистов. Пожалуй, это действительно было бы верно, но стоит учесть, что это не реализм в чистом виде— не то, что сегодня принято подразумева ть под реализмом. Скорее у Гоголя чувствуется какой-то намёк на фантасти ческий реализм: как реальное явление описывается фантастическое событ ие. Писатель не делает на этом акцента, всё воспринимается, как само собой разумеющееся, и иррациональное спокойно входит в повседневную жизнь, по степенно её разлагая. Но это фантастика, поэтому её вторжение не грубо и н е вызывает серьёзных опасений. Тогда как экспрессионистический реализ м Кафки, когда всё более, чем реально, оставляет ощущение сильного психол огического потрясения. И не очевидным становится то, что нос не может сам по себе отделиться, а проснувшись утром, мы едва ли обнаружим себя жуком. Ч итатель начинает сомневаться. Потому что изображаемое описано настолько детально, что не за что заце питься и сказать: « А вот уж и нет, это уже не правда!». Да к тому же сам факт, п оложенный в основу произведений, не слишком и важен— это лишь средство в ыражения мысли о том, что общество распадается и мир катится к чёрту. Здес ь наиболее важную роль играет внутренний фактор осознания всего ужаса п роисходящего. Мы убедились на примере двух произведений двух авторов в актуальности заявленной проблематики, в том, что великие идеи, однажды возникнув, уже н е покидают мир, а ищут нового воплощения и разрешения. Гоголевская тема р аспада человеческой личности на почве разрыва между телесным и духовны м знаменует всё-таки слабое сознание Ковалёвым наличия в нём духовных во зможностей, несоизмеримых с его нынешним пошлым состоянием. Намёк на то, что Ковалёв начинает отделять себя от других содержатся в его высказыва ниях. Очень примечательна в этом плане следующая цитата: «— …пришёл чиновник таким же образом, как вы теперь пришли, принёс запис ку, денег по расчёту пришлось два рубля семьдесят три копейки, и всё объяв ление состояло в том, что сбежал пудель чёрной шерсти. Кажется, что бы тут такое? А вышел пасквиль: пудель-то этот был казначей, не помню какого завед ения. — Да я ведь вам не о пуделе делаю объявление, а о собственном моём носе: ст ало быть, почти то же, что о самом себе.» Здесь стоит обратить внимание на несколько вещей. Во-первых, мы наблюда ем картину высочайшего обезличивания: чиновник помнит, сколько было зап лачено денег за объявление до копейки, а вот заведения, в котором состоял казначеем этот самый «пудель», он не помнит. И ещё мы здесь видим ещё одно проявление системы: чиновник судит людей по некоторому образцу. Приходи л уже некто подобным образом, поэтому нет доверия никому. Но главная прел есть этой цитаты всё-таки заключается в другом— в реплике Ковалёва. Во-п ервых, очень важно, что он настаивает на внимании именно к своей персоне, п ытаясь привлечь внимание непосредственно к ней. Другие могли делать, что угодно, но вот он-то, майор Ковалёв, «не о пуделе объявление делает», так во т будьте добры войти в его положение, отбросив все стереотипы и концепци и: перед вами уникальный живой человек, с проблемой, присущей только ему! О чень важно также это «почти тоже, что о самом себе». В этой фразе заключена великая надежда… Значит, герой осознаёт, что его существо к носу, к телесн ости не сводится; что он представляет из себя нечто большое, а следовател ьно, он ещё не совсем пропащий человек! Но если у Гоголя метаморфоза дискредитирует героя социально, то у Каф ки читатель становится свидетелем полного перевоплощения и изменения сознания героя. Есть в творчестве Кафки один настойчивый образ, которому можно дать наименование «проситель». Часто сцены всевозможных прошени й поданы в иронических тонах. В «Превращении» просителем становятся в ка кой-то степени все персонажи; каждый хочет что-то получить от этого мира: ч лены семьи Грегора настойчиво требуют возврата к прежней жизни, сам Грег ор просит понимания, даже эпизодические персонажи чего-то ждут и на что-т о рассчитывают. И это очень настораживает. Получается, что мир сам по себе неполноценен: всем в нём чего-то не хватает, и он, мир, не может это компенси ровать без утрат. Есть надежда на то, что каждый сможет найти то, что искал лишь с уходом Грегора, который сознательно приносит себя в жертву. А это с трашно! Интересно и то, что проситель тесно граничит с потребителем и раз ница не всегда очевидна. У Кафки часто действие происходит в странной обстановке, — один из уча стников разговора находится в постели, то по болезни, то в силу усталости. Обычно главный герой обращается к человеку, лежащему в постели... за помощ ью. Не являлось ли это символом болезни, заставляющей освободиться от са модовлеющего значения некоторых ? Если принимать это во внимание, то нел ьзя обойти стороною и тот факт, что в «превращении» в постели оказываетс я сам главный герой, который показан совершенно беспомощным и внешне нес остоятельным. Впервые мы видим его именно в этой постели, из которой он до лго и безуспешно пытается выбраться, дальнейшее же действие разворачив ается возле этой постели, которая уже становится словно бы отправной точ кой: любое положение Грегора в комнате указывается относительно её. Он м ожет лежать под кроватью, затаившись, он может спрятаться за неё, заверну ться на ней в простыню, но уйти от неё он не может. А постель у Кафки ассоции руется с болезнью — «вынужденной свободой», отказом от всепоглощающих бесплодных стремлений. И об этом тоже любопытно подумать в данном контек сте. В какой-то степени герой, действительно, свободен, так как бесполезен в общественной жизни. Но эта свобода относительна, так как постоянно ощу щается некая зависимость от обстоятельств и окружающих людей. Грегор те ряет самого себя, отвлекаемый всякими мелочами…И вот эта кровать, не явл яется ли она в данном случае символом душевной опустошённости? Единстве нным чем-то настоящим, за что можно зацепиться, от чего можно оттолкнутьс я? Впрочем, в этом мире уже всё условно и относительно. И если гоголевский герой действует, желая вернуть себе прежний облик-статус, то герой Кафки — не такой, как все— констатирует «фундаментальность абсурдности мира и неумолимого величия человеческого удела», как писал А. Камю. "Некоронованный король немецкой прозы", по выражению Германа Гессе, оказал огромное влияние на развитие мировой литературы ХХ века. Объективно говоря, «Превращение», наверное, звучит а ктуальнее в контексте нашего времени… Магия кафкиад - трагикомических с итуаций - ощущается на каждом шагу. В них столкновение противоположносте й выходит за рамки традиционного анекдота, к которому тяготеет гоголевс кий «Нос». И хотя кафкиада может быть поставлена рядом с анекдотом, смеши вать их нельзя. Кафкиада принадлежит, если угодно, "высокому" стилю, поскол ьку в ней ярко выражена метафизическая природа смеха, метафизическая пр ирода абсурда, столь естественного, а не сверхъестественного в анекдоте . Нетрудно заметить, что в подавляющем большинстве описанные ситуации об ладают ярко выраженной иррациональной подоплекой. Мне представляется вполне уместным вспомнить здесь о том, что и Гоголь и Кафка— глубоко религиозные авторы. По-разному, конечно, видят они и про блему и возможность её решения. Так, в произведении Кафки его героем выст упает современник, в сознании которого Бог либо умер, либо отдалился от м ира. Однако сюжетные коллизии сводятся к тому, что присутствие Бога вовс е не перестало быть повседневным и повсеместным, но сделалось более неза метным. Ощущается присутствие Бога и у Гоголя. Ведь всё происходит не слу чайно. В обоих произведениях нам предъявлен сам факт уже свершившегося д ейства: Ковалёв уже без носа, а Грегор уже жук. Мы не знаем, да нам это, в прин ципе, и не важно, как нос оказался отрезанным, как попал в булку, как вошёл в жизнь и почему Грегор стал жуком— это детали, к которым не приковано вни мание читателя. Но ведь это же произошло по какой-то великой задумке! Авто рской, в данном случае, но если смотреть глобальнее, то за этим же стоит не кая иррациональная сила, о которой не стоит забывать! Сверхъестественны е обстоятельства застают героев врасплох, в самые неожиданные для них мо менты, в самые неудобные место и время, заставляя испытывать "страх и треп ет" перед бытием. Живописуется история человека, оказавшегося в центре м етафизического противоборства сил добра и зла, но не сознающего возможн ости свободного выбора между ними, своей духовной природы и тем самым от дающего себя во власть стихий. Говоря словами Платона, у героев не происх одит "сосредоточивание и собирание души в себе самой". Герман Брох очень т очно заметил, что бессознательное у Кафки возведено в поэтическое выраж ение с почти мифологической спонтанной непосредственностью. То же само е по этому поводу можно сказать, по-моему, и про Гоголя… Исследуя способ организации художественного мира Гоголя и Кафки, при ходим к выводу, что решение авторами проблемы человека в мире абсурда пр и внешнем сходстве имеет качественные различия. Гоголь трагическое пре одолевает посредством комического: смеясь, читатель освобождается от а бсурда пошлости. У Кафки же трагический абсурд бытия— «ужас— становит ся священным». «Голый среди одетых», герой Кафки бросает отсвет на социу м, который заслуживает приговора. Прикованный личной болью к трагедии ж изни, Кафка острее других ощущает абсурдную компоненту бытия. Идут года, складываясь в века, мир меняется, люди, казалось бы, тоже… А пр облемы почему-то остаются… И странно и немного грустно осознавать сегод ня всю жуткую актуальность проблематики, заявленной и Кафкой, и Гоголем, и многими их предшественниками… Наверное, есть такие вопросы, которые ещ ё относят к «вечным» и которые не разрешатся, пока существует цивилизаци я. Но между тем, насколько бы всё было проще и радостнее, когда бы каждый са м мог хотя бы для себя ответить на них и сделать уверенно свой выбор с полн ым осознанием. Мы видим, что вопросы, заявленные двумя писателями, никуда не ушли не только из литературы, но и из жизни. А значит, нам и следующим пок олениям ещё предстоит терзаться и искать, находить и вновь терять, учиты вая опыт наших предков, и всё же приходить к своим выводам, решениям и отве там. Дай Бог, чтобы они вывели нас к истине и чтобы жизнь наших потомков бы ла светлее и чище… Список используемой литературы: · Н. В. Гоголь. Избранные сочинения в двух томах; · Франц Кафка; · Ю. Манн «Сквозь видный миру смех…»; · А. Терц «В тени Гоголя»; · В Набоков. Лекции по русской культуре ; · В. Набоков. Лекции по зарубежной литер атуре; · А. Синеок «Кафка в нашей жизни»; · К. В. Фараджев «Отчаяние и надежды Фра нца Кафки»; · А. Камю «Абсурд и самоубийство»; · С. Шульц. «Гоголь. Личность и художест венный мир»;
1Архитектура и строительство
2Астрономия, авиация, космонавтика
 
3Безопасность жизнедеятельности
4Биология
 
5Военная кафедра, гражданская оборона
 
6География, экономическая география
7Геология и геодезия
8Государственное регулирование и налоги
 
9Естествознание
 
10Журналистика
 
11Законодательство и право
12Адвокатура
13Административное право
14Арбитражное процессуальное право
15Банковское право
16Государство и право
17Гражданское право и процесс
18Жилищное право
19Законодательство зарубежных стран
20Земельное право
21Конституционное право
22Конституционное право зарубежных стран
23Международное право
24Муниципальное право
25Налоговое право
26Римское право
27Семейное право
28Таможенное право
29Трудовое право
30Уголовное право и процесс
31Финансовое право
32Хозяйственное право
33Экологическое право
34Юриспруденция
 
35Иностранные языки
36Информатика, информационные технологии
37Базы данных
38Компьютерные сети
39Программирование
40Искусство и культура
41Краеведение
42Культурология
43Музыка
44История
45Биографии
46Историческая личность
47Литература
 
48Маркетинг и реклама
49Математика
50Медицина и здоровье
51Менеджмент
52Антикризисное управление
53Делопроизводство и документооборот
54Логистика
 
55Педагогика
56Политология
57Правоохранительные органы
58Криминалистика и криминология
59Прочее
60Психология
61Юридическая психология
 
62Радиоэлектроника
63Религия
 
64Сельское хозяйство и землепользование
65Социология
66Страхование
 
67Технологии
68Материаловедение
69Машиностроение
70Металлургия
71Транспорт
72Туризм
 
73Физика
74Физкультура и спорт
75Философия
 
76Химия
 
77Экология, охрана природы
78Экономика и финансы
79Анализ хозяйственной деятельности
80Банковское дело и кредитование
81Биржевое дело
82Бухгалтерский учет и аудит
83История экономических учений
84Международные отношения
85Предпринимательство, бизнес, микроэкономика
86Финансы
87Ценные бумаги и фондовый рынок
88Экономика предприятия
89Экономико-математическое моделирование
90Экономическая теория

 Анекдоты - это почти как рефераты, только короткие и смешные Следующий
К несказанному изумлению укропов оказалось, что клич "Украина - це Европа!" требует согласия второй стороны процесса.
Anekdot.ru

Узнайте стоимость курсовой, диплома, реферата на заказ.

Обратите внимание, курсовая по литературе "Постановка и решение проблемы человека в мире абсурда у Гоголя и Кафки ("Нос" и "Превращение")", также как и все другие рефераты, курсовые, дипломные и другие работы вы можете скачать бесплатно.

Смотрите также:


Банк рефератов - РефератБанк.ру
© РефератБанк, 2002 - 2016
Рейтинг@Mail.ru