Реферат: Автобиографичность в романе Пастернака "Доктор Живаго" - текст реферата. Скачать бесплатно.
Банк рефератов, курсовых и дипломных работ. Много и бесплатно. # | Правила оформления работ | Добавить в избранное
 
 
   
Меню Меню Меню Меню Меню
   
Napishem.com Napishem.com Napishem.com

Реферат

Автобиографичность в романе Пастернака "Доктор Живаго"

Банк рефератов / Литература

Рубрики  Рубрики реферат банка

закрыть
Категория: Реферат
Язык реферата: Русский
Дата добавления:   
 
Скачать
Архив Zip, 55 kb, скачать бесплатно
Заказать
Узнать стоимость написания уникального реферата

Узнайте стоимость написания уникальной работы

Вступление Роман великого русского поэта Бориса Леонидо вича Пастерна ка «Доктор Живаго» стал едва ли не самым знаменитым романом XX века. Западных читателей, ко торые первыми смогли ознакомиться с этим произведением, роман заставил по-иному взглянуть на Советскую Россию. В СССР в разгар перестройки «Док тор Живаго» стал важным аргу ментом для отказа от сталинского наследия. И на Западе, и на Востоке роман воспринимался, прежде всего, как политичес кое событие. По поводу художественных достоинств «Докто ра Жи ваго» споры не утихают с момента публика ции. Многие литературоведы счи тают, что пастернаковский роман перевернул все представления о романно й форме и содержании, стал самой поэти ческой прозой в истории русской ли тературы, что в нем поэт сказал небывало глубокую правду о че ловеке, обще стве и государстве, революции и со ветском строе, пропущенную через приз му инди видуальной рефлексии. То, что «Доктор Жива го» — это великое произведение мировой литерату ры именно с точки зрения формы, ст ановится особенно ясно сегодня, в начале XXI века. Это — символистский роман в постсимволист скую эпоху, постмодернизм до постмодернизма. В пастернаковском романе единственная и глав ная реальность — это душевные пер еживания глав ного героя. Все остальное, в том числе реалии быта, простран ства, времени — достаточно условно и подчиняется главному. Главное в ро мане — это разгово ры. И оказалось, что разговоры могут держать чита тел я в таком же напряжении, как самый закручен ный сюжет. «Доктор Жи ваго» — роман во многом автобиографический. С главным героем Пастернака роднит поэтическое творчество и вос прия тие действительности, но различают профес сия, национальность, внешние бытовые обстоя тельства жизни и биография в целом. Например, сам Пастерн ак любил топить печь, копаться в ого роде, тогда как Юрий Живаго к решению бытовых проблем не приспособлен. Будучи врачом, герой романа не раз характери зует ся как «гениальный диагност». Пастернак стре мился поставить окончател ьный диагноз той бо лезни, которой болеет Россия. Как отмечает писа тель Дмитрий Быков, «фабула романа проста, очевиден и его символический план. Лара — Рос сия, сочетающая в себе неприспособленность к жизни с удивите льной ловкостью в быту; роковая женщина и роковая страна, притягивающая к себе мечтателей, авантюристов, поэтов. Антипов — влюбленный в Лару рад икал, революционер, желез ный человек действия; Комаровский — образ вла сти и богатства, торжествующей пошлости, жиз ненной умелости. Между тем п редназначена Лара — да и Россия — поэту, который не умеет ее обустроить и обиходить, но может понять. Юрий Живаго — олицетворение русского хрис тианства, главными чертами которого Пастернак считал жертвенность и ще дрость. Россия никогда не дос тается поэту — между ними вечно встает то в севластная жестокость старого мира, то всевластная ре шимость нового; а когда покончил с собой Стрель ников и пропал Комаровский — умер сам Юра Живаго, и союз их с Ларой вновь не состоялся». Между прочим, имя главной героине романа, Лара, Пас тернак дал в честь Ларисы Рейснер, про тотипа женщины-комиссара в «Оптим истической трагедии» Всеволода Вишневского. Красотой Рейс нер Пастерн ак восхищался, считая, что она «была первой и, может быть, единственной жен щиной ре волюции...». В этом контексте смерть Живаго в конце может восп риниматься как искупительная жертва за гре хи русского народа, призванн ая открыть Божьему свету души Гордона и Дудорова, какими они пред стают в эпилоге, когда их конформизм значитель но поколеблен не только войной, н о и воспомина ниями о жизни друга. По свидетельству О.В. Ивинской, «само имя «Жи ваго» возникло у Пастернака, когда он случайно на улице «наткнулся на круглую чугунную плитку с «автографом» фабриканта — «Живаго»... и решил, что пуст ь он будет такой вот, неизвестный, вышед ший не то из купеческой, не то из по луинтелли гентской среды; этот человек будет его литератур ным героем». Отсюда проистекают и обстоятельст ва биографии главного героя, который -сын заводчика, тогда как Пастернак — художника. Предпосылки к написанию боль шого романа Пастернак не преследовал своим романом поли тичес ких целей. Он лишь хотел сказать в главной прозе своей жизни все, что набол ело, оценить путь страны и свой жизненный путь, вычленить вечные вопросы из потока времени. Поэт верил в бессмертие души, равно как и в то, что созда нное им надол го переживет его самого. Вспомним, как Юрий Жи ваго говорит умирающей Анне Ивановне Громеко: «...смерть, сознание, вера в воскресение... Воскре сение. В той грубейшей фор ме, как это утверждает ся для утешения слабейших, это мне чуждо... одна и та же необъятно тождестве иная жизнь наполняет вселенную и ежечасно обнов ляется в неисчисли мых сочетаниях и превращениях. Вот вы опасае тесь, вос креснете ли вы, а вы уже воскресли, когда родились, и этого не заметили... Человек в других людях и есть душа человека... В других вы были, в других и ос танетесь. И какая вам разница, что потом это будет называться памятью. Это будете вы, вошедшая в состав будущего... Смерти нет. Смерть не по нашей части. А вот вы сказали талант, это другое де ло, это открыто нам. А талант — в высшем широчайшем понятии есть дар жизни ... Смерти не будет потому, что прежнее прошло. Это почти как: смерти не будет, потому что это уже видали, это старо и надоело, а теперь требуется но вое, а новое есть жизнь вечная...» Пастернака волновала природа поэзии и искус ства, проблема индивидуума , который старается осмыслить бурную эпоху, не становясь на сторону ни од ной из сторон. Наделив Юрия Живаго собст венными переживаниями и мыслям и и придумав ему совсем другую биографию, автор хотел за клясть смерть, от далить ее приход, показать всему миру величие и безграничность русской д уши. А в результате получился роман совсем несовет ский, который властью был воспринят как реши тельно антисоветский. По мнению последней воз любле нной Пастернака, Ольги Всеволодовны Ивинской, образ Юрия Живаго — эт о «прежде всего утверждение права человеческого духа на свободу, отрица ние любого рода тоталитаризма, единооб разия мышления, гимн величию тво рческого нача ла в человеке». Пастернак был великим поэтом, всю жизнь гре зившим о большой прозе, роман е, который бы пе ревернул если не мир, то литературу. Не случайно Юрий Жива го «с гимназических лет мечтал о про зе, о книге жизнеописаний, куда бы он в виде скры тых взрывчатых гнезд мог вставлять самое ошелом ляющее из то го, что он успел увидеть и передумать. Но для такой книги он был еще слишко м молод, и вот он отделывался вместо нее писанием стихов, как писал бы живо писец всю жизнь этюды к боль шой задуманной картине». Мечты о романе стимулировались особой про пагандой романной формы в сов етское время. Пи сателей призывали создать новые шедевры, пре восходящи е «Войну и мир». На щит поднимались идеологически выдержанные произведе ния Алек сандра Фадеева и Федора Гладкова. Своему другу, драматургу Александру Константи новичу Гладкову, в 1942 году Пастернак признавал ся: «Я много бы дал за то, чтобы быть автором «Раз гро ма» или «Цемента». Да, да, не смотрите на меня с таким удивлением... Большая л итература существу ет только в сотрудничестве с большим читателем...» Пастернак с «Доктором Живаго» и в самом деле получил большого читателя; Только, к сожалению, не у себя на родине, а в окружающем мире, от кото рого н аследники Сталина отгородились «железным занавесом». Там были перевод ы на десятки языков, миллионные тиражи, миллионные гонорары (в списке мир овых бестселлеров в конце 50-х «Доктор Живаго» потеснил даже набоковскую «Лолиту»). В СССР же роман появился только в 1988 году, че рез 28 лет после смерт и автора, и тоже миллион ным тиражом — в «Новом мире». Первый приступ к большому автобиографиче скому ро ману Пастернак сделал сразу после окон чания Гражданской войны. Уже к ко нцу ее у поэта проступили первые нотки разочарования револю цией. В пись ме Д.В. Петровскому от 6 апреля 1920 года Пастернак рисовал ужасы разрухи и оп ошле ния революции: «...Советская власть постепенно выродилась в какую-то мещанскую атеистическую богадельню. Пенсии, пайки, субсидии, только еще не в пелеринках интеллигенцию и гулять не водят парами, а то совершенный приют для сирот, дер жат впроголодь и заставляют исповедовать неверье, м олясь о спасенье от вши, снимать шапки при исполнении «Интернационала» и т. д. Портреты ВЦИКа, курьеры, присутственные и неприсутствен ные дни. Вот оно. Ну стоило ли такую вещь завари вать... Мертво, мертво все тут, и надо пос корее от сюда вон. Куда еще не знаю, ближайшее будущее покажет, куда... Прав я был, когда ни во что это не верил. Единственно реальна тут нищета, н o и она проходит в каком-то тумане, обидно вяло, не по-че ловечески, словно это не бедные люди опускаю тся, а разоряются гиены в пустыне. Вообще — безобразье. А ведь и у вши под м икроскопом есть лицо». Вот от этого «мертво, мертво все тут» и родилась фамилия главного героя р омана — Живаго. Но в ранней прозе она еще не присутствовала. В 1922 году Пастернак опубликовал повесть «Детство Люверс» — своеобразны й вариант будуще го начала «Доктора Живаго». По определению са мого Паст ернака, эта повесть составила примерно пятую часть будущего романа. Там речь шла о пред революционной поре, и никаких острых политичсских или ид еологических моментов не было. То гда еще Пастернак не успел разочарова ться в рево люции, которой, вероятно, тогда и должен был кончаться роман. Следующая автобиографическая проза, поя вившаяся в 1931 году «Охранная гра мота», уже была полна скрытых аллюзий и явных параллелей с со ветской дей ствительностью. Так, в главе, посвящен ной Венеции, Пастернак писал: «...Опу скная щель для тайных доносов па лестнице цензоров, в сосед стве с роспис ями Веронеза и Тинторетто, была из ваяна в виде львиной пасти. Известно, к акой страх внушала эта « bocca di leone » современникам- и как мало- помалу стало признаком невоспитанности упоминание о лицах, загадочно п ровалившихся в прекрасно изваянную щель, в тех случаях, когда са ма власт ь не выражала по этому поводу огорчения». Из первого издания книги бдите льная цензура вы кинула следующий за этим местом пассаж: «Кру гом — льви ные морды, всюду мерещащиеся, сую щиеся во все интимности, все обнюхивающ ие, — львиные пасти, тайно сглатывающие у себя в бер логе за жизнью жизнь. Кругом львиный рык мни мого бессмертья, мыслимого без всякого смеху тол ько потому, что все бессмертное у него в руках и взято на крепкий львиный п овод. Все это чувству ют, все это терпят...» А первые наброски того романа, который теперь известен нам как «Доктор Ж иваго», по утвержде нию французского слависта Жоржа Нива, были сделаны л етом 1932 года на Урале, когда Пастернак был потрясен тяжким положением жер тв коллекти визации — раскулаченных. Об этой поездке Пастернак рассказывал скульп тору З.А. Масленниковой 17 ав густа 1958 года: «В начале тридцатых годов было такое движение среди писате лей — стали ездить по колхозам собирать материалы для книг о новой дере вне. Я хотел быть со всеми и тоже отправился в такую поездку с мыс лью напи сать книгу. То, что я там увидел, нельзя выразить никакими словами. Это был о такое нече ловеческое, невообразимое горе, такое страшное бедствие, чт о оно становилось уже как бы абст рактным, не укладывалось в границы созн ания. Я заболел. Целый год я не мог спать». Эти впечатления наложились у Пастернака на более ранние -- от поездок в де ревню зимой 1929/30 года. О той же злосчастной поездке вспоминала вто рая жена поэта Зинаида Нико лаевна: «...Его пригла сили на Урал посмотреть заводы и колхозы, позна коми ться с жизнью в тех местах и написать что-ни будь об Урале. Поездка предви делась на три-четыре месяца. Борис Леонидович поставил условие, что возь мет с собой жену и детей... Первое время мы жили в гостинице «Урал» в Свердловске. Столовались мы в о бкомовской сто ловой. Потом нас переселили на озеро Шарташ под Свердлов ском и дали нам домик из четырех ком нат. Время было голодное, и нас снова п рикрепили к обкомовской столовой, где прекрасно кормили и подавали горя чие пирожные и черную икру. В тот же день к нашему окну стали подходить кре стьяне, прося милостыню и кусочек хлеба. Мы уносили из столовой в кармана х хлеб для бедствующих кресть ян. Как-то Борис Леонидович передал кресть янке в окно кусок хлеба. Она положила десять рублей и убежала. Он побежал з а ней и вернул ей деньги. Мы с трудом выдержали там полтора месяца. Борис Л е онидович весь кипел, не мог переносить, что кру гом так голодают, перест ал есть лакомые блюда, от казался куда-либо ездить и всем отвечал, что он д остаточно насмотрелся. Как я ни старалась его убедить, что он этим не помо жет, он страшно воз мущался тем, что его пригласили смотреть на этот голод и бедствия и писать какую-то неправду, прав ду же писать было нельзя. Я пыт алась его отвлекать, устраивала катание по озеру на лодке... Он стремился уехать в Москву. Я понимала, что ему тяжело жить в такой обста новке, видеть голод и несчастья крестьян. Отговорившись болезнью Бо рис а Леонидовича, мы попросили взять нам биле ты в Москву. Предлагали подожд ать еще неделю мягкого вагона. Борис Леонидович был непрекло нен и говор ил, что поедет в жестком. На вокзал нам принесли громадную корзину со съес тным. Он не хотел брать, но я настояла, так как на станциях ни чего нельзя бы ло купить, а ехать предстояло четыре дня. Всю дорогу до Москвы мы ехали пол уголод ными: Борис Леонидович запретил открывать кор зину и обещал разд ать все соседям по вагону, если я нарушу запрет. Я очень хорошо его понимал а, но со мной ехали маленькие дети, и я с краешка корзи ны доставала продук ты и кормила сыновей тайком в уборной. Меня порадовала и еще больше покорила новая для меня черта Бориса Леонидовича: глубина со страдания людским несчастьям. И хотя на словах я не соглашалась с ним, но в душе оправдывала все его действия. На каждой остановке он выбегал, по куп ал какие-то кислые пирожки... Дома мы откры ли эту корзину. Продуктов оказа лось так много, что мы питались ими целый месяц. По приезде в Москву Борис Леонидович пошел в Союз писателей и заявил, что удрал с Урала без задних ног и ни строчки не напишет, ибо он ви дел там стра шные бедствия: бесконечные эшелоны крестьян, которых угоняли из деревен ь и переселяли, голодных людей, ходивших на вокзалах с про тянутой рукой, чтобы накормить детей. Особенно возмущала его обкомовская столовая. Он б ыл на строен непреклонно и требовал, чтобы его никогда не приглашали в та кие поездки. Больших усилий стоило заставить его забыть это путешествие , от ко торого он долго не мог прийти в себя». Пастернак не мог участвовать в этом «пире во время чумы». И, конечно, никак их иллюзий насчет благотвор ности революции. После возвращения с Урала, 4 марта 1933 года, Пастернак признавался в письме Г орькому: «Я давно, все последние годы, мечтал о такой прозе, которая как кр ышка бы на ящик легла на все неоконченное и досказала бы все фабулы мои и с удьбы». Но для воплощения мечты в завершенный роман, причем такой, которы й точно не понравился бы Горькому, потребовалось еще бо лее двадцати лет. Первоначально Пастернак, как кажется, питал некоторые иллюзии насчет ко ллективизации, до пуская, что первоначальные трудности будут пре одоле ны, и создание колхозов, в конечном счете, окажется во благо народа. Не слу чайно в 1929 году он писал сестре Лидии в Берлин: «Сейчас все живут под очень большим давлением, но пресс, под кото рым протекает жизнь горожан, просто привилегия по сравнению с тем, что делается в деревне. Там проводятся меры широчайшего и веко вого значе ния». Однако поездка на Урал все расставила на свои места. Очевидно, тогда, на Ур але, возникла идея за вершить основные события романа 1929 годом — «годом великого перелома». Им енно в этом году должен погибнуть главный герой романа, что сим волизирует гибель дореволюционной и нтеллиген ции — не обязательно физическую (хотя многие из этого слоя не пережили 1937— 1938 годы), но преж де всего духовную, ибо, чтобы выжить, пришлось приспосабливаться под коммунистическую идео логию. А это, как Пастернак , пережив тяжелый пси хический кризис в 1935— 1936 годах, убедился на собственн ом примере, губительно для подлинного творчества, для созидания нетленн ых ценностей. Революция теперь воспринималась Пастерна ком как ураган, положивший на чало хаосу и духов ной разрухе, а не как очистительная буря ранних поэм «Л ейтенант Шмидт» и «Девятьсот пятый год». В романе Юрий Живаго говорил Ла ре: «Со всей России сорвало крышу, и мы со всем народом очу тились под откр ытым небом». Вообще надо заметить, что «Доктор Живаго» — это роман потрясения. Бурны е события в личной жизни Пастернака начала 30-х годов (роман с Зи наидой Ник олаевной Нейгауз, уход от первой жены, Евгении Владимировны Лурье, и сына Жени) положились на столь же бурные события в жизни страны. Характерно, чт о всерьез за роман Пастер нак принялся уже после Великой Отечественной войны, когда потерпели крах вызванные войной надежды па либерализацию и завязался новый бур ный роман — с Ольгой Ивинской. Вскоре после 1932 года работа над романом была на время оставлена, и в 30-е годы Пастернак к нему возвращался очень редко. По словам англий ского диплом ата Исайи Берлина, познакомившего ся с поэтом уже после Второй мировой в ойны, «Пастернак был русским патриотом, он очень глу боко чувствовал сво ю историческую связь с роди ной... Пастернак любил все русское и готов был простить своей родине все ее недостатки — все, за исключением варварско го сталинского режима...» Но как раз в 30-е годы, после «великого перелома», советский режим стал все б олее ужесточаться, ос татки интеллектуальной свободы улетучились. Пас тернак пробовал приспособиться, с одной стороны не возражая, когда Никол ай Бухарин пытался сде лать из него полуофициального «первого поэта стр аны», а с другой — сохранить личную, творче скую независимость. К 1935 году в ыяснилось, что это — «две вещи несовместные». Впрочем, у властей Борис Леонидович всегда был на подозрении, даже тогда, когда честно пы тался найти свое место в советской действительно сти. Ле том 1934 года Пастернак говорил: «Я не хочу, чтобы в поэзии вес советское было обязательно хо рошим. Нет, пусть, наоборот, все хорошее будет со ветским... » Но несбыточность этих мечтаний стала ясна поэту очень скоро. «Доктор Живаго» убедительно доказал, что Пас тернак так и не перестроил ся. В своём письме кузине Ольге Фрейденберг, от 13 октября, Пас тернак подробн о излагал замысел романа: «Собственно, это первая настоящая моя работа. Я в ней хочу дать исторический образ России за по следнее сорокапятилетни е, и в то же время всеми сторонами этого сюжета, тяжелого, печального и под робно разработанного, как, в идеале, у Диккен са или Достоевского, — эта в ещь будет выражением моих взглядов на искусство, па Евангелие, на жизнь ч еловека в истории и на многое другое. Роман пока называется «Мальчики и д евочки». Я в нем свожу счеты с еврейством, со всеми видами национализ ма (и в интернационализме) (не случайно нацио нальные у персонажей — только ф амилии, а без них Комаровского никак не примешь за поляка, а Галиуллина — за татарина. Пастернаку важно было выразить в романе то вечное и наднаци ональное, что не сводится ни к одной национальности, ибо Христос выше и эл лина, и иудея. ), со всеми оттен ками антихристианства и его допущениями, будто существуют еще после пад ения Римской им перии какие-то народы и есть возможность стро ить культу ру на их сырой национальной сущности. Атмосфера вещи — мое христианство, в своей широте немного иное, чем квак ерское и толстов ское, идущее от других сторон Евангелия в придачу к нрав ственным. Это все так важно, и краска так впопад ложится в задуманные очертания, что я не протяну и года, если в течение его не будет жить и расти это мое перево площение, в которое почти с физической определенностью переселились ка кие-то мои внут ренности и частицы нервов». В 1947 году вариантами названий были «Нормы нового благородства», «Земной в оздух», «Живые, мертвые и воскресающие» и «Рыньва». Роман был для Пастернака делом всей жизни. Это было то произведение, с кот орым не стыдно было предстать перед Богом. Он хотел высказать все, что наб олело, без какой-либо оглядки на цензуру и не зависимо от того, как неуемн ое желание говорить правду и одну только правду скажется на его поло жен ии в стране победившего социализма. Пастер нак готов был все поставить н а эту карту. Или почти все. Он так и писал Фрейденберг 24 января 1947 го да: «Я сде лал, в особенности в последнее время (или мне померещилось, что я сделал, в се равно, безраз лично), тот большой ход, который в жизни, игре или драме ост ается позади, и перестают ранить, ра довать и существовать оттенки и акце нты, перехо ды, полутона и сопутствующие представления, надо разом выигр ать или (и тоже целиком) провалить ся, — либо пан, либо пропал. И что мне Смирнов, когда самый злейший и опаснейший враг себе и Смирнову — я сам, мой возраст и ограниченность моих сил, которые, мо жет быть, не выт янут того, что от них требуется, и меня утопят?» С литературоведом Зельмой Федоровной Руофф Пастернак 16 марта 1947 года дел ился соображе ниями о главном герое романа, который был не только автоби ографичным, но и некоторым обоб щенным образом русского поэта первой по ловины XX века: «Я пишу сейчас большой роман в прозе о человеке, который составляет некоторую ра вно действующую между Блоком и мной (и Маяков ским и Есениным, может быть). Он умрет в 1929 году. От него останется книга стихов, составляю щая одну из гл ав второй части. Время, обнимаемое романом, 1903— 1945 гг. По духу это нечто сред нее между Карамазовыми и Вильгельмом Мейстером». В письме студенту Громову 6 апреля 1948 года Пастернак упоминал «мой роман в прозе, который я пишу сейчас. Там описывается жизнь одного москов ского к руга (но захватывается также и Урал). Первая книга обнимает время от 1903 года до конца войны 1914 г. Во второй, котору ю я надеюсь довести до Оте чественной войны, примерно так году в 1929-м дол же н будет умереть главный герой, врач по профессии, но с очень сильным вторы м творческим планом, как у врача А.П. Чехова. Когда его сводный брат, о котор ом он знает только понаслышке и всю жизнь считает сво им заклятым врагом, приведет в порядок бумаги по койного, среди них окажется много заметок, и меющих философский интерес, и целая книга стихов, которую этот сводный б рат выпустит в свет и которая составит отдельную, сплошь стихотворную гл аву во второй книге романа. Этот герой должен будет представлять нечто с реднее между мной, Блоком, Есениным и Мая ковским, и когда я теперь пишу ст ихи, я их всегда пи шу в тетрадь этому человеку, Юрию Живаго». Как вспоминала вдова Всеволода Иванова Тамара Владимировна, ознакомив шись в 1947 году с первы ми главами романа, «Всеволод упрекнул как-то Бориса Леонидовича, что после своих безупречных стилистически произведений « Детство Люверс», «Охранная грамота» и других он позволяет себе пи сать т аким небрежным стилем. На это Борис Леони дович возразил, что он «нарочно пишет почти как Чарская», его интересуют в данном случае не стили стичес кие поиски, а «доходчивость», он хочет, что бы его роман читался «взахлеб» любым человеком». А еще раньше, зимой 1945/46 года, Пастернак, по его собственно му признанию, стремился писать ро ман так, чтобы «всем было понятно». И в самом деле, в отличие от другой философ ской прозы, в том числе и самого Пастернака, «Док тор Живаго» читается необычайно легко. Не случай но, как подсчитали литературоведы, предложения в романе в среднем почти вдвое к ороче, чем в других прозаических произведениях Пастернака. Хотя, ко нечн о, сюжет в романе совсем не завлекательный, а лишь призванный дать возмож ность героям вы сказать собственные мысли автора и его оппонен тов. Так и должно быть в философском романе. Можно сказать, что «Доктор Живаго» — это роман о революции и русской инт еллигенции, о самоощущении Пастернака в советские годы, о том, как художн ик принимает вызов времени, о том соре, из которого растут стихи. А также о том, что истинный интеллигент умирает, но не сдается тоталитарной власти . Так произошло с самим Пас тернаком, который, несмотря на вынужденные от речения, так и не сдался. Прототипы Галулли на и Стрельникова В этом подпункте пойдет о прототипах двух, не последних по значимости ге роев пастернаковского романа: учителя математики, а затем красного коми ссара и полководца Павла (Патули) Антипова-Стрельникова и подпоручика ца рской армии, а за тем белого генерала Юсупа Галиуллина. Второй из них с то чки зрения прототипов почти неизвестен, по крайней мере, широкой публике , первого же традиционно связывают с одним вполне опреде ленным и очень и звестным прототипом. Стоит также подчеркнуть, что многие современ ник и определенно узнавали в Антипове Маяковско го с его повышенной революц ионностью в сочета нии с неподходящим непролетарским происхожде нием. По замечанию Дмитрия Быкова относительно Стрельникова, «та самая револ юция, которую он так любил, в которую так верил, — теперь преследует его и неизбежно настигнет. То же произошло и с Маяковским. Антипов — антипод Живаго так же, как Маяков ский в поэзии был антиподом Пастернака. Сам Пастернак говорил в 1954 году поэту Ва рламу Шаламову, только что освободившемуся из ГУЛАГа: «Как много плохого принес Маяковский литерату ре — и мне, в частности, — своим литературны м ни-гилизмом, фокусничеством. Я стыдился настояще го, которое получалос ь в стихах, как мальчишки стыдятся целомудрия перед товарищами, опере ди вшими их в распутстве». Юрий Живаго признается Иннокентию Дудорову, что М аяковский ему никогда не нравился из-за своего бунтарства. В качестве Ма яковского-бунтаря в романе выступает Антипов-Стрельников. Вот как в одном из черновиков романа Пастер нак ри совал образ Стрельникова в восприятии Юрия Живаго: «Как он любил всегда этих людей убеждения и дела, фанатиков революции и рели гии! Как поклонял ся им, каким стыдом покрывался, каким немужественным казался всегда пере д ли цом их. И как никогда, никогда не задавался целью уподобиться им и пос ледовать за ними. Совсем в другом направлении шла его работа над собой. Го лой правоты, голой истины, голой святости неба не любил он. И голоса еванг елистов и пророков не по коряли бы его своей все вытесняющей глубиной, ес ли бы в них не узнавал он голоса земли, голоса улицы, голоса современности , которую во все века выражали наследники учителей — художники. Вот пере д кем, по совести, благоговел он, а не перед ге роями, и почитал совершенств о творения, вышед шего из несовершенных рук, выше бесплодного са моусове ршенствования человека». Примерно так Пастернак смотрел на Маяковског о. Однако Маяковского видели прототипом не только А нтипова, но и другого персонажа рома на — адвоката Комаровского. Эту гип отезу выдви нул литературовед Игорь Смирнов, оговариваясь, что «Комаров ский и соответствует, и не соответст вует Маяковскому. Далеко не все в обл ике Комаровского воспроизводит черты Маяковского». Смир нов выделяет с ледующие черты сходства между по этом и персонажем. Первая черта сходства сразу бросается в глаза: и у поэта, и у персонажа польские фамилии одинако вой конструкции (польская фамилия и у другого очевидного прототипа — бывшего возлюбленного Зина иды Николаевны Пастернак, Николая Милитинского). Есть и гораздо менее очевидные параллели. Мая ков ский боялся инфекций и был помешан на соблю дении личной гигиены. А в квар тире Комаровского нет «ни пылинки, ни пятнышка, как в операцион ной». Как и Маяковский, Комаровский — завзятый картежник. Той же страстью наделен и его неиз менный спутник Сатаниди. Он и Комаровский иг рают в карты в сал оне Свентицкой. Смирнов указывает на некоторое сходство в привыч ках поэта и персонажа. Комаровский час то гуляет по Кузнецкому мосту. В «О хранной гра моте» Пастернак пишет о Маяковском, который «прогуливался п о Кузнецкому, глуховато потяги вал в нос, как отрывки литургии... клочки св оего и чужого». Более сложную связь между Маяковским и Комаровск им Смирнов проводит через образы Дос тоевского. Имя и отчество Комаровс кого Виктор Ипполитович. Юрий Живаго полагает, что поэзия Маяковского — «это какое-то продолжение Досто евского. Или, вернее, это лирика, написан ная кем-то из его младших бунтующих персонажей, вроде Ипполита, Раскольн икова или героя «Подростка». Какая всепожирающая сила дарования! Как ска за но это раз навсегда, непримиримо и прямолинейно! А главное, с каким сме лым размахом шваркнуто это все в лицо общества и куда-то дальше, в про стр анство!» Кстати сказать, Комаровский, по мнению Смир нова, у подоблен не только Маяковскому, но и Фау сту, а Фаустов пудель превращен П астернаком в бульдога — собаку Комаровского. Есть в романе и свой Мефис тофель — Константин Сатаниди, посто янный спутник Комаровского. Но, как кажется, у Антииова-Стрельникова был еще од ин, не менее известный прототип, чем Мая ковский. Обратим внимание на то, ч то Стрельни ков — говорящая фамилия, ибо, став одним из предводителей кр асных, Патуля сменил фамилию и прославился расстрелами. Эта фамилия соот но сится уже с другим, еще более важным прототи пом — Михаилом Николаеви чем Тухачевским, од ним из самых знаменитых красных полководцев в Гражд анской войне, а впоследствии — одной из наиболее известных жертв сталин ской Великой чистки. Свой славный путь он начинал на Восточ ном фронте, в Поволжье и на Урале, т. е. та м же, где происходит действие тех глав «Доктора Ж иваго», в которых описывается период гражданской войны. Сходство усиливае тся и тем обстоятельством, что в годы Первой мировой войны Стрельников, к ак и Тухачевский, будучи офицером русской армии, по бывал в плену у немцев . Тухачевский был знаменит не только ратными подвигами на Восточном, Южном и Западном фронтах, но и массовы ми расстрелами восставших кронштадтских мат росо в и тамбовских крестьян, чьи выступления он беспощадно подавлял в 1921 году. Насчет противника Стрельникова, генерала Галиуллина, существует лишь о дна интересная гипоте за, касающаяся возможных прототипов. Она при надл ежит Игорю Смирнову. По его мнению, одним из важных прототипов генерала Г алиуллина послу жил убийца Григория Распутина князь Феликс Юсупов, а од ним из прототипов его противника в Гражданской войне Антипова-Стрельни кова, соот ветственно — сам Распутин. Аргументация у Смир нова следующа я. Галлиулина зовут Юсуп. В народе его называют князем, Али Курбаном и атам аном Галеевым. Род же Юсуповых, согласно известной Пастернаку семейной легенде, через своего основа теля, жившего в VI веке Абубекира Бен Райо ка, вос ходит к шиитскому имаму Али (Али-бен-аби Талею). От этого Талея и пол учился атаман Галеев. Смирнов напоминае т также, что мадемуазель Флери в романс произносит фамилию Галиуллина ка к «поручик «Гайуль», т. е. как искаженное «Гай Юлий». Отсюда, сопоставив пр охождения вне оче реди царского поезда, столь памятное Пастернаку, с про хождением поезда Стрельникова, исследова тель делает вывод, что Стрельн иков — это не толь ко Распутин, но и Николай II . Таким образом, по лучается, что последнему русскому царю, плохому правителю и никакому полководцу, х отя и при нявшему верховное главнокомандование русской армией, в лице Г алиуллина символически проти вопоставлен Гай Юлий Цезарь, в качестве му дрого правителя и талантливого полководца. Как подчерки вает Смирнов, Стрельников-Антипов — это продолжение распутинщины, а Гал лиулин, которого роднит со Стрельниковым плебей ское происхождение, — его антипод, человек, без успешно пытающийся вылечить народ от заразы ра звращающих идей вседозволенности и оправ данности насилия. Они, Антипов и Галиуллин, все время вместе, как на Первой мировой, так и на Гра жданской. Три любви Бориса Пастернака В жизни Пастернака было три большие любви. Это — пе рвая жена поэта, художница Евгения Вла димировна Лурье, вторая жена, пиан истка Зинаида Николаевна Нейгауз (урожденная Еремеева), кото рую Пастер нак увел у своего друга, пианиста Генриха Густавовича Нейгауза, и перево дчица и лите ратурный работник Ольга Всеволодовна Ивинская, возлюбленн ая поэта, третья, «невенчанная» жена Пастернака. Легко убедиться, что все три возлюб ленные поэта имели творческие профессии, по при этом его стих и по-настоящему понимала толь ко Ольга Ивинская. Эти три женщины отразил ись в образах романа. Люди, близкие Пастернаку, легко узнавали в пер вой жене Юрия Живаго Тоне Е вгению Лурье, в Айне Ивановне Громеко — мать Евгении, а в Комаровском — б ывшего любовника и кузена Зинаиды Николаевны Николая Милитинского. Первая жена Пастернака, художница Евгения Владимировна Лурье была женщ иной властной, стремилась подчинить себе поэта, что, возможно, и спровоци ровало, в конечном счете его уход от нее. Поженились они в 1922 году. Ее брат и сестра перевезли в Москву из Ленин града больную мать. Длительн ая болезнь началась с того, что летом 1924 года она полезла на высокий платян ой шкаф, чтобы достать из стоявшей на нем корзины какую-то игрушку для вну ка Жени, поя вившегося на свет в 1923 году. Потеряв равновесие, упала на спину и тяжко ушиблась. В романе «Док тор Живаго» этот эпизод нашел косвенное о траже ние в сцене с гардеробом как причине смерти Анны Ивановны Громеко. Александра Вениаминов-па Лурье очень полюбила своего зятя, каждый его пр иход был для нее праздником. Картина ее смер ти, ставшей следствием роков ого падения с гарде роба, также вошла в роман. В жизни это происходило так. В первую неделю ноября 1928 года Пастернаков вы звали тревожным телефонным звонком. Евгения Владимировна по ехала сраз у, а Борис Леонидович немного задер- жался. Больная была в ясном сознании и спокойно разговаривала с дочерьми и сыном. Пульс уже не прощупывался. Во шел Пастернак, она улыбнулась, попыталась приподняться ему навстречу и с конча лась. 14 ноября он писал сестре Жозефине: «Ты, верно, уже слышала о смерти Жениной мамы. Характер ее смерти, ее после дние слова и прочее выдвинули и укрепили в последний момент то сходство, которое всегда было между ней и Же ней, а долгодневные слезы последней, ос обенно в первые сутки, подхватили и еще усилили эту неуло вимую связь. Она плакала, гладила и обнимала тело, оправляла под ним подушку и украдкой, ск возь слезы и между разговорами с посетителями, ее рисовала. Все это было б егло, изменчиво, по-дет ски — полно и непосредственно, все это было сплав лено в одно — смерть и горе, конец и продол женье, рок и заложенная возмож ность, все это бы ло по ускользающему благородству невыразимо словом». Черты этих наблюдений Пастернак внес в кар тины болезни Анны Ивановны Г ромеко и неутеш ного горя Тони после смерти матери в третьей час ти «Докт ора Живаго», ставшие одним из запоми нающихся мест романа. Первой жене посвящены следующие строки Пастернака: Художницы, робкой как сои, крутолобость, С огромной улыбкой, улыбкой взах леб, Улыбкой широкой и круглой как глобус, Художницы профиль, художницы л об. Н.Н. Вильмонт в своих мемуарах дает ее порт рет: «Она была, скорее, миловидн а. Большой вы пуклый лоб, легкий прищур и без того узких глаз, таинственна я, таинственная, беспредметно манящая улыбка, которую при желании можно было на звать улыбкою Моны Лизы; кое-где проступившие, еще бледно и малочи сленно, веснушки, слабые ру ки, едва ли способные что-то делать». Елизавета Борисовна Черняк, жена критика и литературоведа Якова Захаро вича Черняка, с кото рым дружил Пастернак, в свою очередь, подружи лась с Е вгенией. Она вспоминала: «Что мне сказать о Жене? Гордое лицо с довольно крупными смелы ми чертами, тон кий нос с своеобразным вырезом ноздрей, огромный, открытый умный лоб. Жен я одна из самых умных, тонких и обаятельных жен щин, которых мне пришлось встретить. Так считал и Яша. Он всю жизнь относился к ней с нежностью и бла гоговением, так что порою меня начинала грызть ревность, от которой я с тр удом отделыва лась. Но характер у Жени был нелегкий. Она была очень ревнив а, ревновала Б. Л. к друзьям, на что не раз жаловались тогдашние ближайшие д рузья Б. Л. — Бобров и Локс... Она была одаренной художницей, отличной портретисткой, обладала безуко ризненным вку сом... Она была достойна Пастернака». Очевидно, ревность и властность Евгении Вла димировны в итоге привели с е к разрыву с поэтом. Но до этого первая жена Пастернака успела послу жить прототипом главной героини ранней прозы «Детство Люверс». Позднее, чере з несколько лет по сле мучительного разрыва, в известном нам отрыв ке 1938 г ода «Уезд в тылу», появившемся через год после казни Тухачевского, Женя Л юверс преврати лась в Евгению Викентьевну Истомину, причем отец ее разо ряется, а муж, физик и математик Юрятинской гимназии Владимир Васильевич Истомин, уходит добровольцем на фронт, оставляя жене шестилетнюю дочь, и пропадает без вести. Здесь уже предвосхищены отношения Лары, Паши Лигино ва и их дочери Катеньки, причем Владимир Истомин уже как будто готовится повторить судьбу Тухачевск ого. Таким образом, Евгения Владимировна Лурье, несомненно, стала протот ипом Лары «Доктора Живаго», но преимущественно лишь В дет стве и юности героини. К этому времени и в сердце Пастернака, и в будущем романе первую жену вытеснила вторая большая любо вь — Зинаида Николаевна Нейгауз. Она была ученицей Генриха Нейгауза, за тем стала его женой, а затем у нее завязался роман с другом Нейгауза Пастернаком. Зинаида Николаевна вспоминала, что, когда они познакомились с Пастернак ом в 1928 году, ей показалось, что «как личность он выше своего творчества. Ег о высказывания об искусстве, о музыке были для меня более ценными, чем его трудно доступ ные для понима ния стихи». Кстати сказать, в романе мы наблюдаем обратную ситуацию. Юрий Живаго как личность кажется мельче своих гениаль ных сти хов. А ведь стихи из ро мана — несомненно, вер шинны е в творчестве Пастернака, и только знаком ство с его тетрадкой, найденной Евграфом Живаго, убеждает родных и друзей, что они действительно должны горди ться тем, что жили в одно время с этим человеком. Зимой 1930 года Пастернак приходил сказать Г.Г. Нейгаузу, как вспоминала Зинаида Николаевна, что «он ме ня полюбил и что это чувство у него никогда не пройдет. Он еще не представл яет себе, как все сложится в ж изни, но он вряд ли сможет без меня жить. Они оба сидели и плакали оттого, что очень любили друг друга и были дружны». В Зинаиде Николаевне Пастернака не в последнюю очередь привлекала ее до машность, умение устроить быт, освободить поэта от домашних мело чей. В то же время, вторая жена Пастернака утвер ждала: «Я никогда не была материал исткой. Опять сходная черта с Борей. Он всю жизнь помогал лю дям. Постоянн о на его иждивении жили его первая жена с сыном, наравне с ней — Н.А. Табидз е, Ахма това, дочь Марины Цветаевой Ариадна и сестра Ма рины Ася, Стасик. Я никогда не осмеливалась про тестовать. Боря пользовался в этих делах по лной свободой и всегда меня благодарил за нее. Он зара батывал очень мног о, но бриллиантов я не нажила. Мы оба не любили тратить на себя деньги, оба н е придавали значения своим костюмам». Решающее объяснение произошло в июле 1930 го да на даче в Ирпене под Киевом, куда Нейгаузы пригласили Пастернака. Заходя к Зинаиде Николаевне (их дачи были по соседству), Пастернак застав ал ее в домашней ра боте — стирке белья, которое она затем крахмалила и г ладила, мытье полов, стряпне. «В этом прозаическом и будничном виде, рас трепанная, с засученными рука вами и подоткну тым подолом, она почти пугала своей царственной, дух захв атывающей притягательностью», - вспо минал Пастернак о ней, рисуя восхищ енье Юрия Живаго Ларой. Сцена первой встречи Ларисы Антиповой с Жи ваго в Юрятине у колодца каже тся списанной с встречи Пастернака и Зинаиды Николаевны в Ир пене: «Вихрь застиг ее с уже набранной водой в обоих ведрах, с коромыслом на лев ом плече. Она была на скоро повязана косынкой, чтобы не пылить волос, узло м на лоб «кукушкой», и зажимала коленями по дол пузырившегося капота, что бы ветер не поды мал его. Она двинулась было с водою к дому, но остановилас ь, удержанная новым порывом ветра, ко торый сорвал с ее головы платок, ста л трепать ей волосы и понес платок к дальнему концу забора, ко все еще квох тавшим курам. Юрий Андреевич побе жал за платком, поднял его и у колодца п одал опе шившей Антиповой. Постоянно верная своей есте ственности, она н и одним возгласом не выдала, как она изумлена и озадачена». По этому поводу Дмитрий Быков утверждает, упоминая дачу в Ирпене, «где Зи наида Николаевна на спор с подругой соблазняла Пастернака... Она даже бра лась мыть пол и демонстративно станови лась в определенную позу, чтобы п роизвести впе чатление на поэта. И, надо сказать, произвела. Хотя об этом я писать не стал, но мне достоверно извест но, что она его не просто соблазн ила, а именно на пари. А потом уже сама удивилась тому, что так раз будила в поэте страсть. То есть изначально заду манный ею легкий флирт, к чему, соб ственно, уже привык ее муж Генрих Нейгауз, вдруг перешел в не что бурное и серьезное — в замужество, наконец... Если в 1917 году Пастернак относился к ж изни, «как к сестре», то в 1931-м он решил на ней женить ся, так сказать, что прив ело затем к далеко идущим последствия м». Соперницей Зинаиды Николаевны в любви к Пастернаку была не столько жена Пастернака Евге ния Владимировна, сколько жена Асмуса Ирина Сергеевна. Зинаида Николаевна вспоминала: «Од нажды в его присутствии, забыв, что ту т же сидит его жена, Ирина Сергеевна попыталась меня уко лоть, сказав, что я не понимаю его стихов. На это я гордо ответила, что она совершенно права и я при знаюсь в этом своем недостатке. Пастернак заявил, что я права, таку ю чепуху нельзя понимать, и он за это меня уважает». Наталья Иванова так прокомментировала встре чу Пастернака с Зинаидой Н иколаевной в Ирпене: «Пастернак увидел ее в сарафане, с растрепавши мися волосами, с обнаженными, по-античному ок руглыми руками, освещенную жарк им украинским солнцем. Босая и неприбранная, она сосредоточен но отмыва ла пыльную с зимы веранду. Страсть к чистоте, к уборке у нее равнялась твор ческой стра сти. Пастернак ахнул — как бы он хотел сейчас, мо ментально с хватить весь ее облик одним снимком! Она отнесла восхищенные слова на сч ет его га лантности — впрочем, к галантности ей было не привыкать: появля ясь в доме, Нейгауз, несмотря на внушительный срок их супружеской жизни, в сегда целовал ей руку. Пастернаком первой увлеклась вовсе не она, а ее подруга Ирина Асмус. Зина ида Николаевна, напро тив, сторонилась его. Но Пастернак старался по мочь ей в ее бытовых делах: если она шла в лес со бирать хворост, то он тут же, как бы случайно, по падался ей на пути. Если шла к колодцу с ведром — помогал д онести воду до дома; однако она держа лась со строгостью и не поощряла его ухаживаний. Однажды пропал соседский мальчик — его искали много часов подряд. Николай Вильмонт, желая со общить радостную весть о нашедшемся, о бнаружил их у колодца, где Пастернак что-то горячо говорил ей, а она, глядя ему в глаза, баламутила багром воду в колодце. Зинаида Николаевна не могл а понять, как может поэт входить во все мелочи жизни и все уметь, как Пасте рнак. Ее гениальный муж верхом хозяйственных достижений полагал умение застег нуть английскую булавку, Пастернак же объяснял ей, что поэтическ ая натура всегда найдет в быту по этическую прелесть. Ведь она сама — муз ыкантша, свободно перехо дит от рояля к кастрюлям, кото рые дышат у нее настоящей поэзией». З.Н. Пастернак вспоминала, что Пастернак обо жал топить печки: «На Волхонк е у них нет цен трального отопления, и он топит всегда сам, не по тому, что с читает, что делает это лучше других, а потому, что любит дрова и огонь и нах одит это красивым». В этом была своя поэзия. Так же, как Лара отказывалась от помощи Жива го, предлагавшего ей дотащит ь ведра, так же, по воспоминаниям Зинаиды Николаевны, она отказы валась, к огда Пастернак начал помогать ей соби рать хворост для плиты. Живаго вос хищался ею: «Как хорошо все, что она делает. Она читает так, точно это не выс шая деятельность человека, а не что простейшее, доступное животным. Точн о она воду носит или чистит картошку » . Точно так же Пас тернак говорил Зинаиде Николаевне, что ее ка стрюли дышат поэзией. В Зинаиде Николаевне, не понимавшей его сти хов, Пастернак ценил прежде в сего домашность, умение и желание устроить быт. А Ольга Ивинская была род ственной ему поэтической натурой и пре вратилась в Лару романа. Чертой ж е Зинаиды Ни колаевны наделена Марина — практичная, хорошо приспособле нная к жизни, умеющая устраивать быт последняя возлюбленная Юрия Живаго. В результате в поезде, в котором Зинаида Нико лаевна и Пастернак возвращ ались из Ирпеня в Мо скву, Пастернак признался ей в любви. В ответ Зи наида Николаевна ответила со слезами: «Вы не мо жете себе представить, какая я плохая!» Она имела в виду, ч то уже в пятнадцать лет отдалась Николаю Милитинскому. Пастернак воскли кнул в восхище нии: «Как я это знал!.. Я угадал ваши переживания» Этот разго вор передан в романе в главе, где рас сказывается о возвращении Юрия Жива го из плена и его болезни. Лара говорит ему: «— Ах, Юрочка, можно ли так? Я с тобой всерьез, а ты с комплиментами, как в го стиной. Ты спраши ваешь, какая я. Я — надломленная, я с трещиной на всю жизн ь. Меня преждевременно, преступно рано сделали женщиной, посвятив в жизн ь с наихудшей стороны, в ложном, бульварном толковании само уверенного п ожилого тунеядца прежнего времени, всем пользовавшегося, все себе позво лявшего. - Я догадываюсь. Я что-то предполагал. Но пого ди. Легко представить себе тв ою недетскую боль того времени...» Дальше были бурные объяснения с Генрихом, уходы Зинаиды Николаевны, возв ращения и новые уходы. 3 февраля 1932 года Пастернак пытался отравиться. 15 фев раля 1931 года он писал С.Д. Спас скому: «...Человек, которого я люблю, не свободе н, и это жена друга, которого я никогда не смогу разлю бить. И все-таки это н е драма, потому что радости здесь больше, чем вины и стыда». Все усугублялось еще и тем, что любовникам было негде жить, они кочевали п о друзьям. Марина Цветаева, узнавшая от общих друзей, что Пастернак ушел из семьи, оч ень точно подме тила в письме к своей чешской переводчице Анне Тесковой 20 марта 1931 года: «...Борис на счастли вую любовь не способен. Для него любить — значит мучиться». Оба они метались между друг другом и прежни ми семьями. В конце ноября 1931 г ода Евгения Вла димировна Лурье писала Пастернаку из Берлина: «Какое сч астье, когда можно так плакать вовсю, как я сейчас реву, это когда горе зах одит так далеко, что рвется само наружу... Я уехала из Москвы, я помнила твои слова — ты и Женечка моя семья, я не заведу себе другой, Зина не войдет в мо ю жизнь... Моя голова пухнет. Я плачу как проклятая — неуже ли же все правы, а я виновата. За что, за то, что лю била так крепко тебя... Ты так плохо видишь нас с Женечкой, ты то возвышае шь до героев, — то низ водишь до кого-то жалкого, кто всегда упрекает и пла чет. А мы совсем простые». Рассказывая задним числом о событиях той страшной зимы, Пастернак писал Ольге Фрейденберг 1 июня 1932 года: «Сколько неразрешенных трудностей с кварти рой (нам с Зиной и ее мальчик ами некуда было де ваться, когда очистили Волхонку, и надо исписать много страниц, чтобы рассказать, как все это рассо вывалось и рассеивалось). Нев озможным бреме нем, реальным, как с пятнадцатилетнего возраста сурово р еальна вся ее жизнь, легло все это на Зину. Вы думаете, не случилось той сам ой «небылицы, сказки и пр.», о которой Вы и слышать не хотели и от безумья ко торой меня предостерегали? О, конеч но! Я и на эту низость пустился, и если б ы Вы знали, как боготворил я Зину, отпуская ее на это обидное закланье. Но п усть я и вернулся на несколько суток, пройти это насилье над жизнью не мог ло; я с ума сошел от тоски. Между прочим, я травился в те ме сяцы, и спасла мен я Зина. Ах, страшная была зима». В свою очередь, в мемуарах Зинаида Николаевна рассказывала, как она выха живала Пастернака по сле отравления йодом. Воспоминания об этом за печа тлены в «Докторе Живаго»: «И вдруг он понял, что он не грезит, и это пол нейшая правда, что он раздет и умыт и лежит в чис той рубашке не на диване, а на свежепостланной постели, и что, мешая свои волосы с его волосами и его слезы со своими, с ним вместе п лачет, и сидит около кровати, и нагибается к нему Лара. И он по терял сознан ие от счастья. В недавнем бреду он укорял небо в безучастии, а небо всею ширью опускалос ь к его постели, и две больших, белых до плеч женских руки протягива лись к нему. У него темнело в глазах от радости, и, как впадают в беспамятство, он п роваливался в бездну блаженства... Как хорошо было перестать действовать , добиваться, думать и на время предос тавить этот труд природе, самому ст ать вещью, за мыслом, произведением в ее милостивых, красоту расточающих руках!» Зинаида Николаевна вспоминала: «Мне было больно, что Борис Леонидович жи вет с моими деть ми и разлучен со своим сыном... По-человечески вполне поня тно, что Борис Леонидович мучился угрызениями совести. Впоследствии эти пережива ния были ярко выражены в том месте романа, где Лара приезжает с д очкой Катей к Живаго, и ему очень не хочется, чтобы Катя легла в кроватку е го сына». Такие же угрызения совести Зинаида Николаев на испытывала по отношению к Генриху Густаво вичу и Евгении Владимировне: «Евгения Владими ровна м училась... Я собрала свои вещи и села на из возчика, попросив Александра Ле онидовича передать брату, что, несмотря на мое большое сча стье и любовь к нему, я должна его бросить, чтобы утишить всеобщие страдания. Я просила пе редать, чтобы он ко мне не приходил и вернулся к Евгении Владимировне. Я ощущала мучительную неловкость перед Ген рихом Густавовичем, но он та к благородно и высо ко держал себя в отношении нас, что мне показа лось во зможным приехать к нему. Я не ошиблась. Я сказала ему, чтобы он смотрел на м еня как на няньку детей, и только, я буду помогать ему в быту, и от этого он т олько выиграет. Он хорошо владел собой и умел скрывать свои страдания. Ме ня пора зили его такт и выдержка. Мы дали друг другу слово обо всем происш едшем не разговаривать. Я сказала ему, что по всей вероятности, моя жизнь будет та кова: я буду жить с детьми одна и подыщу себе комнату. Я находила утешение в детях, которым от да лась всей душой, и мне тогда казалось, что это хо роню и нравственно ». Однако вскоре связь Зинаиды Николаевны с Пастернаком возобновилась. И п ришел черед стра дать Нейгаузу. Зинаида Николаевна узнала, что быт его пр ишел в катастрофическое состояние и он на чал пить. Тогда она ускорила пр иезд в Москву ро дителей Нейгауза. Она вспоминала: «Когда я броси ла Генр иха Густавовича, его отец написал мне суро вое письмо. Там была такая фраз а: «Гарри говорит, что Пастернак гений. Я же лично сомневаюсь, мо жет ли ген ий быть мерзавцем». Но, к всеобщему удивлению, этот самый отец пришел к нам на Вол хонку познакомиться с Борисом Леонидовичем и, несмотря на свои де вяносто с лишним лет, стал ежедневно приходить к нам пешком с Трубников с кого...» А вскоре Генрих Густавович женился на своей давней любовнице Мил ице Сергеевне Про хоровой, из рода знаменитых фабрикантов, от ко торой у него еще в 1929 году родилась дочка Милица. Его быт наладился. А вот Евгения Лурье после развода несколько раз побывала в психиатричес ких клиниках. В конце жизни она постоянно перечитывала «Доктора Жива го » и находила много общего между собой и главной героиней романа. Но больш инство современников и исследователей считали и считают, что ее черты от разились прежде всего в Тоне Стрельниковой. Но любви Пастернака к Зинаи де Николаевне хватило всего лишь на десятилетие. Уже в мае 1941 года он собир ался уйти из семьи. Помешала война. А потом, встретив новую любовь, он реши л не по вторять ошибки начала 30-х годов и больше ничь ей семьи не разрушать . И стал жить с Ольгой Ивинской, не уходя от прежней семьи. В конце жизни поэт говорил Ольге Ивинской, что был влюблен скорее в волше бника Гарри, чем в его жену, хо тя тогда и не осознавал этого. Когда в конце 40-х и в 50-е годы Пастернак жил как с любовницей с Ольгой Ивинск ой, Зинаида Ни колаевна осталась при нем в качестве домохозяйки и воспит ательницы его детей. Угрызения совести не позволяли ее бросить. Поэтому последнее деся тилетие своего земного существования поэт выну жден был жить двойной жизнью — на два дома. С конца 40-х годов именно Ивинская стала глав ным прототипом Лары. Беседуя осенью 1958 года со шведским слави стом Н. Нильсоном, Пастернак утве рждал: «Лара, ге роиня романа — живой человек. Она — очень близ кая мне же нщина». Также прямое упоминание о прототипе Лары есть в письме, написанном Пасте рнаком немецкой переводчице и литературоведу Ренате Швейцер 7 мая 1958 года : «Во втором послевоенном времени я познако мился с молодой женщиной — О льгой Всеволодов ной Ивинской... Она и есть Лара моего произведе ния, кото рое я именно в это время начал писать (с перерывами для перевода «Марии Ст юарт» Шилле ра, «Фауста» и «Макбета»). Она олицетворение жиз нерадостнос ти и самопожертвования. По ней неза метно, что она в жизни (уже до этого) пер енесла. Она и пишет стихи, и переводит стихи наших национальных литерату р по подстрочникам, как это делают некоторые у нас, кто не знает европейск их языков. Она посвящена в мою духовную жизнь и во все мои писательские де ла...» И в интервью, данном английскому журналисту Антони Брауну в конце января 1959 г,, поэт говорил об Ивинской: «Она — мой большой, большой др уг. Она помогла мне при написании книги, в моей жизни... Она получила пять ле т за дружбу со мной. В моей молодости не было одной-единственной Лары... Лар а моей молодости — это общий опыт. Но Лара моей старости вписана в мое сер дце ее кро вью и ее тюрьмой...» А рукопись первых четырех глав романа Пастер нак преподнес Ольге Всевол одовне с дарственной надписью: «Ларе от Юры». Но, по признанию Ивинской, «наверное, я — не «абсолютная» Лара, а он — не « абсолютный» Юра. Б.Л. часто мне говорил, что не нужны полные био графическ ие совпадения героев с их прототипами. Пусть это будут собирательные обр азы, пусть у Тони будут черты и мои, и Зинаиды Николаевны, так же, как те и др угие (и еще чьи-то третьи) будут у Лары. Но главное — показать и меня, и себя, и отно шение к жизни, к литературе, к искусству — такими, какими восприни мает их именно он. Всю жизнь он благоговел перед женщиной... И он тщательно отделывал образы Тони и Лары. Хотя в этих образах не было по чти никаких био графических совпадений ни с З.Н., ни со мной, в характере То ни больше всего было от З.Н., а Лары — от меня. Узнав, что я на четверть немка и наполовину полька, нерусской национальн остью наделил Б.Л. свою героиню Лару Гишар. В Курске прошли мои детские годы — и в стихах Б.Л., пр иписанных Юрию Живаго: ... Дочь степной небогатой помещицы, Ты - на курсах, ты родом из Курска... А в образе Тони определенно проступают черты З.Н. Вот что сообщает о Тоне Юрий: «Я наблюдал, как расторопна, сильна и неутомима Тоня , как со образительна в подборе работ, чтобы при их смене терялось как мож но меньше времени». А вот что пишет Борис Пастернак о Зинаиде Ни колаевне: «...Страстное трудо любие моей жены, ее горячая ловкость во всем: в стирке, варке, уборке, воспи тании детей создали домашний уют, сад, об раз жизни и распорядок дня, необ ходимые для ра боты тишину и покой» (из письма к Ренате Швей цер от 7.5.58). Таких совпадений в рисовке характеров найти у Б.Л. можно много, как и автоб иографических черт в характере Юрия Живаго. Пастернаку необходимо было жалеть своих воз любленных. Живаго говорит Л аре: «Я думаю, я не любил бы тебя так сильно, если бы тебе не на что было жало ваться и не о чем сожалеть. Я не люблю правых, не падавших, не оступавшихся. Их добро детель мертва и малоценна. Красота жизни не от крывалась им». С одной стороны, это признание вполне авто биографично. Поэт бы сам себе н е нравился, если бы его жизнь была гладкой, без взлетов и падений, без грехов и раскаяний, без тяжелейши х испыта ний, глубоких потрясений. С другой стороны, без грешные женщины ему были неинтересны. Из пастернаковских же возлюбленных под подобное о п ределение точнее всего подпадает Ольга Ивинская. С ней Пастернак позн акомился в октябре 1946 года в редакции «Нового мира», куда пришел договари ваться о будущей публикации романа. Ивинская то гда заведовала отделом начинающих авторов. Но встретились они в отделе поэзии. В результате переговоров Пастернака с журна лом «Новый мир» 23 января 1947 го да был подпи сан договор на публикацию романа под названием «Иннокентий Дудоров (Мальчики и девочки)» — объемом в 10 авторских листов и сроком сда чи в августе 1947 года. Одновременно в «Новый мир» было предложено нескольк о последних стихотво рений: «Март», «Зимняя ночь», «Бабье лето». Однако пр отив их публикации восстал заместитель главно го редактора Константин а Симонова Александр Кривицкий, и Симонов с ним согласился, чем вы звал уд ивление Пастернака — как же так, главный редактор не хозяин в своем журн але. Ивинскую представили Пастернаку в редакции как одну из его горячих покл онниц. Когда Ольга призналась, что у нее есть всего одна пастернаковская книга, Борис Леонидович оживился: «Ну, я вам достану, хотя книги почти все розданы! Я сейчас за нимаюсь переводами, стихов своих почти не пишу. Работ аю над Шекспиром. И знаете, задумал роман в прозе, но еще не знаю, во что он в ыльется. Хочется побывать в старой Москве, которую вы уже не пом ните, об и скусстве поговорить, подумать». И слегка смущенно добавил: «Как это инте ресно, что у меня еще остались поклонницы». Уже на следующий день он все об ещанное принес. У Ивинской к тому времени было двое детей — семилетняя Ирочка и совсем м аленький Митя, бы ла мать, отсидевшая три года по 58-й статье, было, по ее собс твенному признанию, «много увлечений и разочарований», а также самоубий ство от ца Иры, Ивана Васильевича Емельянова, вскоре после ее рождения, и в 1942 году смерть второго мужа, Александра Петровича Виноградова, в боль ни це, на руках Ольги Всеволодовны. Она жила с матерью и ее мужем Дмитрием Ива новичем Костко. Своей поклоннице и близкой подруге Ивинской Люсе Петровой Пастернак пр изнался, что полюбил Ольгу: «Да что такое жизнь, что такое жизнь, если не лю бовь? А она такая очаровательная, она такая светлая, она такая золотая. Теп ерь в мою жизнь во шло это золотое солнце, это так хорошо, так хоро шо. Не ду мал, что я еще узнаю такую радость. Она работает в «Новом мире». Я очень хоч у, чтобы вы ей позвонили и повидались с ней». Затем он признался в любви лично и предложил перейти на «ты». Ивинская на писала Пастернаку письмо, содержание которого изложила в мемуа рах след ующим образом: «Я писала, что первый мой муж Емельянов из-за меня повесилс я; что я вы шла замуж за его соперника и врага Виноградова; о Виноградове х одило много сплетен. Он казался обаятельным и широким человеком, но, одна ко, были люди, которые утверждали, что именно он написал на мою маму клевет нический донос, будто она в своей квартире «порочила вождя», и бедная мам а три года провела в лагере, в самые голодные и страшные военные годы. А я о ставалась с ним (ведь у нас был сын, да и к Ире он относился как к род ной), и т олько смерть его положила конец этому ужасу. Только после его смерти я по ехала за мамой, без билета, под солдатской шинелью, на страшную станцию «С ухо-Безводное», отвезла ей донорский свой паек, и даже удалось мне вырват ь ее оттуда. Дождалась актировки негодных и больных, тогда еще было такое, и привезла полуживую нелегально в Москву. Много было страшного. Смерти, с амо убийства. «Если вы, — я писала все-таки на «вы», — были причиной слез, то я тоже была! И вот судите сами, что я могу ответить на ваше «люблю», на самое большое сч астье в моей жизни...» Пастернак был растроган: «Олюша, я люблю те бя; я сейчас вечерами стараюсь остаться один и все вижу, как ты сидишь в редакции, как там поче му-то бегаю т мыши, как ты думаешь о своих де тях. Ты прямо ножками прошла по моей судьб е. Эта тетрадка всегда со мной будет, но ты мне ее должна сохранить, потому что я не могу ее остав лять дома, ее могут там найти» (после ареста Ивинско й заветная тетрадка оказалась в МГБ и сгинула). По утверждению Ольги Всеволодовны, тогда Пастернак «смахнул слезу и поц еловал Иринку. «Какие у нее удивительные глаза! Ирочка, посмотри на меня! Т ы так и просишься ко мне в роман!» Внешность Катеньки, дочери Лары из романа «Доктор Живаго» — это внешнос ть моей дочери: «В комнату вошла девочка лет восьми с двумя мелкозаплетенными косичкам и. Узко разрезанные, уголками врозь поставленные глаза придавали ей шало вливый и лукавый вид. Когда она смеялась, она их приподнимала». Вместе с Лидией Чуковской Пастернак пригла сил Ольгу с дочерью на следу ющее чтение романа, устроенное 6 февраля 1947 года у пианистки Ма рии Юдиной. Зная глубокую церковную религиозностъ хозяйки, Пастернак хотел услыша ть ее мне ние о воплощении христианской идеи в романе. Среди прочитанных тогда стихов была и недавно оконченная «Рождественская звезда». Вскоре начался очередной виток антипастернаковской кампании. 21 марта 1947 года в газете «Культура и жизнь» появилась погромная статья Алексея Сур кова, тяжко завидовавшего Борису Ле онидовичу, «О поэзии Б. Пастернака». П оэт обви нялся в том, что он «бравирует отрешенностью от современности... Занял позицию отшельника, жи вущего вне времени... Утверждает последоват ель ную отрешенность поэзии от общественных чело веческих эмоций... субъ ективно-идеалистическая позиция... проповедь условности мира... с нескры в аемым восторгом отзывается о буржуазном Вре менном правительстве... жив ет в разладе с новой действительностью... с явным недоброжелательст вом и даже злобой отзывается о советской рево люции... Прямая клевета на новую д ействи тельность...». Заключал статью зловещий вывод: «Советская литерат ура не может мириться с его поэзией». По этому поводу Пастернак сказал Ив инской: «В наши дни политический донос — это не столько поступок, скольк о философская система». Еще он звонил всем друзьям и радостно говорил: «В ы чита ли, как меня публично высекли? Но ничего, я себя неплохо чувствую». А совсем скоро они с Ольгой стали близки. Ивинская вспоминала: «Была пятн ица четвертого апреля сорок седьмого года. Мама с мужем и деть ми уехала н а весь день в Покровское-Стрешнево. И подобно тому, как у молодоженов бывает пер вая ночь, так у нас это был наш первый день. Я гла дила его помятые брюки. Он был воодушевлен и восторжен п обедой. Поистине: «Есть браки таинст веннее мужа и жены». Так родилась мысль о свободной любви в «Док торе Живаго»: «Идеи «свободн ой любви», слова вро де «прав и запросов чувства» были ему чужды. Гово рит ь и думать о таких вещах казалось ему пошло стью. В жизни он не срывал «цве тов удовольствия», не причислял себя к полубогам и сверхчеловекам, не тр ебовал для себя особых льгот и преимуществ». Ивинская утверждала: «Утром этого счастливого дня Б.Л. сделал надпись на красной книжечке своих стихов: «Жизнь моя, ангел мой, я крепко люблю тебя. 4апр. 1947 г.». Эта красная книжечка имеет свою историю. Во время моего первого ареста в 49-м г. забрали все подаренные мне Борей книги. А когда следствие за кончило сь и «тройка» в образе молодого прыщаво го лейтенанта вынесла мне приго вор — Борю вы звали на Лубянку и отдали книги, принадлежащие мне; и он выр вал страницу с надписью. А другим ут ром, когда я вернулась из лагеря и мы с нова были счастливы, и даже счастливее — я все-таки упрекну ла Борю: как о н мог? Теперь уже на оборотной сто роне переплета его рукой было написано : «Я вы рвал надпись, когда принес домой. Что тебе в ней?!» Молча я прочитала это и ниже сделала свою над пись: «Нечего сказать, хорош о сделал: если бы не вырвал, эта книга была бы памятью о счастье, а те перь — о несчастье, о катастрофе. Да!» Тогда Боря взял принесенный с собой свой сни мок, на обороте его слово в с лово повторил над пись 47 года, приписав под этой же датой слова: «Надпись вечная и бессрочная. И только возрас тающая». Но это написано уж е в 53 году...» Бурное лето 1947 года, ставшее кульминацией романа с Ивинской, отразилось в одном из стихо творений Юрия Живаго: Я дал разъехаться домашним. Все близкие давно в разброде, И одиночеством всегдашним Полно все в сердце и природе. ……………………………….. ...Ты так же сбрасываешь платье, Как роща сбрасывает листья, Когда ты падаешь в объятье В халате с шелковою кистью. Ты — благо гибельного шага. Когда житье тошней недуга, А корень красоты — отвага, И это тянег нас друг к другу. Ольга Всеволодовна вспоминала: «В то лето осо бенно буйно цвели липы, бул ьвары словно пропах ли медом. Великолепный «недосып» на рассветах влюбл енности нашей — и вот рождаются строчки о вековом недосыпе лип Чистопру дного бульвара. Б.Л. входит в мою комнатку в шесть утра... Он, ко нечно, не высп ался — а значит, не выспался и буль вар, и дома, и фонари. Как-то я заколола маминым черепаховым греб нем волосы вокруг головы, и ро дилась «женщина в шлеме», смотрящая в зеркало... «Я люблю эту голову вместе с косами всеми!» «Я люблю вашу дочь больше жизни, Мария Нико лаевна, — говорил Пастернак м атери Ивинской, — но не ожидайте, что внешне наша жизнь вдруг пе ременитс я». Конечно, Ольга Ивинская до встречи с Пастер наком отнюдь не была монаш кой. Она знала, что красива, что нравится мужчинам, и делала все, что бы сохр анить их внимание. Но после встречи с Классиком (или Классюшей) все осталь ные любов ные привязанности как отрезало. Дочь Ивинской Ирина Емельянов а впоследствии говорила друзьям: «У мамы были десятки мужчин до Классика и ни од ного после!» По поводу же своей связи с образом Лары Ольга Всеволодовна писала в мему арах следующее: «Ино гда меня спрашивают — действительно ли я Лара из романа «Доктор Живаго». В это м случае принято говорить что-то о прототипе, о различии между ре альным ч еловеком и художественным образом и степени их сходства, о совпадении су деб. В основу образа Лары легли, видимо, несколько женских ха рактеров, да же и часть духовного мира самого ав тора, как замечает Д.С. Лихачев. «Это — Лара моей страсти» — пишет обо мне Б.Л. в письме к Р. Швей цер. Да, в этом обра зе есть мои черты, в том числе биографическое сходство, схожесть внешняя. Но я или не я — не это главное. Лара — любовь Живаго-поэта, создание и дост ояние его духа — гордого, не зависимого, не сломленного перипетиями жес то кого бытия, тогда как Живаго-человек оказывается бессильным перед ре алиями мира. Умер доктор Живаго, поэт Живаго жив, жив роман, и если жен щина , грядущая или настоящая его читательница, хотя бы па миг почувствует себ я Ларой — значит, в ее сердце есть место для любви самоотверженной, чисто й, творящей мир своей безыскусной подлин ностью». Думаю, что без Ивинской «Доктор Живаго» нико гда бы не был окончен. Или, во всяком случае, был бы написан иначе. Для завершения романа Пастернаку тр ебовалось найти новую Лару в жизни. И он ее нашел. Необходимо подчеркнуть, что репутация Ольги Ивинской в литературных и о кололитературных кругах была весьма сомнительной. Передавая хо дившие о ней сплетни, поклонница Пастерна ка Нина Муравина вспоминала с плохо с крывае мой ревностью по отношению к Ивинской: «Летом 1948 года в Москве расп ространились слухи о свя зи Пастернака с Ольгой Ивинской. Она сама их рас пространяла везде, где могла. Мне трудно было понять, каким образом сотру дница Суркова, кото рого я возненавидела за то, что он написал о Пас терна ке клеветническую статью и возглавил его травлю, смогла вдруг превратит ься в близкого Пас тернаку человека. Во внешности ее я не находила ничего интересного (пристрастный женский взгляд редко находит во внешности и л ичности со перниц какие-либо достоинства, а для Муравиной Ивинская стал а главным конкурентом в борьбе пусть не за тело, но за душу поэта. Пастерна к-то смотрел на любимую совсем другими глазами. ): полная, похожая на московскую купчиху, с приятно улы бающимся лицом и серыми, при творно-ласковыми глазами. Если б я не видела ее несколько раз в консерватории с Пастернаком, то не обратила бы на нее в нимания. Оказалось, что она дружит со свекровью моей троюродной сестры (с ледовательно, почти родной Муравиной чело век! .) и часто у них бывает. Но и там про нее говорили только одно: «Люся любит деньги». Все, кто знал ее, удивлялись, что Пастернак что-то в ней нашел. Впрочем, его т огдашние стихи сви детельствуют, что он и не искал ничего серьезно го... Вн ешность... Ивинской — ее сытое, полное, раз давшееся после двух родов тело — свидетельствовала не столько о ее характере и душевном складе, скольк о о том, что ни во время войны, ни после нее этой женщине не пришлось голода ть. Но Пастерна ку было свойственно рассматривать людей как не кие абстр актные сущности, не связанные с усло виями их жизни (а вот это мысль дейст вительно глубокая. Многие персонажи «Доктора Живаго», в полном соответс твии с авторским замыслом, как раз и являются такими сущностями, что вызв ало непонимание и неприятие романа у многих рус ских читателей, которые, в отличие от читателей западных, воспитывались на извечном тождестве ли тературы и жизни ). В характер е же Ивин ской он неспособен был разобраться, мне кажется, еще и потому, что в пору его созревания т аких жен щин, как она, в Росси и не существовало. Список литературы: 1. Борис Пастернак и власт ь. 1956— 1960 гг. М,: Междуна родный фонд «Демократия», 2002 2. Вильмонт Н. Н. О Борисе Пастернаке. Воспоминания и мысли. М.: Советс кий писатель, 1989 3. Ивинская О. В. Годы С Борисом Пастернаком: В плену времени. М.: Либри с, 1992. 4. Муравина Н. Встречи с Пастернаком: Эр митаж, 1990 5. Пастернак Е .Б. Борис Пастернак. Биография. М.: Худо жественная лите ратура, 1997 6. Смирнов ИЛ. Роман тайн «Доктор Живаго». М.: Новое литературное обо зрение, 1996 7. Иванова Н.Б. Борис Пастернак: участь и предназначе ние. Биографич еское эссе. СПб. Русско-Балтийский информационный центр БЛИЦ, 2000
1Архитектура и строительство
2Астрономия, авиация, космонавтика
 
3Безопасность жизнедеятельности
4Биология
 
5Военная кафедра, гражданская оборона
 
6География, экономическая география
7Геология и геодезия
8Государственное регулирование и налоги
 
9Естествознание
 
10Журналистика
 
11Законодательство и право
12Адвокатура
13Административное право
14Арбитражное процессуальное право
15Банковское право
16Государство и право
17Гражданское право и процесс
18Жилищное право
19Законодательство зарубежных стран
20Земельное право
21Конституционное право
22Конституционное право зарубежных стран
23Международное право
24Муниципальное право
25Налоговое право
26Римское право
27Семейное право
28Таможенное право
29Трудовое право
30Уголовное право и процесс
31Финансовое право
32Хозяйственное право
33Экологическое право
34Юриспруденция
 
35Иностранные языки
36Информатика, информационные технологии
37Базы данных
38Компьютерные сети
39Программирование
40Искусство и культура
41Краеведение
42Культурология
43Музыка
44История
45Биографии
46Историческая личность
47Литература
 
48Маркетинг и реклама
49Математика
50Медицина и здоровье
51Менеджмент
52Антикризисное управление
53Делопроизводство и документооборот
54Логистика
 
55Педагогика
56Политология
57Правоохранительные органы
58Криминалистика и криминология
59Прочее
60Психология
61Юридическая психология
 
62Радиоэлектроника
63Религия
 
64Сельское хозяйство и землепользование
65Социология
66Страхование
 
67Технологии
68Материаловедение
69Машиностроение
70Металлургия
71Транспорт
72Туризм
 
73Физика
74Физкультура и спорт
75Философия
 
76Химия
 
77Экология, охрана природы
78Экономика и финансы
79Анализ хозяйственной деятельности
80Банковское дело и кредитование
81Биржевое дело
82Бухгалтерский учет и аудит
83История экономических учений
84Международные отношения
85Предпринимательство, бизнес, микроэкономика
86Финансы
87Ценные бумаги и фондовый рынок
88Экономика предприятия
89Экономико-математическое моделирование
90Экономическая теория

 Анекдоты - это почти как рефераты, только короткие и смешные Следующий
Слово мужчины - это слово твёрдое и непоколебимое.
Если он сказал "завтра", то его решение не меняется.
И не надо переспрашивать каждый день!
Anekdot.ru

Узнайте стоимость курсовой, диплома, реферата на заказ.

Обратите внимание, реферат по литературе "Автобиографичность в романе Пастернака "Доктор Живаго"", также как и все другие рефераты, курсовые, дипломные и другие работы вы можете скачать бесплатно.

Смотрите также:


Банк рефератов - РефератБанк.ру
© РефератБанк, 2002 - 2016
Рейтинг@Mail.ru