Реферат: История эмоций - текст реферата. Скачать бесплатно.
Банк рефератов, курсовых и дипломных работ. Много и бесплатно. # | Правила оформления работ | Добавить в избранное
 
 
   
Меню Меню Меню Меню Меню
   
Napishem.com Napishem.com Napishem.com

Реферат

История эмоций

Банк рефератов / Культурология

Рубрики  Рубрики реферат банка

закрыть
Категория: Реферат
Язык реферата: Русский
Дата добавления:   
 
Скачать
Архив Zip, 31 kb, скачать бесплатно
Заказать
Узнать стоимость написания уникального реферата

Узнайте стоимость написания уникальной работы

История эмоций Ан дрей Зорин У сегодняшнего моего сообщения есть эпиграф из поэмы Иосифа Бродского “ Посвящается Ялте”. Там дама, у которой снимают показания по случаю убийс тва, говорит: “Пока мы думаем, что мы неповторимы, мы ничего не знаем. Ужас, у жас”. Это такое первое предисловие. Второе предисловие носит отчасти автобиографический или научно-автоби ографический характер, оно связано с тем, откуда взялась та интеллектуал ьная проблематика, которой я собираюсь занимать вас ближайшие 40-45 минут. П редыдущая книга, над которой я работал и которую завершил несколько лет назад, была посвящена истории государственной идеологии. Занимаясь эти ми сюжетами, и по ходу работы, и по ее окончании - оценивая то, что было мной сделано, и то, что не было мной сделано, я наткнулся на ряд совершенно спец ифических трудностей. Первая из них состояла в том, что когда я начал подх одить к проблематике истории идеологий, я работал с понятийным и концепт уальным аппаратом, в основном заимствованным из области интеллектуаль ной истории: откуда это взялось, какие предшественники, какие новые идеи, какие сочетания старых идей, какие комбинации, какие контексты, какие ин теллектуальные средства, какие выводы и т.д. Очень скоро, в сущности, завершив только один сюжет по той работе, я почувс твовал, что зашел в тупик. Поскольку совершенно ясно, что в отличие от фило софии, от истории идей, от всего прочего, в истории идеологий оригинально го интеллектуального продукта не создается. Оригинальный интеллектуал ьный продукт, создающийся в истории идеологий, носит вторичный, в сущнос ти, характер, и ясно, что если судить даже самые успешные идеологические м одели по критериям, по которым судят какие-то оригинальные идеи, то получ ается что-то не то. Я стал искать выход из этого тупика. Как мне показалось, я нашел его (те, кто видел мою книжку, знают это) - в идеях американского антр ополога Клиффорда Гирца, увидевшего идеологию как метафору, как систему метафор. И дальше я пытался анализировать, что-то у меня получалось, что-то не получалось. Так вот я девять лет этим занимался. Когда я завершил работу и книжка была опубликована, я увидел, что, может быть, какой-то продукт есть, но к сути про блемы я так и не подошел. Потому что очевидно, что самое главное в идеологи ческой матрице, в идеологической модели, в идеологической метафоре – эт о не то, как она производится (я писал ислючительно об этом), а то, как она по требляется. То, как она воспринимается, как она живет, что она делает с чел овеком, почему люди готовы жертвовать чем-то ради этого и т.д. К концу свое й работы над книгой, очень длительной, я понял, что ничего об этом не знаю. Я попытался продолжить эту работу на следующем этапе и, поскольку думал об идеологических системах как о художественных текстах, как о метафорах, я уткнулся в проблему эмоциональной реакции. Как на идеологию реагируют группы людей. Это не только индивидуальная эмоция, это групповая эмоция, которая вместе с тем переживается каждым членом данной группы и данного социума глубоко индивидуальным и личным образом, заставляя его соверша ть личные поступки. Занявшись этим, я неожиданно для себя пришел к выводу, что, собственно гов оря, в реакции на идеологию нет ничего специфического, и сначала надо бы п одумать о том, как это поле эмоциональной реакции устроено вообще, в цело м. Не с точки зрения психологии – об этом написаны горы и тонны работ, кот орые по необходимости приходится читать, и я совершенно не претендую на какую-нибудь компетенцию в этой области , а с точки зрения истории культу ры и отчасти семиотики культуры. При чем тут семиотика, я поясню немножко позже. Самый фундаментальный парадокс эмоциональной реакции человека на то и ли иное происшествие (я бы даже не назвал это парадоксом, может быть, я бы г оворил об этом как о свойстве, характеристике) – это то, что, с одной сторо ны, всякая эмоциональная реакция переживается как глубоко спонтанная, о на возникает мгновенно, это эмоциональный выплеск, это острая реакция на немедленное событие, и, во-вторых, как что-то глубоко личное. У людей бываю т разные эмоции, но каждый человек более или менее, знает про свою эмоцию, что, во-первых, она внезапна, сразу происходит и, во-вторых, это ЕГО эмоция, а не чья-нибудь другая, не чья-то чужая. Это очень сильное, очень укорененное в человеке самоощущение, с которым человек живет, находится в противоречии с тоже очевидными фактами. Во-пе рвых, эмоция – вещь в высшей степени предсказуемая. Человек знает, как он будет реагировать и каковы будут его эмоции в той или иной ситуации. Неож иданности бывают, нельзя сказать, что человек сам себя не может удивить. М ожно сказать, что я думал, что огорчусь, а я, наоборот, испытываю облегчени е. Это может быть. Но это значит, что тот стереотип, который у нас был, не сра ботал. Сработал какой-то другой. Но он у нас все равно был. Мы знали заранее, как мы будем на что-нибудь реагировать. Это было известно. Хотя в действит ельности это наше знание, как часто бывает с любым знанием, оказалось нев ерным. Но все равно идея предсказуемости, идея того, что ты знаешь, как реа гировать, есть в человеке. Человек как-то знает, как он будет реагировать н а те или иные события и как, вообще говоря, с теми или иными оговорками, кот орые потом можно ввести, на них полагается реагировать. Хотя речь идет о г лубоко эмоциональном, интимном переживании. Второй момент, помимо предсказуемости, состоит в чрезвычайной степени п овторяемости эмоциональных реакций. В пределах одного социума и одних с оциальных групп индивидуальная вариативность, конечно, есть. Она может б ыть велика, но мы примерно понимаем, как люди одного типа, одного круга, од них социальных впечатлений будут на что-либо реагировать. Не говоря уже о хорошо наблюдаемых примерах спонтанной коллективной эмоции. Гол заби ли во время футбольного матча – и мы видим одну и ту же эмоцию, немедленно охватывающую десятки тысяч людей. В зависимости от того, за какую команд у из двух играющих они болеют, они испытывают абсолютно понятную эмоцию. Каждый абсолютно спонтанно – гол забили прямо сейчас, на его глазах, и ка ждый глубоко индивидуально. Тем не менее, мы видим ее отчетливое коллект ивное выражение, мы легко можем ее описать, мы знаем, какова она и т.д. Есть, условно говоря, психологический подход к эмоциональной жизни чело века, который я не собираюсь отрицать. Я не собираюсь свой подход ему прот ивопоставлять и говорить, что он неправильный. Просто у каждой научной д исциплины свой понятийный аппарат. Я буду еще обращаться к некоторым раб отам психологов. Но это представление о том, что есть человек как антропо логическое существо, обладающее набором заранее заготовленных эмоций, а разница их объясняется по преимуществу индивидуальной вариативность ю, в значительной степени тоже наследственно закодированной. Там и учени е о темпераментах возникает: люди разного темперамента, поэтому они реаг ируют по-разному. Я совершенно не хочу опровергать такое построение. Пре жде всего, у меня нет достаточной квалификации, чтобы его опровергать. Но можно и по-другому. Нужно представлять себе набор эмоций, которым расп олагает человек, как некоторый репертуар, перед ним находящийся, из кото рого он выбирает то, что он знает, и то, что он идентифицирует как любовь, ре вность, испуг, радость, горе и т.д. Он знает, каким эмоциональным репертуар ом он владеет. Он знает, что означает данный эмоциональный репертуар, он з нает, в каких случаях и какими частями из этого эмоционального инвентаря ему надо пользоваться, и знание это по преимуществу носит культурный ха рактер. Человек этому обучается благодаря существующим формам культур ного обучения. Еще одно предисловие – тот же круг вопросов, но несколько с другой сторо ны. Я думаю, что многим из здесь присутствующих – вероятно, большинству – хорошо знакомы классические работы Лотмана по теории литературного поведения. Я не буду сейчас называть их заголовки, они всем известны. Они б ыли впервые опубликованы в 70-х годах, примерно 25-30 лет тому назад. Лотман про следил, как люди ведут себя на основе литературных образцов, как они сове ршают поступки, продиктованные литературными образцами, и сделал следу ющий шаг – предложил типологию культур строить на базе того, в каких кул ьтурах литературное поведение действенно, а в каких культурах оно отход ит на второй план, уступая место другим типам поведения. Сам анализ литер атурного поведения в лотмановских работах: анализ поведения декабрист ов, Потемкина, Радищева и т.д. – они блистательны, как все или почти все, что делал этот автор. Это классика, вошедшая в оборот, на которую многократно ссылаются и о которой пишут и говорят. Это то, что уже настолько стало плот ью научного знания, что об этом можно писать, не ссылаясь на Лотмана. Но, тем не менее, этот подход оставляет вообще за бортом целый ряд важнейш их вопросов. Каких? Я опять должен оговориться, что это не упрек Лотману, ч то он чего-то не видел. Какие-то вопросы можно поставить, на какие-то вопро сы можно ответить в рамках научного анализа, только когда ты большое кол ичество вопросов оставляешь за бортом. Невозможно сразу пытаться ответ ить на все вопросы. Тем не менее настает момент, когда надо приступить есл и не к ответу на них, то, по крайней мере, к их обдумыванию. Что это за вопрос ы? Лотман блестяще показал, как люди ведут себя по литературным образцам, но возникает вопрос: почему они так себя ведут? Почему взрослые, рационал ьные вменяемые люди настолько вызывающе не видят разницу между литерат урой и жизнью и готовы в жизни осуществлять какие-то схемы и предписания, реализовывать образцы, вычитанные в книжках? Что это вообще значит? Чем о босновано такое странное поведение? Это существенный вопрос, который заставляет задаться вопросом о том, как ова механика этого литературного поведения. Что, собственно говоря, прои сходит, на чем она основана, как она реализуется. Лотман не отвечал на эти вопросы, не ставил их, не думал о них, по крайней мере в своих печатных рабо тах, совершенно сознательно. В этом смысле он наследовал формалистскую т радицию, формалисты в 20-е годы в качестве протеста против психологическо го литературоведения говорили, что нельзя рассуждать о психологии Анны Карениной, потому что Анна Каренина – это слова на бумаге, это определен ный набор имен, прикрепленный к человеку, и у нее нет никакой психологии, э то часть литературного произведения. Я не обсуждаю, насколько это правил ьный тезис, но он был, конечно, глубоко осмыслен. Однако тот трюк, тот ход, ко торый с потрясающей силой осуществил Лотман, а именно перенесение форма льного формалистского анализа с литературных текстов на исторических персонажей, когда он стал анализировать Радищева, декабристов, авантюри стов XIX века и многих других, как принято было раньше анализировать героев литературных произведений, у него, с одной стороны, здорово и сильно полу чилось, но, с другой стороны, это снимает данный аргумент. Все-таки Потемки н или Медокс – если называть героев, о которых Лотман писал, - это не знаки на бумаге. Это какие-то люди, которые себя как-то вели, что-то при этом думал и, что-то хотели, ставили перед собой какие-то цели. Су щественно сужая рамки, заявленные в начале, я бы сказал, что, на мой взгляд, представляется возможным не скажу заменить (и глупо было бы говорить - за менить), но дополнить лотмановскую концепцию литературного поведения к онцепцией литературного переживания, эмоциональной реакции, устроенно й в соответствии с какими-то кодифицированными стандартами и какими-то м атрицами поведения. Один пример, очень частный, почти анекдот ический, чтобы было понятнее, о чем я говорю. Он не мой и взят из работ замеч ательного американского психолога Теодора Сорбина, одного из очень нем ногих психологов, которые с той стороны работают в том же культурно-сема нтическом направлении, в котором я пытаюсь работать со стороны истории. Сорбин – если будет время, потом еще надо будет сослаться на него и его пр имеры – в данном случае описывает полицейскую хронику. Одного американ ского рабочего доставили в полицейский участок, поскольку он стукнул др угого рабочего, с ним работавшего на конвейере, по башке гаечным ключом. Е го стали спрашивать, что, собственно, случилось и зачем он это сделал. Он с казал, что тот ему сделал неприличный жест, и он совершенно потерял голов у, был вне себя от ярости, потерял самоконтроль, из него выплеснулось чувс тво, и он вынужден был стукнуть того по голове гаечным ключом, потому что б ыл вне себя. Допустим, что это правда, ничего решительно неправдоподобного в этом нет . Это настолько правдоподобно, что легко можно допустить, что это правда. Э тот всплеск эмоциональной реакции, по-русски это точнее всего определит ь как ярость, моментальный, совершенно спонтанный – и полсекунды не про шло между провокацией и действием, уже пропущенным через эмоциональную сеть, и оскорблен был лично этот человек, совершивший преступление. Вмес те с тем, какая мощнейшая толща культурных представлений полностью дете рминирует этот эмоциональный ряд. С одной стороны, сделанный потерпевши м жест надо было идентифицировать как неприличный. Надо знать, что это не приличный жест, надо было суметь его прочитать как личное оскорбление. Ч то это оскорбление, адресованное лично тебе. После этого надо было знать, что это нанесенное тебе лично оскорбление смывается кровью. Следующее з нание – столь же фундаментальное – это каким образом оно смывается кро вью. В русской дворянской культуре жестикуляция была бы другая: бросание перчатки, вызов на дуэль и так далее. Здесь есть собственная жестикуляци онная стратегия смывания кровью – хватаешь гаечный ключ и бьешь им по б ашке – более, может быть, брутальная и шокирующая, чем вызов на дуэль, но н ичуть не менее культурно сложная и рефлективная. В данном случае мы видим в зерне невероятный конфликт между чрезвычайно й примитивностью самой эмоции и огромной культурной сложностью, за ней с тоящей и реализующейся в одну секунду. В некоторой степени, если процити ровать еще одного великого русского поэта, можно сказать, что здесь дейс твует формула Пастернака “чем случайней, тем верней”. Он говорил это про поэтическое творчество. То есть чем более спонтанной, неконтролируемой, абсурдной, выплескивающейся сходу представляется та или иная эмоциона льная реакция, тем глубже толща культурных представлений, из которых она выросла и которые в ней реализованы. Так, еще одно вступление. Это вопрос эмоции, испытываемой человеком, и ее я зыкового оформления. Совершенно понятно, что мы об эмоциях судим отчасти по жестам, но, в основном, по словам: человек говорит о том, что он чувствует , он как-то это называет. Он говорит: я был вне себя, я был в ярости, я испугалс я. Называет свои чувства: ревность, любовь, страх, отчаяние, надежда. Есть к акие-то слова, с помощью которых все это определяется. Будучи довольно да леко, я читал в Интернете лекцию, прочитанную здесь Виталием Найшулем, ко торый с присущим ему блеском доказывал, что вообще все определяется слов ами. Общественное устройство определяется словесной тканью, если мы под берем правильные слова, то общество немедленно встанет на ноги, и все утр ясется, и вся проблема, что мы не знаем, как назвать те или иные социальные феномены, и из-за этого блуждаем в потемках. Это, вообще говоря, распростра ненная теория, восходящая к известной лингвистической гипотезе Сепира- Уорфа. Я не буду пересказывать, в чем она состоит – кто знает, тот знает, кт о не знает, тот узнает. В современной лингвистике очень активно, в том числ е с огромной опорой именно на язык эмоциональной рефлексии, об этом пише т польско-австралийский лингвист Анна Вежбицка, работы которой тоже был и недавно переведены на русский язык. Она очень убедительно в рамках сво ей аргументации строит конструкцию, где она разделяет концепцию о культ урной природе эмоциональных реакций. Читая Вежбицку, ясно: она думает, чт о это верно на 100%, но не решается сказать, поэтому делает мелкие оговорки, д опускает существование иных факторов, которые не оговаривает, но в основ ном определяет эмоцию родным языком данного человека. Набор эмоций запи сан в языковой матрице. Слово “тоска” нельзя перевести на английский язы к, слово envy не имеет точного перевода по-русски, как и слово Angst, и т.д. И эмоцион альные матрицы навязаны человеку языком, и он их переживает с точки свое го зрения языка. Очень красиво. Работы Вежбицкой, посвященные доказатель ству этого тезиса, изысканны до необыкновенности и очень эффектны. Сразу и со всей определенностью должен сказать, что ничто в моих исследо ваниях эту точку зрения не подтверждает. Я не вижу никаких подтверждений этой позиции. Конечно, язык со счетов нельзя сбрасывать, это фактор важны й, но, по моему ощущению, далеко не решающий. Прежде всего, надо отдать долж ное тому месту, где мы с вами находимся, и твердо сказать, что бывают случа и билингвизма. Билингвы бывают, что бы ни говорили. Мы здесь сидим и точно это знаем. Соответственно, возникает вопрос, как они чувствуют. С точки зр ения теории Вежбицкой или Уорфа-Вежбицкой, на этот вопрос вообще нет отв ета. Вежбицка не настолько наивна, чтобы не понимать, что такой вопрос мож ет быть задан, она всегда отвечает, что какой-то язык у человека все-таки р одной. Так он вроде ловко говорит на двух, на трех, на скольких хочешь язык ах, но какой-то их них у него родной. Это не так, люди-билингвы думают на разн ых языках в разные моменты жизни, как хорошо известно. Но билингв все-таки в нашей действительности ограниченное количество. Второе, еще более важное – скорость изменения языка. Вежбицка допускает изменения, она говорит, что появляются новые слова и т.д., они возникают и о пределяют новые возникающие чувства. Но скорость изменения языка, конеч но, ничтожно мала. Язык меняется медленно, это тоже все знают, гораздо медл еннее сравнительно со скоростью изменения эмоциональных матриц, меняю щихся несравнимо быстрее. Не говоря уже о том – и это знает точно каждый ч еловек, просто про себя он это знает, – что хотя его родной язык, на которо м он говорит в течение жизни, остается более или менее одним и тем же, его с пособность, способ чувствовать, ассортимент чувств и т.д. меняются. Не говоря уже о том, что в одном языковом сообществе существуют разные со циальные группы. Если мы возьмем близкий для меня по профессиональным об стоятельствам XVIII век, то увидим, что все европейское дворянство говорит п о-французски, но родные языки у всех, тем не менее, разные. Их способы эмоци онального переживания тех или иных явлений несравнимо ближе друг к друг у, чем у них и у представителей других социальных групп того же общества. Э то замечательно показал Пушкин. Вообще говоря, стоило бы прочитать когда -нибудь лекцию на тему “Пушкин как культурный антрополог”, он замечатель но, хорошо чувствовал все эти вещи. И, цитируя “Евгения Онегина”, мы все эт о можем гораздо лучше сказать, чем я пытаюсь сделать это сегодня. Что еще я бы хотел сказать? В своих целях, совершенно эвристических, я поро й ссылаюсь на работы голландских психологов Николаса Фрида и Бахимос Кв ита (я транслитерирую с голландского, как умею, потому что не знаю этого яз ыка; если кто-нибудь знает, то я прошу совета, не сделал ли я ошибки в трансл итерации) и пользуюсь их схемой структуры эмоции. Я пользуюсь ей не потом у, что другой нет – их десятки, и не потому, что я знаю, что она лучше других – на это суждение, как я говорил, мне квалификации не хватает, а просто по тому, что она мне больше подходит. Я бы с удовольствием вам ее нарисовал ил и показал, но поскольку нет ни экрана, ни доски, то мне придется махать рук ами. Но схема простая, поэтому вообразить ее себе аудитории будет нетруд но. Как они описывают структуру эмоций? Вот произошло событие. Первое, что должен проделать человек, реагируя на это событие, – это то, что они называют эмоциональной кодировкой. То есть ты понимаешь, что это такое: это опасность, оскорбление, радость и т.д. Ты до лжен осуществить эмоциональную кодировку этого явления. Следующим эта пом является оценка. После того, как ты понял, что это (“понял” – неправил ьное слово, лучше – прочувствовал), ты эмоционально оцениваешь это, хоро шо это для тебя или плохо, как это к тебе относится и т.д. Дальше вилочка от о ценки разветвляется на две стороны, и возникает то, что называют физиоло гической реакцией – человек краснеет, бледнеет, обращается в бегство, п отеет, у него встают волосы дыбом, закатываются глаза, он падает в обморок . А также то, что называют готовностью к действию. Ты бежишь, нападаешь, вык идываешь руки вверх, кричишь, свистишь, бросаешься целоваться – все что угодно. Это вертикальная колонка. Но есть две горизонтальных. Все эти явления – и эмоциональное кодирование , и оценка, и готовность к действию с физиологической реакцией – определ яются двумя факторами, как бы находящимися сбоку. Один из этих факторов н азывается английским словом concern – это (пас в сторону Вежбицкой) слово, кот орое невозможно перевести на русский язык. Я перевел это словосочетание м “личная вовлеченность”. Кто знает вариант лучше, может мне предложить, опять же буду благодарен. То есть то, насколько это событие относится к те бе. Или это абстрактное что-то, или ты непосредственно эмоционально связ ан с происходящим. Это определяет, естественно, все стадии реакции. Это с о дной стороны. С другой стороны находится то, что они на зывают “регулятивные механизмы” – те структуры и механизмы, которые оп ределяют, как именно ты должен это эмоционально закодировать, оценить и какие действия потом ты должен осуществлять. Вот этими регулятивными ме ханизмами в культуре, на мой взгляд, выступают тексты. Почему история эмо ций может стать гуманитарной дисциплиной, изучаемой всем циклом истори ческих дисциплин и, прежде всего, историей и семиотикой культуры? Потому что эти регулятивные механизмы заключены в текстах. Здесь возникает сле дующий ряд вопросов, на которых я остановлюсь, прежде чем переходить к за ключительной части. Вот какого рода эти вопросы. Вообще говоря, эмоциональная история, или ис тория эмоций, стала дисциплиной исторической науки последние 20 лет. Скаж ем, есть книжка, которая называется “Новые подходы в истории”. Она вышла в 91-м году, там об истории эмоций нет ни одного слова. Ко второму изданию книг и, вышедшему в 2001 году, Питер Берк сделал новое предисловие, где ему пришлос ь сказать, что за эти 10 лет вот это развивается, усиливается и… В зале неожиданно гаснет свет. Так. Как мы эмоционально закодируем произошедшее? Проигнорируем? Это уже готовность к действию. А до этого? Как ляпсус, да? Закодируем как обычную с лучайность, техническую накладку, соответственно, оценим это как безраз личное, concern наш невелик, и мы проигнорируем это событие. Поехали дальше. Эмо ционально реагировать не будем. Так вот, фундаментальную роль в подходах к истории эмоций сыграла работа Питера Стирнза, который предложил понятие эмоционологии – нормативно й системы эмоциональных представлений, существующих в культуре, с котор ой индивидуальное эмоциональное поведение так или иначе соотносится. Ч еловек живет в рамках этой эмоционологической системы – норм, принципо в и т.д. К этой чрезвычайно продуктивной и интересной идее – эмоционолог ический кодекс очень интересно изучать – нужно все-таки выдвинуть ряд в опросов, потому что неясны механизмы трансляций, непонятно, насколько в этих кодексах написано то, что люди чувствовали, непонятно это соотношен ие между предписанием и эмоцией и т.д. Хотя продуктивность этого подхода, на мой взгляд, чрезвычайно велика. Мне представляется интересным подумать о возможности изучения с этой т очки зрения индивидуальной эмоции, казуса, случая для обозначения этих к ультурных норм. В этом смысле все, что я говорил до сих пор, носит предельн о абстрактный и общий характер, но, в сущности, тот проект, о котором я гово рил в начале лекции, одновременно заточен под решение совершенно частны х задач. В предельном объеме это исследование матриц переживания русско го образованного общества конца XVIII – начала XIX века, а в более узком прелом лении – один или два конкретных случая, когда я, вооружившись всей своей теорией, хочу просто встать за плечами у людей, живших 200 лет тому назад, и п осмотреть на то, что они чувствовали. В зале неожиданно включаются софиты. Да, да, прожекторы включились. Я закончу двумя примерами. Один из моей исследовательской практики, а др угой из клинической практики того самого Теодора Сорбина, о котором я го ворил. Я приведу этот пример, поскольку восхищающий меня Сорбин – я очен ь высоко ставлю его работы – по-моему, совершенно неправильно проинтерп ретировал свой собственный пример. Пример первый. В 1938 году в Париже в сборнике “Временник общества друзей ру сской книги” была опубликована статья эмигрантского писателя Михаила Андреевича Осоргина. Это была статья о рукописи, манускрипте, купленном им на парижской толкучке в эмигрантской семье и содержавшем письма жене с коронации Павла I (соответственно, письма легко датируются 1797 годом – мы знаем, когда Павел I короновался) некоего высокопоставленного русского д ворянина и чиновника высокого ранга. Осоргин не опубликовал письма, но о н привел первую и последнюю даты, в которые письма укладывались. Он сказа л, сколько их было. Он привел из них большое количество цитат – я сейчас н е помню точно, то ли шесть, то ли семь. И что самое важное – он дал два факси мильных фотографических изображения страниц из письма. Вся совокупнос ть этих обстоятельств позволяет совершенно уверенно сказать, что он сам сделал атрибуцию этого документа. Атрибуция Осоргина правильная. Он атр ибутировал этот документ Михаилу Никитичу Муравьеву – поэту, довольно известному писателю, учителю русского языка и словесности великих княз ей Александра и Константина, одному, как принято считать в литературной науке, из ранних русских сентименталистов и пр., отцу декабристов Никиты и Александра Муравьевых. Я много работал с рукописями Муравьева. Атрибуция Осоргина не вызывает н икаких сомнений – это почерк Муравьева. То, что видно на фотографиях, это , несомненно, почерк Муравьева. Рукопись исчезла, когда Осоргин был арест ован Гестапо после немецкой оккупации Парижа, никаких сведений о ее даль нейшей судьбе нет. Я спрашивал покойную Татьяну Александровну Бакунину- Осоргину, вдову Осоргина, не знает ли она что-нибудь о судьбе рукописи. Она не знала ничего. Кажется, слабо помнила о ее существовании, хотя сама была выдающимся исследователем русской культуры именно того периода. Ряд лет тому назад, когда я работал в муравьевском архиве в Москве, в тогда шнем ЦГАОРе, ныне ГАРФе, мне была выдана тетрадка, в которой я обнаружил пи сьма Муравьева к жене. Я решил, что это та самая рукопись, опубликованная О соргиным, которая по случайности попала в московский архив. Примерно рек онструировать путь, как это могло произойти, вообще говоря, не составляе т труда. Я с большим интересом стал смотреть письма, и через десять минут я обнаружил, что это решительно не то. Во-первых, письма Муравьева, которые лежали передо мной, были написаны по-французски, в то время как осоргинск ие письма, что было явно по факсимиле, были написаны по-русски. Во-вторых, д аты те же, адресаты те же, предположить, что это разные части одного письма , невозможно, потому что почта отправлялась из Петербурга в Москву два ра за в неделю, и Муравьев не пропустил ни одного дня, он был исключительно ис правный корреспондент. Каждый почтовый день, два раза в неделю, он писал. Б олее того, в осоргинском тексте есть указание на то же самое. Есть указани е на то, что письма отправляются в каждый почтовый день в то же самое время . То есть мы сталкиваемся с какой-то совершенно феноменальной и абсурдной ситуацией. Один и тот же человек одному и тому же адресату пишет два набор а писем, в одни и те же дни. Одни по-французски, другие по-русски. Эту в высше й степени нетривиальную ситуацию надо было как-то истолковать. То, что пр едлагаю я, это реконструкция, это то, что я думаю. У меня нет неоспоримых ис торических, фактических доводов в ее пользу, но я более или менее в ней уве рен. Мое предположение состоит в том, что то, что лежит в ГАРФе, и то, что я чи тал, это настоящие письма Муравьева, отправлявшиеся жене по почте и кото рые она по почте исправно получала. То, что было опубликовано и оказалось в руках Осоргина, это эпистолярный роман, написанный Муравьевым по следа м своего путешествия по возвращении в Москву для воспитания собственны х детей. Эта моя фантазия не вовсе основана на воздухе, прецеденты есть, Му равьев писал такие эпистолярные романы в подлинных письмах для воспита ния великих князей. Писал их и публиковал ограниченными тиражами для рас пространения в узком кругу своих учеников. Какова суть этого романа? Как говорил Зощенко, “что хотел сказать автор этим художественным произвед ением?” История следующая, реальная история. Зачем Муравьев едет из Петербурга в Москву в 1797-м году на коронацию Павла? Русские императоры короновались в М оскве, это известно. Весь двор, все-все-все приезжают. Это очень большое со бытие, пропустить нельзя. Муравьев в отставке. Воспитание великих князей кончилось. То есть он в отставке как воспитатель, а так он находится на сл ужбе, у него есть чин и ранг. Но пропустить коронацию нельзя, прежде всего потому, что коронация – это момент раздачи невероятного количества при вилегий. Раздаются крепостные, раздаются чины, раздаются денежные подар ки, бриллианты, деревни, бог знает что. Феноменальная раздача слонов неве роятного масштаба, которая никогда не повторится до воцарения следующе го императора. Надо быть. Потому что нет человека – нет проблемы, значит, ничего не получишь. Но быть мало. Надо еще как-то попасть в указ. И надо как-т о суетиться. Известно, какие люди имеют влияние, известно более или менее, кто должен составлять этот указ, плюс-минус известно, кто может выйти на э того человека – вся механика понятна. Соответственно, надо куда-то ходи ть, кого-то просить. И в от Муравьев описывает жене свои петербургские будни: где он был, с кем раз говаривал, кого попросил и т.д. Он должен отчитываться. Его жена отправила , чтобы он чего-нибудь привез. Он должен как-то ей показать, что не теряет вр емени зря, что серьезно относится к своей задаче упрочения материальног о уровня семьи и ее достатка. И он отчитывается довольно аккуратно. Но ест ь и второй план, все время конфликтующий в этих письмах. Он еще и сентимент альный писатель-руссоист, который оставил свою семью, беременную жену и маленьких детей, чтобы гнаться за какими-то суетными чинами, богатством и т.д. Это ужасно. Поэтому параллельно с тем, что он страшно боится, что жена заподозрит, что он неглижирует хождением по большим людям, он все время п ишет ей, что все это ерунда, которой он не придает ни малейшего значения, п оскольку важно для него только то, что дома он оставил семью, и вообще он н е понимает, что он, в сущности, здесь делает, когда все главное у него в жизн и – это дом, семья, семейные ценности и т.д. Каждое письмо содержит этот ко нфликтный месседж, идущий буквально через фразу. Дальше настает кульминационный день, Па вла коронуют, указ оглашается, Муравьев получает абсолютный шиш – ничег о, ноль. Он полностью обойден, в терминологии того времени. Зная историю, р етроспективно можно сказать, что это абсолютно неудивительно. Павел ужа сно не любил всех, связанных со своей матушкой. Да еще у него Екатерина отн яла детей, чтобы самой их воспитывать, и награждать их воспитателя он сов ершенно не хотел. Все довольно предсказуемо. Но факт остается фактом. Все было абсолютно напрасно и описывается известной русской поговоркой “з а семь верст киселя хлебать”. Надо ехать домой, надо собраться, завершить дела и ехать домой с этим нулем. Конфликт кончился, он разрешен. Последние письма полны уверений, что все это полнейшая ерунда, что он и не жалеет, чт о он даже не может представить себе и помыслить, что любящая его жена буде т об этом жалеть. Семейные ценности, руссоистская сентиментальная культ ура полностью и окончательно торжествует над корпоративной этикой, жаж дой чинов и пр. Судя по осоргинским цитатам, примерно таким и был смысл того романа, как в едут себя любящие родители в разлуке, что они чувствуют. Нормы, нормативы того, как они должны чувствовать. Все бы хорошо, однако, к сожалению, для этой довольно прозрачной картины в архиве Муравьева есть еще его письма к начальству. Письма, написанные ср азу по возвращении из Москвы в Петербург. Письма эти невозможно читать б ез слез. Михаил Никитич пишет, что, прослужив столько лет на службе госуда рыне и на службе своему Отечеству, беспорочно, без единого нарушения он н е может пережить нанесенного ему смертельного оскорбления. Что это лиша ет всю его жизнь смысла. Что дело, так сказать, не в каких-то пожалованиях, н о низшие его произведены, пожалованы и т.д., а он служил, и никакого смысла, н икакой жизни, никакой перспективы в этой страшной ситуации для него боль ше нет. Возникает естественный вопрос: что из этого настоящие чувства ав тора? Мой ответ таков: я абсолютно уверен, что и то, и другое. Он абсолютно искрен ен и там, и там. Он просто человек, еще живущий в двух разных и несогласован ных эмоциональных мирах, в котором регулирующие механизмы конфликтуют друг с другом. Да, с одной стороны эмоциональный кодекс служащего дворян ина, которого обошли. Вся его жизнь – служба. Если он обойден, смысла жизн и нет. С другой стороны, нарождающийся эмоциональный кодекс новых семейн ых ценностей диктует совершенно другую интерпретацию, и эта погоня за чи нами оказывается презренной суетной деятельностью, только отвлекающей от настоящего. Оба этих эмоциональных комплекса проживаются с невероят ной искренностью и силой. Пример второй и последний. Как я сказал, это случай из клинической практи ки Теодора Сорбина, который он приводит в своих работах. У него был пациен т – аспирант кафедры английской литературы одного из американских уни верситетов. Дело происходит в начале 50-х годов. Молодой человек пишет дисс ертацию о Хемингуэе, и он безумно помешан на Хемингуэе. Он "хемингуэеман", а Хемингуэй жив и пишет в это время. И молодой человек страшно переживает, до такой степени, что он вынужден ходить и просить психологической помощ и у профессора, что он не ведет той жизни, которую ведут герои Хемингуэя. О н пишет какую-то вонючую диссертацию, сидит в кампусе и занимается литер атурой, а настоящие люди где-то в Африке, там войны, стрельба, крутые мужчи ны, и у него от этого полная фрустрация. С одной стороны, никаких шансов пр имирить собственную жизнь с тем, что описано в книжках, которые он любит и которые он явно примеряет к себе. С другой стороны, отказаться от того воп лощенного в хемингуэевской прозе идеала он не может. Наконец выходит повесть Хемингуэя “Недолгое счастье Фрэнсиса Макомбер а” – так она называлась в русском переводе, может быть, кто-то ее читал. Та м описана история, как такой недотепа, нью-йоркский бизнесмен, ничтожный, жалкий, городской, лишенный какой-то настоящей мужской природы, попадает на сафари. Он ничего не может, боится, трясется, у него дрожат руки, происхо дит какой-то кошмар. И, в конечном счете, он видит, как ему изменяет жена с пр оводником-охотником, который "настоящий мужчина". И на следующий день с ни м происходит настоящее преображение. Он убивает кучу зверей, он рискует жизнью, чувствует невероятную эйфорию, он в восторге, на коне, он счастлив . И, в конце концов, это счастье Фрэнсиса Макомбера оказывается недолгим, п оскольку его убивает собственная жена – по-видимому, пишет Сорбин, целя сь в бизона, который должен его убить. Бизон вот-вот должен убить этого Фрэ нсиса, она стреляет и… Надо предположить, что Сорбин знает хемингуэевскую повесть в пересказе своего пациента. Дальше происходят следующие в высшей степени драматич еские события. Молодой человек понимает, что даже для таких неудачников- гуманитариев, как он, не все потеряно. Он записывается добровольцем в арм ию, отправляется на Корейскую войну, успевает написать оттуда три или че тыре письма о том, как ему хорошо и что он, наконец, себя нашел, и через месяц с небольшим гибнет на дежурстве. Конец истории. Что я бы хотел заметить по этому поводу? Я, вообще говоря, противник теории о том, что бывают правильные интерпретации художественных произведени й, а бывают неправильные. Каждый интерпретирует, как хочет и может. И все-т аки, преодолевая стыд и отвращение, я скажу, что эта интерпретация неправ ильная. Ни в какого бизона жена Фрэнсиса Макомбера не целилась, она целил ась в собственного мужа. Это совершенно ясно из текста Хемингуэя. Во-перв ых, потому что в этот момент он ей стал еще более невыносим и отвратителен , чем был в качестве размазни. Во-вторых, отчасти потому, что она боится за т о, что, перейдя в это качество (он богатый, а она – нет), он ее оставит. И конча ется повесть ее разговором с этим охотником, с которым она изменила ему н акануне. Она устраивает истерику, дает ей понять, что понимает, что произо шло, но ничего об этом никому не скажет. Интересность этой истории состоит в том, что несчастный молодой человек пошел явно не по адресу. Если бы вместо психоаналитика он нашел хорошего научного руководителя, он имел бы шансы быть живым по сей день и быть проф ессором в хорошем американском университете. Список литературы Дл я подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://6-04.olo.ru/
1Архитектура и строительство
2Астрономия, авиация, космонавтика
 
3Безопасность жизнедеятельности
4Биология
 
5Военная кафедра, гражданская оборона
 
6География, экономическая география
7Геология и геодезия
8Государственное регулирование и налоги
 
9Естествознание
 
10Журналистика
 
11Законодательство и право
12Адвокатура
13Административное право
14Арбитражное процессуальное право
15Банковское право
16Государство и право
17Гражданское право и процесс
18Жилищное право
19Законодательство зарубежных стран
20Земельное право
21Конституционное право
22Конституционное право зарубежных стран
23Международное право
24Муниципальное право
25Налоговое право
26Римское право
27Семейное право
28Таможенное право
29Трудовое право
30Уголовное право и процесс
31Финансовое право
32Хозяйственное право
33Экологическое право
34Юриспруденция
 
35Иностранные языки
36Информатика, информационные технологии
37Базы данных
38Компьютерные сети
39Программирование
40Искусство и культура
41Краеведение
42Культурология
43Музыка
44История
45Биографии
46Историческая личность
47Литература
 
48Маркетинг и реклама
49Математика
50Медицина и здоровье
51Менеджмент
52Антикризисное управление
53Делопроизводство и документооборот
54Логистика
 
55Педагогика
56Политология
57Правоохранительные органы
58Криминалистика и криминология
59Прочее
60Психология
61Юридическая психология
 
62Радиоэлектроника
63Религия
 
64Сельское хозяйство и землепользование
65Социология
66Страхование
 
67Технологии
68Материаловедение
69Машиностроение
70Металлургия
71Транспорт
72Туризм
 
73Физика
74Физкультура и спорт
75Философия
 
76Химия
 
77Экология, охрана природы
78Экономика и финансы
79Анализ хозяйственной деятельности
80Банковское дело и кредитование
81Биржевое дело
82Бухгалтерский учет и аудит
83История экономических учений
84Международные отношения
85Предпринимательство, бизнес, микроэкономика
86Финансы
87Ценные бумаги и фондовый рынок
88Экономика предприятия
89Экономико-математическое моделирование
90Экономическая теория

 Анекдоты - это почти как рефераты, только короткие и смешные Следующий
Пора строить ковчег и искать себе тварь.
Anekdot.ru

Узнайте стоимость курсовой, диплома, реферата на заказ.

Обратите внимание, реферат по культурологии "История эмоций", также как и все другие рефераты, курсовые, дипломные и другие работы вы можете скачать бесплатно.

Смотрите также:


Банк рефератов - РефератБанк.ру
© РефератБанк, 2002 - 2016
Рейтинг@Mail.ru