Реферат: Логика и аналогии в теории эволюции - текст реферата. Скачать бесплатно.
Банк рефератов, курсовых и дипломных работ. Много и бесплатно. # | Правила оформления работ | Добавить в избранное
 
 
   
Меню Меню Меню Меню Меню
   
Napishem.com Napishem.com Napishem.com

Реферат

Логика и аналогии в теории эволюции

Банк рефератов / Биология

Рубрики  Рубрики реферат банка

закрыть
Категория: Реферат
Язык реферата: Русский
Дата добавления:   
 
Скачать
Архив Zip, 46 kb, скачать бесплатно
Заказать
Узнать стоимость написания уникального реферата

Узнайте стоимость написания уникальной работы

Логика и аналогии в те ории эволюции Д октор биологических наук А. К. Скворцов Литература, посвящённая эволюционной теории, необозрима, и поток её не о скудевает. Это, конечно, свидетельствует и о первостепенной важности это й теории, и о её непрерывном развитии. Но вместе с тем нельзя не заметить, ч то на страницах печати из года в год обсуждаются одни и те же проблемы, или , вернее, конкурирующие варианты ответа на всё ещё не решённые теоретиче ские вопросы, в том числе и самые основные: о направленности или ненаправ ленности эволюции, её адаптивности или неадаптивности, важности или нев ажности естественного отбора, преимущественной роли дивергенции или к онвергенции, действии одной лишь микроэволюции или же наряду с ней — др угого, принципиально отличного процесса — макроэволюции и т. д… Снова в озрождаются, лишь несколько модернизируясь, те же разногласия, что сущес твовали 50 или даже 100 лет назад, т. е. теория в известном смысле как бы топчетс я на месте. Попытки математизации эволюционной теории, начало которым бы ло положено ещё в 1930-х годах работами Р. Фишера и С. Райта, захватили лишь отд ельные её частные аспекты и заметных изменений в общую ситуацию не внесл и. Мне кажется, можно значительно улучшить положение, решить ряд старых про блем и быстрее справляться с вновь возникающими проблемами, если шире ис пользовать логику и аналогии, т. е. наиболее универсальные мыслительные инструменты. Конечно, все согласятся, что логика в науке важна и необходи ма, в общей форме это банальная истина, которую незачем обсуждать. На деле же часто (и в истории эволюционной теории немало тому примеров!) очевидны е и логически необходимые заключения получают признание с великим труд ом, а явные алогизмы держатся долго и цепко. Таким образом, использование логики и аналогий в биологической теории, в частности в теории эволюции, — совсем не такое простое дело. Вполне понятно, что обнаружение и критика логических прорех в рассужден иях других авторов не страхует самого критикующего от таких прорех. Поэт ому я с благодарностью приму от читателя, и специалиста и неспециалиста, указания на недочёты или логические провалы в моих рассуждениях. Особенности биологической теории Ч асто приходится слышать: вот, существует теоретическая физика, но нельзя сказать, что существует и теоретическая биология. Отдельные теории в би ологии есть, однако теоретической биологии как особой дисциплины нет; не сформулированы основные биологические закономерности и в виде точных количественных отношений. И это, говорят, нужно расценивать как свидетел ьство незрелости биологии как науки. Вот если бы удалось предложить неск олько фундаментальных уравнений, из которых можно было бы вывести всю би ологию… Но почему, собственно, непременно должна существовать теоретическая би ология как отдельная дисциплина и почему её идеалом надо считать теорет ическую физику, а идеалом всех биологических объяснений — математичес ки формулируемые зависимости? К тому ли мы стремимся, там ли, где следует, ищем? Живая материя построена из тех же элементов, что и неживая; но пока мы изуч аем то общее, что присуще живой и неживой материи, мы остаёмся в рамках физ ики и химии. Биологию же интересует то, что отличает живое от неживого. Не должна ли поэтому теоретическая биология как раз отличаться от теорети ческой физики, и не будет ли биологическая теория тем более биологичной, чем меньше она похожа на теорию физическую? В самом деле, для физических теорий идеалом является неограниченная воз можность точных количественно выраженных предсказаний; в этих теориях время (если не отсутствует вовсе) рассматривается как координата, равноц енная пространственным. В биологии же ситуация иная. Биология имеет дело с процессами самооргани зации, саморегуляции и самовоспроизведения открытых систем, с взаимоде йствием этих систем как „по горизонтали“ (т. е. с системами того же или бли зкого уровня организации), так и „по вертикали“ (с учётом соподчинения эт их уровней). Системы эти преемственны, они получают от своих предшествен ников и передают потомкам не только вещество, но и — что ещё важнее — инф ормацию. При этом жизнедеятельность каждой системы отнюдь не единообра зна на протяжении её существования и не предопределена целиком изначал ьно: ей постоянно приходится выбирать тот или иной вид дальнейшей деятел ьности (поведения). Выбор определяется в основном внутренним состоянием системы в данный момент и поступающими извне сигналами, но вместе с тем п очти всегда какую-то роль играет и случайность; диапазон такого выбора, е стественно, ограничен возможностями системы. В свою очередь, всякий одна жды сделанный выбор оставляет тот или иной след в системе, тем самым влия я на последующие выборы. Значит, требования полного детерминизма и полно й точности предсказаний к биологии совершенно неприложимы 1 . Время в био логических процессах однонаправленно, необратимо и неповторимо, т. е. дл я биологии координата времени не только абсолютно необходима, но и принц ипиально неравнозначна координатам пространства. Таким образом, историзм — фундаментальная особенность живых систем. От сюда существенная необходимость не только синхронической (сиюминутной ), но и диахронической (исторической) их характеристики 2 . Поэтому, вероятно, не только „пока еще“, а и в принципе наиболее общие и фу ндаментальные биологические теории могут быть сформулированы не в абс трактной математической форме, а только в форме дискурсивной, в виде сод ержательных логически непротиворечивых высказываний. Это, конечно, не и сключает возможности придания некоторым теоретическим положениям био логии характера аксиом, из которых как следствия могут быть выведены дру гие положения 3 . Не исключает это и целесообразности использования мате матических методов в биологических исследованиях, а также широкого сот рудничества биологии с физикой; напротив, надлежащее понимание специфи ки каждой науки только содействует прочности и продуктивности такого с отрудничества. Биологические объекты обладают колоссальным качественным разнообраз ием. Его масштабы уже на уровне видов потрясают: например, по современным оценкам, на Земле около 300 тыс. видов цветковых растений и около 2 млн. видов насекомых. Ещё больше разнообразие индивидуальных организмов: ведь при нормальном половом размножении каждый индивид генетически чем-то отли чается от любого другого. Пока изучение живых объектов шло на уровне вид ов и организмов, можно было надеяться, что на более глубоком, молекулярно м уровне качественное разнообразие удастся свести к единым количестве нным закономерностям. Но молекулярная биология этих надежд не оправдал а. Не обнаружилось и намёков на какую-либо единую закономерность, из кото рой бы вытекало, что при синтезе белка такая-то аминокислота должна коди роваться именно таким-то набором нуклеотидов, или что в таком-то белке по следовательность аминокислот должна быть именно такой, или что именно т акой-то, а не другой белок должен осуществлять определённую функцию и т. д. Качественное разнообразие биологических объектов определяет наличие в биологии множества частных теорий, не сводимых в единую общую теорию. Т аковы, например, теории одной из фундаментальных биологических дисципл ин — систематики. Так, утверждение, что берёзы, широко распространённые в лесах нашей Европейской части, Кавказа и Сибири, представляют собой дв а самостоятельных вида, берёзу бородавчатую и берёзу пушистую,— это час тная теория, объясняющая те сходства и различия (в морфологии, цитологии, химии, генетике, экологии, распространении), которые мы наблюдаем, сравни вая отдельные экземпляры берёз. При построении такой теории используют ся некоторые общие понятия или метатеории (в частности, понятие вида), тем не менее непосредственно вывести эту конкретную частную теорию из како й-либо общей нельзя; нельзя её и ни к какой общей целиком свести. Другой вы вод систематики растений — что берёза и ольха представляют собой разны е роды одного семейства — относится уже к иной частной теории, которая т ак же не сводима ни к какой более общей, а вместе с тем и совершенно незави сима от предыдущей теории, несмотря на то что и в той, и в другой фигурирую т берёзы. Как же быть с оценками „зрелости“ или „незрелости“ биологии по степени с ходства её теоретического багажа с теориями физическими или по степени сведения её к количественным закономерностям? Думается, критерии эти вы двигаются без должных оснований. В этом можно убедиться на простом рассу ждении. Если имеются некоторые общие критерии зрелости науки, они, очеви дно, должны быть равно приложимы ко всем наукам, в том числе и к математике . А как по степени математизации определить зрелость самой математики? С читать ли её зрелой наукой уже с того момента, когда наш далекий предок су мел констатировать, что 1 + 1 = 2? К тому же, то, что кажется зрелым сегодня, завтр а может оказаться ещё незрелым. Короче говоря, постановка вопроса о зрел ости и выдвижение её как цели, к которой должна стремиться биология, выгл ядит весьма сомнительно. Ориентироваться же нужно на действительно существующие и общие всем на укам цель, методы и критерии. Цель — глубже познать явления реального ми ра (однако сколько бы наука ни „зрела“, цель эта всё равно остаётся вперед и). Критерии научности: непротиворечивость утверждений и их проверяемос ть 4 . Методы: наблюдение, моделирование, логика и интуиция. Из названных методов наблюдение, пожалуй, в особых пояснениях не нуждает ся; относительно прочих необходимы некоторые комментарии. Логика и интуиция — это антиподы и вместе с тем доп олняющие друг друга союзники. Диалектика взаимоотношений логики и инту иции давно интересует философов 5 . Кратко, но удачно выразил суть дела изв естный математик А. Пуанкаре: „Логика и интуиция играют каждая свою необ ходимую роль. Обе они неизбежны. Логика, которая одна может дать достовер ность, есть орудие доказательства; интуиция есть орудие изобретательно сти“ 6 . Х отя Пуанкаре имел в виду прежде всего математику, его слова приложимы и к другим наукам. При этом может статься, что интуитивно некоторое утвержде ние сформулировано (т. е. выдвинута гипотеза), но строгое логическое доказ ательство ещё не найдено (в частности, и в математике некоторые интуитив но предложенные теоремы десятилетиями дожидались своего доказательст ва). Бывает и иначе: логическую связь между некоторыми утверждениями уст ановить вовсе не трудно, но тем не менее она долгое время остаётся скрыто й: не хватает интуиции, чтобы определить, где следует хорошенько копнуть лопатой логики. Возможен и третий вариант: в достаточно, казалось бы, дета льно разработанных и принятых большинством учёных теоретических постр оениях могут существовать значительные логические прорехи, неувязки, н о их долгое время не обнаруживают. Читатель, вероятно, заметил, что в перечи слении научных методов не упомянуты эксперимент или использование мат ематического аппарата. Дело в том, что и эксперимент, и установление мате матических зависимостей — это лишь частные случаи моделирования. В общ ем виде моделирование можно определить как сопоставление изучаемого я вления (объекта, процесса, закономерности) с моделью — другим явлением, к оторое мы считаем понятным; тем самым мы приближаемся к пониманию изучае мого явления. Словесное описание в точных терминах — тоже частный случа й моделирования, как и графическая схема, чертёж, механическая или компь ютерная модель. Для данной задачи может быть создана специальная модель , но в качестве модели могут быть использованы и объекты, уже существовав шие до постановки этой задачи и независимо от неё. Эффективность модели определяется не столько материалом, из которого она построена, или её пр оисхождением, сколько тем, в какой мере соотношение компонентов и зависи мостей в ней аналогично соотношениям в изучаемом явлении. Сейчас у биологов особенно престижны математические модели, как имеющи е строгую форму и более приспособленные выдавать количественно выраже нные предсказания. Но вместе с тем математические модели имеют и недоста ток: они строятся на основе некоторых исходных посылок, как правило, силь но упрощающих реальную ситуацию, а абстрактный характер модели подчас з атрудняет суждение о её соответствии изучаемому явлению. Ещё выдающийс я физик XIX в. Дж. Максвелл отмечал, что, прибегая к математическим выражения м, „мы совершенно теряем из виду объясняемые явления и потому не можем пр ийти к более широкому представлению об их внутренней связи“ 7 . Модель не а бстрактная, а имеющая реальное содержание, выглядит не столь строго (осо бенно в количественном отношении), но зато может оказаться более наглядн ой и адекватной изучаемому явлению. Интересным и эффективным вариантом моделирования может служить провед ение аналогий между явлениями и процессами, принадлежащими к далёким др уг от друга областям как самого реального мира, так и изучающих его наук. Уже К. Линней в XVIII в. использовал аналогию для пояснения принципов система тики: он сравнивал разделы естественной системы с территориями на геогр афической карте. Эта простая, как бы даже наивная аналогия удачно отража ет, во-первых, реальную естественную целостность систематических едини ц; во-вторых — разнообразие их величин, границ и внутреннего содержания; в-третьих — разную степень близости одних к другим; наконец, она позволя ет рассматривать названия таксономических единиц не как имена нарицат ельные, а как имена собственные — подобно географическим названиям, что , конечно, совершенно правильно, хотя до сих пор не вполне осознано. Если бы в последующем систематики не забыли эту линнеевскую аналогию, их современные теоретические представления во многом выиграли бы; систем атика не была бы столь приверженной к формализму и схоластике, усиленно привносимым в неё позитивистски настроенными авторами — „номиналиста ми“, по терминологии Э. Майра 8 . Известно, что на ход мыслей Дарвина при создании теории эволюции повлиял и две аналогии: практика селекционеров и „теория народонаселения“ Маль туса. При этом не имело значения, справедлива ли теория Мальтуса в той обл асти, для которой она была предложена: главный интерес для Дарвина предс тавляла лишь её логическая схема. В свою очередь, дарвиновская теория эв олюции использовалась и продолжает использоваться многими авторами в качестве модели-аналога для объяснения ряда других процессов развития: языков, культуры, науки и т. д. И хотя аналогии широко применяются в физике, а с общих философско-методо логических позиций правомерность их использования достаточно серьёзн о обоснована, сравнение далёких друг от друга объектов и процессов часто воспринимается как нечто не вполне научное. Вспомним, какое сопротивлен ие встретила кибернетика, которая строилась на аналогиях между весьма о тдалёнными областями. Да и любой автор статьи, представляемой в „серьёзн ый“ естественнонаучный журнал, немедленно ощутит такое же сопротивлен ие, если он осмелится в научной статье проводить аналогии, например с жит ейской практикой, или цитировать ненаучную литературу: редактор это всё „зарубит“, и тут уж не то что К. Пруткову или И. Крылову, но и самому А. Пушкин у пощады не будет 9 . Несколько лет назад я, стараясь пояснить, что цель биол огической систематики — построение системы, а не классификации и что кл ассификация и система понятия совершенно различные, приводил в качеств е аналогии тот очевидный факт, что систему учреждений Академии наук нель зя назвать классификацией этих учреждений, так же как план города нельзя назвать классификацией улиц и домов. Редактор усомнился, допустимы ли т акие аналогии в строгом научном контексте. Мне удалось убедить редактор а их не исключать, однако в научности этих аналогий мне, кажется, убедить е го не удалось. Уточнение важнейших понятий П ричиной многих разногласий и недоразумений в эволюционной теории было то, что в одни и те же термины и понятия разные исследователи вкладывали р азный смысл. Во избежание таких недоразумений уточним основные понятия, которыми придётся далее оперировать. Эволюция — последовательное, поступательное изменение во времени. При этом обычно подразумевается, что в наблюдаемом изменении можно обнаруж ить некоторую упорядоченность, выявить, хотя бы ретроспективно, какую-то определённую траекторию (но речь не идёт об изменениях циклического хар актера); скорость изменений не предполагается обязательно постоянной. П онятие „эволюция“ приложимо к самым разным объектам: можно говорить об э волюции Вселенной, эволюции Солнечной системы, эволюции земной коры, об эволюции культуры и цивилизации, эволюции идей какого-либо мыслителя, эв олюции костюма; в биологии — об эволюции всей биоты Земли, видов и популя ций, органов и тканей, клеточных и внутриклеточных структур, включая и мо лекулярные. Однако когда биолог говорит просто „эволюция“, он имеет в ви ду эволюцию на популяционно-видовом или надвидовом уровне организации жизни. Она заключается в происходящем в ряду поколений изменении морфоф изиологических и экологических характеристик организмов, основанном н а соответствующем изменении заложенной в этих организмах генетической информации. Филогенез (филогения) — процесс преобразования какого-либо раздела жив ого мира в ходе эволюции за длительные периоды времени; так же называют и конкретные результаты этого процесса, представленные во всей своей неп рерывности (истории). Результаты филогенеза именуют и филогенетическим древом. Генотип — совокупность наследственной информации, полученной организ мом, или, иначе, генетическая программа организма, программа всего, на что данный организм в течение своей жизни способен. В течение жизни организм а (а также, если таковое имеется, всего его вегетативного потомства) генет ическая программа, как правило, не меняется. Изменения в ней могут наступ ить только случайные и непредусмотренные. Наряду с индивидуальным гено типом отдельного организма можно говорить о коллективном генотипе (ген офонде) популяции или вида. Фенотип — конкретное состояние организма, формирующееся в результате взаимодействия генотипа и внешних условий. В отличие от генотипа, феноти п непрерывно изменяется в течение всей жизни организма. В. Иогансен, который в начале нашего века предложил понятия генотипа и фе нотипа, обладал образцовой ясностью мысли и языка. Но с его времени биоло гия продвинулась далеко вперёд. Уже после работ Иогансена наряду с понят ием генотипа вошло в обиход понятие генома; ещё позже стало использовать ся в биологии представление об информации, возникли понятия „наследств енная информация“, „информационные молекулы“. Геном — структуры, в которых закодирована наследственная информация, н о употребление этого термина не очень чёткое: иногда им обозначают тольк о основной набор хромосом (X), иногда — гаплоидный набор (п) или даже диплои дный (2п); говорят также о геноме хлоропластов или митохондрий. Правильнее называть геномом совокупность всех структур, несущих закодированную н аследственную информацию. Очень важно ясно представлять критерий различия г енотипа и фенотипа: все структуры организма — это части фенотипа, в том ч исле и те структуры (ядро, хромосомы, ДНК и РНК), в которых записана генетич еская программа. Генотип же — это не структура, а только информация, т. е. н екоторое смысловое содержание. Точно так же в книге: бумага и шрифт несут в себе содержание, но сами содержанием книги не являются. Компьютер соде ржит в себе многообразную информацию, но сам информацией не является. Ос новываясь на некоторых формальных подходах, можно и к информации, и к раз личным вещественным структурам приложить единую меру неслучайности, и ли упорядоченности, например, выразить её в битах. Но отсюда логически не вытекает тождественность понятий „информация“ и „упорядоченность стр уктуры“ — как из того, что количество яблок и гвоздей можно измерить кил ограммами, не вытекает тождественность яблок и гвоздей. Поэтому нельзя о тождествлять процесс извлечения информации, записанной на определённо м материальном носителе, с помощью определённого условного кода, с проце ссом получения информации о некотором объекте в результате исследован ия его структуры. О тождествляя информацию со структурой, биолог заходит в тупик или приход ит к постановке псевдопроблем. Например, неоднократно поднимался вопро с: в чём содержится больше информации — в курице или яйце? Несомненно, на основании изучения структур взрослой курицы можно написать гораздо бо лее объёмистый трактат, нежели по результатам изучения структур её яйца . Но, с другой стороны, оценивая потенциальные возможности (генотип) яйца, можно сказать, что в зависимости от условий развития из него может получ иться несколько разных фенотипов, т.е. информации как будто больше в яйце. Вывод: изучение поставленного вопроса для биологии не более продуктивн о, чем изучение его классического предшественника — вопроса: что было п режде — курица или яйцо? Дарвиновская теория эволюции (дарвиниз м) — это теория, в основе которой лежит дарвиновское представление о ест ественном отборе. Со времён Дарвина биология ушла далеко вперёд, поэтому вполне закономерно, что современный дарвинизм сильно отличается от пре дставлений самого Дарвина и при обсуждении сегодняшних проблем теории цитатами из трудов Дарвина уже ничего не доказать, ни опровергнуть нельз я. В современном понимании дарвиновская теория касается только механиз ма эволюции. Механизм этот состоит из взаимодействия двух компонентов: г енотипической изменчивости (в самом широком смысле) и естественного отб ора. Изменчивость имеет ненаправленный характер и сама по себе, без отбо ра, к эволюции не приводит. Для осуществления же отбора, чтобы он не привод ил просто к сокращению численности особей, необходима достаточная инте нсивность размножения; её можно рассматривать в качестве третьего необ ходимого компонента механизма эволюции. Термин „адаптация“, а также производные от него („адаптироваться“, „адап тированный“, „адаптивный“ и т. п.) имеют точные русские эквиваленты: „прис пособление“, „приспособляться“, „приспособленный“, „приспособительны й“ и пр. Латинская приставка „ad“ и русская „при“ — одинаково требуют указ ания о приспособлении к чему идёт речь, каков функциональный смысл данно го приспособления. При этом „приспособление“ в равной мере можно понима ть как обозначение и некоторого процесса, и результата этого процесса; р езультат можно обозначать также как „приспособленность“. Реально мы ча ще всего имеем дело именно с результатами, т. е. уже с приспособленностью к чему-то. К чему же может быть приспособленность? Прежде всего, конечно, к условиям существования. Но всякое существование складывается из конкретных фун кций. Значит, говоря про клетку, ткань, орган, что они адаптированы к опред елённым условиям, мы утверждаем, что они могут успешно функционировать в этих условиях; про организм же или вид мы скажем, что их адаптация означае т способность в таких-то условиях успешно существовать. Например, лёгкие человека адаптированы к определённому газовому составу воздуха и опре делённому атмосферному давлению — т. е. в этих условиях они успешно снаб жают тело кислородом и удаляют углекислоту. А перистый ковыль адаптиров ан к определённым почвенно-климатическим условиям и к биоценозу — т. е. с пособен в этих условиях нормально существовать как вид. Никакого принципиального различия между понятиями адаптации и успешно го функционирования или существования нет. Разница в том только, что тер мины „функционирование“ или „существование“ можно употреблять без ссы лок на какие-либо условия, а говоря об адаптации такую ссылку нужно дать. В се попытки провести какое-либо принципиальное различие между адаптаци ей и функцией совершенно алогичны и произвольны. К сожалению, не избежал здесь алогизма даже такой выдающийся теоретик эволюции, как И.И. Шмальга узен 10 . Обозначив адаптацию как процесс морфофизиологической перестрой ки организма, определяемый изменением внешней среды, и справедливо отме тив, что под адаптацией понимают также и результат этого процесса, т. е. фи зиологическую и морфологическую приспособленность, он затем утверждае т, что только изменение функции есть адаптация, никакая же конкретная фу нкция (результат изменения!) адаптацией не является. Налицо не только явн ое противоречие между двумя утверждениями (адаптация есть также и резул ьтат процесса; результат процесса не есть адаптация), но и явное несоглас ие с той элементарной истиной, что в эволюции нет конца, окончательного р езультата; всякий „результат“ — лишь какая-то точка непрерывного пути. Любая адаптация — явление сложное, состоящее из системы частных адапта ций. Так, эффективность (т. е. адаптированность) дыхательной системы челов ека складывается из эффективности её основных компонентов: скелетно-мы шечного аппарата, верхних дыхательных путей, бронхиальных древ, альвеол , кровеносных сосудов лёгких. А успешная функция каждого из этих компоне нтов, в свою очередь, обусловливается эффективностью ещё более частных д еталей — вплоть до молекул. Поэтому адаптивность каждой детали любого у ровня можно рассматривать отдельно, но при этом нельзя считать, что она и формировалась, и существует самостоятельно: ведь реальными объектами е стественного отбора служат не отдельные признаки, а целые организмы; зна чит, и все адаптации возникают и имеют смысл не сами по себе, а только в сис теме целого организма. Понятие адаптации не включает в себя требований уникальности и оптимал ьности. Говоря, что такой-то организм или вид адаптированы к каким-то усло виям, мы вовсе не утверждаем, что к этим же условиям нельзя быть адаптиров анным лучше или же совсем иным способом. Одну и ту же задачу разные органи змы решают по-разному. По-разному передвигаются по поверхности земли ляг ушка, ящерица и змея; по-разному проходит опыление у растений; в толпе люде й на улице все одеты по сезону (адаптированы), но у всех одежда разная; самы е разные языки пригодны для выражения одной и той же мысли и т. д. И тем не ме нее подчас выдвигается требование, чтобы адаптация подходила к условия м существования, как ключ к замку, т. е. была бы единственно возможной и при том непременно оптимальной — требование столь же нелогичное, сколь и не биологичное. Нельзя также упускать из виду, что организм — это не только взрослый инд ивид: это весь онтогенез, начиная от зиготы. И едва ли не самая важная и отв етственная во всей жизни особи задача — без нарушений пройти ранние ста дии онтогенеза; на этих стадиях, стало быть, самое главное проявление и гл авный критерий адаптированности — устойчивость в осуществлении именн о того конкретного пути развития, который должен привести к становлению достаточно жизнеспособной взрослой особи. Если же стереотип раннего он тогенеза нарушится, то получится, как у Пушкина в „Сказке о царе Салтане“: Родила царица в ночь Не то сына, не то дочь, Не мышонка, не лягушку, А неведому зверушку. А „неведому зверушку“ вряд ли могут ожидать радужные перспективы. И, наконец, последнее замечание об адаптациях: в рамках вида далеко не все особи функционально (т. е. адаптивно) равнозначны, и существуют они не изол ированно друг от друга. Поэтому адаптированность вида — отнюдь не прост ая сумма (или средняя величина) адаптированности отдельных особей. Адапт ация вида включает в себя и определённые взаимоотношения между особями и популяциями. Для эволюции же, понятно, наиболее важна итоговая адаптир ованность вида в целом, как целостной системы надорганизменного уровня. А так как крайне разнообразны и внешние условия, с которыми могут сталки ваться организмы, и адаптивные возможности самих организмов, то в резуль тате совокупность адаптации каждого вида оказывается специфической, у никальной, отличной от общей адаптированности любого другого вида. Логика в истории эволюционной теории П очему эволюционная теория Дарвина, в противоположность теории Ламарка, появившейся на 50 лет раньше, получила поразительно быстрое и широкое при знание? Ведь она, как и теория Ламарка, не имела прямых доказательств. Дело в том, что теория Дарвина удовлетворяла логике естествоиспытателя: она объясняла малопонятные явления через более понятные, доступные, по край ней мере в принципе, эмпирической проверке. Ламарк же в качестве объясне ний выдвигал принципы отвлечённые, ещё менее эмпирически „осязаемые“ и проверяемые, чем то, что они призваны были объяснить. Дарвиновская же тео рия представлялась и достаточно внутренне логичной. Однако уже вскоре после появления теории Дарвина в ней обнаружились лог ические недоработки. Первая из них, замеченная в 1867 г. инженером Ф. Дженкино м (так называемый „кошмар Дженкина“), состояла в следующем: в дарвиновско й схеме эволюционной дивергенции (расхождения) не учитывалась возможно сть скрещивания между разошедшимися ветвями, скрещивания, которое долж но всю начавшуюся дивергенцию свести на нет. Теперь это затруднение каже тся наивным, и выход из него логически напрашивается сам собой: нужно при нять простое дополнительное условие — изоляцию, препятствующую скрещ иваниям дивергирующих популяций. Однако когда зоолог М. Вагнер в 1868 г. пред ложил теорию географического видообразования, которая, в сущности, и вво дила это необходимое условие, то и сам Вагнер, и большинство дарвинистов сочли географическое видообразование альтернативой теории Дарвина. Среди генетиков бытует и другое представление о т ом, как был нейтрализован „кошмар“. Полагают, что „кошмар Дженкина“ поте рял значение в результате работ Г. Менделя, показавших дискретность един иц наследственности, и тем самым, несостоятельность прежних представле ний о количественной непрерывности, „слитности“ наследственности. Таким образом, если появившаяся мутация в дальнейших поколениях не обнаруживается, то, по М енделю, это не значит, что она „растворилась“: она может длительно сохран яться в популяции в качестве рецессивной, а затем вновь проявиться в гом озиготном состоянии. Но нетрудно видеть, что такие рассуждения отнюдь не устраняют „кошмара Дженкина“. Ведь появление новой мутации ещё не есть эволюционная дивергенция: это лишь проявление индивидуальной изменчив ости, совершенно неопределённой в смысле адаптивного значения. Об эволю ционной же дивергенции можно говорить тогда, когда мутация закрепится е стественным отбором в какой-либо части исходной популяции, но будет отсу тствовать в других частях. А это и может произойти только при их изоляции. В противном случае новая мутация распространится по всей популяции, и „к ошмар Дженкина“ вступит в полную силу. К этому нужно ещё добавить, что нас ледственность имеет дискретную структуру только для индивидуальных ге нотипов; коллективный же генотип популяции может иметь любые частоты ал лелей и поэтому по любым меняющимся признакам может рассматриваться в р амках концепции слитной наследственности. В торой значительной логической недоработкой теории Дарвина было несоот ветствие идеи естественного отбора распространённому среди биологов XIX в. представлению о наследовании приобретённых признаков, которого прид ерживался и сам Дарвин, Ведь если модификации, т. е. особенности фенотипа, приобретённые в онтогенезе в ответ на некоторые воздействия внешней ср еды, наследуются, то этим, очевидно, можно объяснить адаптивную эволюцию и без естественного отбора. Эту логическую неувязку не распознал ни сам Дарвин, ни первые приверженцы его теории. Более того, когда А. Вейсман в ко нце XIX в. понял алогизм ситуации и выдвинул тезис о ненаследуемости приобр етённых признаков 11 , то дарвинисты ещё долгое время считали вейсманизм т еорией, противостоящей дарвинизму. Вейсман доказал ненаследуемость приоб ретённых признаков как логически, сопоставляя и анализируя известные ф акты, так и прямым экспериментом: отрубал мышам хвосты в течение 22 поколен ий подряд и не обнаружил бесхвостого потомства. Этот эксперимент Вейсма на сочли логически неубедительным: мол, изучалась наследуемость не есте ственной адаптивной модификации, а искусственного повреждения. На само м деле логически несостоятельна такая оценка эксперимента Вейсмана: во- первых, немалая часть фигурировавших в литературе примеров якобы имевш его место наследования приобретённых признаков также относилась к раз личным повреждениям 12 , во-вторых, единственным внятно сформулированным представлением о возможном механизме наследования приобретённых приз наков была гипотеза пангенезиса Ч. Дарвина (согласно которой из всех орг анов тела в половые клетки поступают некие мельчайшие „геммулы“, переда ющие потомству признаки родителей), которая совершенно разбивалась экс периментом Вейсмана. Но для опровержения тезиса о наследовании приобретённых признаков экс перимент вообще не нужен, ибо нетрудно показать, что это представление п ротиворечит повседневным фактам и поддерживается только с помощью про извольных, не выдерживающих ни фактической, ни логической проверки допу щений и оговорок, а то и просто мифов. Например, если светлокожие супруги переехали на юг, приобрели на южном с олнышке тёмный цвет кожи, и у них родился темнокожий ребёнок, то учёный, уб еждённый в наследовании приобретённых признаков, может воспринять это т факт как доказательство своей правоты. Но уже обыкновенный житейский о пыт в таком объяснении заставит усомниться. А строгая научная логика его и вовсе не примет: ведь у родителей кожа потемнела только после длительн ого воздействия солнца, и если младенец родится уже тёмным, значит, его ко жа имеет свойство, которого у родителей не было (о выщеплении рецессивны х генов тут не может идти речь, так как гены тёмной окраски доминантны). Представление о наследовании приобретённых признаков заходит в тупик и перед тем обыкновенным фактом, что потомство не наследует столь сущест венной „приобретённой“ характеристики родителей, как их возраст: возьм ём ли мы семечко от тысячелетнего дерева или от молоденького, только что вступившего в плодоношение,— в обоих случаях сеянцы будут начинать сво ё развитие от одной и той же точки. Вейсман выдвинул ещё один важный тезис: об обособленности „зародышевой плазмы“ от „сомы“. На современном языке мы бы могли сказать, что каждая жи вая система состоит из двух подсистем: несущей наследственную информац ию и управляющей развитием особи (зародышевая плазма) и осуществляющей ж изнедеятельность (сома). При этом элементы первой подсистемы — кодирующ ие структуры — не могут возникать заново или из других структур тела (со мы) либо превращаться в другие структуры: они умножаются только воспроиз водя себя путём матричной репликации. Очевидна тесная логическая связь второго тезиса Вейсмана с первым — о н евозможности наследования приобретённых признаков; из сочетания обоих тезисов следует, что наследственная информация в ходе онтогенеза особи может только копироваться или же „развёртываться“ (проявляться) на фено тип, но не может с фенотипа „свёртываться“. Фундаментальное значение положений Вейсмана не только для теории эвол юции, но и для всей биологии позволяет говорить о них как об аксиомах биол огии. При этом тезис об обособленности кодирующих структур от сомы, очев идно, в логическом порядке должен быть первым; его можно назвать аксиомо й организации живого (или первой аксиомой Вейсмана), а тезис о ненаследуе мости приобретённых признаков — аксиомой наследования (или второй акс иомой Вейсмана) 13 . Однако полное признание идеи Вейсмана получили далеко не сразу. Когда в 1950-х годах Дж. Уотсон и Ф. Крик создали представление о двойной спирали ДНК как носителе наследственной информации, многие биологи восприняли это чуть ли не как потрясение основ: господствовало убеждение, что такая рол ь должна принадлежать белку. А ведь первая аксиома Вейсмана как раз позв оляла предполагать, что: в отличие от сомы, построенной в основном из белк ов, „зародышевая плазма“ может иметь другую химическую основу. В сенсаци и, вызванной открытием Уотсона и Крика, имени Вейсмана почти и не было слы шно, а ведь двойная спираль оказалось не чем иным, как материальной конкр етизацией „зародышевой плазмы“. Недооценка значения аксиомы Вейсмана сказалась и позже. Когда в 1970-х года х открыли обратную транскрипцию (переписка информации с РНК на ДНК), анти дарвинисты не преминули заявить, что найден путь переноса информации с ф енотипа на генотип. Но, с точки зрения аксиомы Вейсмана, ясно, что и ДНК, и РН К, и процессы транскрипции находятся в рамках „зародышевой плазмы“, и то лько процессы трансляции представляют собой принципиальный переход от „зародышевой плазмы“ к соме. Однако для трансляции, как и следовало ожид ать, обратного хода открыто не было. Но вернемся к рубежу XIX-XX вв. Отказ от признания наследования приобретённы х признаков выдвинул на первый план значение неопределённой (мутационн ой) изменчивости. Однако в те времена она была ещё мало изучена; в частност и, были не ясны её причины и источники, механизмы и частота. Ещё в 1922 г. Л.С. Бер г категорически утверждал, что мутации столь редки и малочисленны, что е стественному отбору не из чего отбирать (главный аргумент Берга против д арвинизма). Вейсман понимал, что для логической завершённости дарвиновс кой теории необходимо найти источники неопределённой изменчивости, и п ытался решить этот вопрос, но безуспешно. Тогда же С.И. Коржинский и X. Де Фриз предложили теорию эволюции, объяснявш ую появление новых видов только мутациями — внезапными, непредвиденны ми и резкими изменениями наследственного багажа организмов. Естествен ному отбору отводилась лишь второстепенная роль. „Мутационизм“ и „менд елизм“, отстаивающие большое постоянство наследственных задатков, ста ли противопоставляться „устаревшему“ дарвинизму. Период такого „генет ического антидарвинизма“ 14 длился почти треть XX в. Ослеплённые „математи ческой точностью“ экспериментальных генетических данных, даже ведущие биологи не видели, что „мутационизм“ как раз и служит тем самым недостав авшим дарвиновской теории логическим звеном, которое искал Вейсман. Ещё в 1932 г. этого не видел крупнейший генетик-экспериментатор того времени Т. М орган. Увидели же не экспериментаторы, а натуралисты-энтомологи С.С. Четв ериков, а затем и Ф.Г. Добжанский 15 . С их работ начинается современная теори я эволюции (современный дарвинизм), называемая часто синтетической теор ией эволюции. Резюмируя, можно сказать, что основные этапы развития теории эволюции со стояли в обнаружении логической связи и даже логической необходимости там, где, казалось, существовали непреодолимые противоречия. Такова прим ечательная особенность истории эволюционной теории. Заслуживает внимания и ещё одна характерная особе нность этой истории. Основоположником теории был биолог широкого профи ля, истинный натуралист Ч. Дарвин. И все те, кто в дальнейшем внёс наибольш ий вклад в развитие теории (М. Вагнер, А. Вейсман, С.С. Четвертиков, Ф.Г. Добжан ский, И.И. Шмальгаузен), были биологами широкого профиля, натуралистами, си стематиками. Той же широтой знаний и интересов отличались орнитолог-нат уралист и систематик Э. Майр, зоолог и палеозоолог-систематик Дж. Г. Симпсо н, орнитолог-натуралист и генетик Н.В. Тимофеев-Ресовский, оставившие зам етный след в истории дарвинизма. И хотя со временем слово „натуралист“ с тало немодным, Ф.Г. Добжанский, например, и под конец жизни, после десятиле тий работы по генетике популяций, продолжал называть себя натуралистом. В то же время экспериментаторы и лабораторные исследователи, начиная с с амого Г. Менделя, при всей значимости полученных ими результатов, не могл и найти им должного места в теории эволюции и заметно развить её. Таким об разом, аналитический подход — нацеленность на глубину проникновения и количественную точность суждений в какой-либо одной избранной области биологии — оказался для построения эволюционной теории не столь важны м, как подход синтетический — способность к широкому охвату многообраз ия живых существ и их отношений между собой и к среде обитания. Дарвинизм и антидарвинизм Н есмотря на все успехи дарвиновской теории, всё ещё продолжают существов ать представления, что эволюция живых организмов — либо вообще имеет не дарвиновский характер, либо наряду с дарвиновской существует и недарви новская эволюция. Как заметил один из виднейших отечественных противни ков дарвинизма А.А. Любищев, „рать антидарвинистов не так мала, как думают “ 16 . Знакомясь с антидарвиновскими представлениями, всегда трудно отделать ся от впечатления, что главный их источник — эмоционально-психологичес кий, определённая настроенность ума, благодаря которой некоторые сверх ценные для данного автора идеи и представления выводятся им из-под логич еского контроля. Обратившись же к логике, нетрудно убедиться, что если эв олюция живых существ вообще возможна, она необходимо должна быть дарвин овской. Поставим два простых вопроса. Можно ли говорить о жизнеспособности (в са мом широком смысле этого понятия, включая в него и воспроизведение потом ства) организмов или целых видов безотносительно к условиям их существо вания? И может ли быть, чтобы самые разные организмы в самых разных услови ях были бы одинаково жизнеспособны? Всякий, кто хоть сколько-нибудь знак ом с живой природой, на оба вопроса ответит отрицательно. Любой организм может успешно существовать только в определённом, специфическом диапа зоне условий. Если же этот организм изменится (т. е. изменятся его структур ы и функции), неизбежно должны измениться и его отношения с окружающим ми ром. (Всё это в равной мере относится как к отдельным особям, так и к популя циям и целым видам.) А отсюда уже логически вытекает и адаптивный характе р эволюции, и неизбежность естественного отбора. В свою очередь, давление естественного отбора должно заставлять живые с ущества искать лучшие или же совсем новые способы использования ресурс ов среды, стремиться уйти от конкуренции. Но изобрести и реализовать эти лучшие или новые способы и облегчить себе конкурентную борьбу нельзя бе з приобретения новых структурно-функциональных свойств. Поэтому адапт ивная эволюция необходимо должна быть дивергентной, расходящейся. Дарвиновскую концепцию порицают или даже вовсе не признают за ней стату с научной теории на том основании, что идея естественного отбора содержи т тавтологию, рассуждение по кругу: выживаемость определяется степенью приспособленности, а мера приспособленности оценивается мерой выживае мости. Тавтология несомненна. Но тавтология отнюдь ещё не означает бессм ысленности. Ведь, например, таблица умножения — сплошная тавтология: 2 Ч2 = 4; 2Ч3 = 6 и т. д. Но таблица умножения — не бессмыслица, а выражение непреложных ист ин. Точно так же и идея естественного отбора — это всего лишь форма выраж ения (или прямое следствие) той непреложной истины, что можно выжить не в л юбых условиях, а только в определённых. Иначе говоря, идея естественного отбора сама по себе — не теория (и в этом критики правы), а прямое следстви е фундаментальной биологической аксиомы, которую можно назвать аксиом ой адаптированности, или экологической аксиомой, или аксиомой Дарвина: к аждый организм (или вид) адаптирован к определённой, специфичной для нег о, совокупности условий существования (экологической нише). Поэтому оспа ривать существование естественного отбора — всё равно, что оспаривать таблицу умножения. Таким образом, основная идея дарвиновской теории в из вестном смысле оказывается вполне математичной 17 . Но дарвиновская теория эволюции не состоит из одной только идеи естеств енного отбора. В теорию входят ещё две важные предпосылки, необходимые д ля осуществления естественного отбора: первая — непрерывное пополнен ие генотипического разнообразия популяций; вторая — интенсивность ра змножения, продуцирующая значительно больше зачатков и молодых особей, чем в том же пространстве может просуществовать взрослых. Эти предпосыл ки принимаются не априорно и не как следствия каких-либо аксиом, а как эмп ирические обобщения, доступные проверке. Работающий в природе натуралист ежедневно и ежечасно может наблюдать в се те явления, которые лежат в основе дарвиновской эволюции: специфическ ую приуроченность каждого вида живых существ к определённым условиям; и зобилие зачатков (яиц, семян, спор и т. д.) или молодого потомства, намного пр евышающее то количество взрослых особей, которое могло бы здесь же просу ществовать; внутривидовое генетическое многообразие; поглощение или к онкурентное вытеснение одних видов другими. При этом все соотношения им еют вероятностно-статистический характер. Чего-либо противоречащего д арвиновской теории натуралист не обнаружит; а если он ещё и достаточно о сведомлен в генетике, то ему уже просто трудно представить, чтобы могла с уществовать какая-то „недарвиновская“ эволюция. Но у исследователя, не искушённого или не заинтересованного в наблюдени и разнообразия природных отношений, могут, конечно, взять верх и другие с оображения. И, конечно, не случайно противники дарвинизма предпочитают р ассматривать строение организмов изолированно от условий их существов ания, т. е. рассуждать в обход аксиомы адаптированности. В этом отношении о собенно показательна большая статья Любищева „О постулатах современно го селектогенеза“ 18 . Здесь центральный постулат дарвиновской теории („с електогенеза“, по терминологии Любищева) — тезис о специфичности и огра ниченности диапазона условий, в которых может успешно существовать кон кретный организм или вид (т. е. „аксиома адаптированности“) — не формулир уется даже приблизительно; как и в большинстве других работ Любищева, из ложение распадается на обилие подсобных и даже побочных тем и подтем. Не вдаваясь в разбор их всех, выделю только некоторые основные суждения авт ора. Прежде всего, о естественном отборе. В начале статьи автор готов признат ь отбор необходимым фактором эволюции, но „от этого далеко до признания, что он является ведущим фактором“ 19 . Какой же смысл вкладывает автор в сл ово „ведущий“? Это проясняется только в заключении статьи, где антитеза „необходимый/ведущий“ трансформируется автором в антитезу „необходим ый/достаточный“. Значит, будучи необходимым фактором, естественный отбо р недостаточен для объяснения эволюции. Автор считает, что такое его мне ние совершенно подрывает позиции дарвинистов и потому в завершающей ст атью фразе объявляет „так называемую синтетическую теорию эволюции“ н е соответствующей „духу XX века“, и торжество её — мнимым. Но в действительности, как известно, ни Дарвин и никто из дарвинистов ник огда не считал естественный отбор абсолютно достаточным фактором эвол юции. Все дарвинисты начинают изложение теории с изменчивости, сам Дарви н, прежде чем говорить об отборе, полных три главы „Происхождения видов“ посвятил изменчивости. Но Любищев, обуреваемый антидарвинистскими эмо циями, как будто про это забыл… Но только ли забыл? Разбирая классический пример так называемого индустриального меланизма, Любищев отмечает, чт о чёрная форма существовала всегда, отбор её не создал; дарвинисты же, по м нению Любищева, будто бы считают, что именно отбор вызвал само появление чёрноокрашенной формы, ибо (опять же по мнению Любищева) приспособление „не может появиться раньше возникновения в нём объективной потребност и“. Здесь уже не забывчивость, а серьёзное искажение представлений дарви нистов: ведь они уже со времен Вейсмана ориентируются на неопределённую изменчивость, т. е. считают, что появление новых мутаций случайно и предше ствует отбору, а не вызывается им. Убеждение же Любищева, что приспособле ния появляются в ходе эволюции именно в ответ на возникшую потребность в них — на самом деле ламаркистская идея, которую в своё время поддержива л и Л.С. Берг 20 . Но что же сам Любищев считает ведущим (или достаточным) фактором эволюци и? Позитивно он не выдвигает ничего, и лишь косвенным путём, установив, что ему больше всего не нравится у дарвинистов, можно понять, что сам он прини мает за главный фактор. Таковым, по всей очевидности, оказывается постул ируемое автором наличие „целеполагающих начал в природе как реальных с ущностей“. Какие же могут быть целеполагающие начала или сущности? Вряд ли можно представить себе какие-либо иные, кроме двух: либо это разум, либо определённая программа. Но и разум, и программа должны иметь в качестве н осителя какой-либо материальный субстрат (правда, для божественного раз ума такое требование необязательно, но божественный разум — это нечто с верхъестественное, к чему естественные науки, по определению, отношения не имеют). Программа индивидуального развития организмов записана во вп олне материальном субстрате — ДНК и РНК. А „целеполагающее начало эволю ции“? Вопрос повисает в воздухе… 21 . Едва ли более конкретны и реальны, нежели „целеполагающие начала“, и выд вигаемые последователем Любищева Ю.В. Чайковским в качестве движущих си л эволюции, в противовес естественному отбору, принципы „социабилизма“ и „сродства частей к целому“ 22 . Такова „логика“ антидарвинизма в вопросе о роли естественного отбора. А теперь о дивергентном характере эволюции как пр ямом следствии её адаптивности. Отчасти опираясь на только что цитирова нную статью Любищева, а отчасти, очевидно, и на собственные соображения, Ч айковский утверждает, что дарвиновский принцип дивергенции „логически вытекает не из самой схемы селектогенеза, а из отдельного постулата, воо бще не связанного с трансформизмом, — иерархической формы системы орга низмов Линнея“ 23 . Что иерархическая форма системы у Линнея не была никак связана с идеей трансформизма (эволюции) — это, безусловно, справедливо. Но процесс дивергенции не только связан с трансформизмом: он представля ет собой реальное воплощение, осуществление трансформизма. Какой же кун штюк должна проделать мысль, чтобы прийти к попытке отделить дивергенци ю от трансформизма и связать её с фиксированной и неизменной структурой линнеевской системы? К ак верно подметил Чайковский, Дарвин объяснял возникновение дивергенц ии тем, что борьба за существование особенно сурова между наиболее сходн ыми по своим потребностям особями, т. е. в рамках одного вида, а вместе с тем в качестве иллюстрации приводил примеры конкуренции между близкими ви дами. И в этом, по мнению Чайковского, заключается „логическая брешь селе ктогенеза“. Однако Дарвин, как известно, многократно подчёркивал, что он не видит каких-либо принципиальных различий между видами и разновиднос тями; естественно, что и подбирая примеры для иллюстрации конкурентных о тношений, он исходил из этих своих представлений, а не из тех требований, к оторые через 100 с лишним лет могли бы предъявить противники его теории. По этому говорить о наличии здесь у Дарвина логической бреши вряд ли коррек тно. Но Чайковский хочет видеть логическую б решь не только в тексте „Происхождения видов“, а и вообще в „селектогене зе“ — т. е. в дарвиновской теории эволюции. При этом он не замечает, что по с уществу возрождает давно похороненный „кошмар Дженкина“ и ищет ту бреш ь, которая ещё в начале нашего века была плотно закрыта. Ведь уже давно вош ло в учебники, что для осуществления эволюционной дивергенции популяци й необходима их изоляция друг от друга. При изоляции внутривидовая дивер генция популяций прекрасно происходит без всякой борьбы между ними. Такова „логика“ антидарвинизма в вопросе об источниках эволюционной д ивергенции. Впрочем, противники дарвинизма ставят под вопрос и само существование э волюционной дивергенции. В уже цитированной статье Любищев считает „со вершенно безупречным выводом“ из накопленных биологией за последние с то лет данных, что „господствующий принцип в эволюции по крайней мере вы сших таксонов — параллелизм, а не дивергенция“. У читателя, естественно, появляется желание задать нескромный вопрос: если дивергенция могла пр ивести только к дифференциации видов (быть может, и родов?) — то как же мог ли возникнуть высшие таксоны — семейства, отряды, классы, типы, царства? Н о ответы на нескромные вопросы Любищевым не предусмотрены. Согласно же п редшественнику Любищева, Л.С. Бергу, все ныне живущие организмы — это пот омки „первичных форм“, которые были многочисленнее ныне живущих и с тече нием времени не дивергировали, а конвергировали. Значит, чем дальше в глу бь прошедших веков, тем живой мир был многообразнее. Где же всё-таки тогда начало многообразия? Ответа Берг не давал, что и нетрудно понять: ведь в ра мках естественных событий ответ, пожалуй, не придумать, а со сверхъестес твенными лучше на сцену не выходить. Так же поступает и Любищев. Тоже логи ка! Между тем дарвиновский принцип дивергенции позволяет без всякой натяж ки объяснить появление не только многообразия (в любом таксономическом ранге), но и параллелизмов, и конвергенции. В самом деле, что как не прогрес сирующая под давлением естественного отбора дивергенция, как не поиск н овых возможностей существования, заставило вышедших на сушу рептилий, а за ними и млекопитающих, снова вернуться в воду и стать похожими в резуль тате конвергенции на рыб ихтиозаврами, дельфинами, китами? Что, как не пои ск новых экологических ниш привёл к выделению из самых разных семейств ц ветковых растений видов-эфемеров, способных проделать полный жизненны й цикл за те 1– 2 месяца, в течение которых почва пустыни бывает увлажнена? Весьма распространена точка зрения, что дарвиновский механизм эволюци и предполагает только очень постепенные, только идущие мелкими шажками изменения и потому может объяснить лишь некоторое улучшение адаптивно сти или внутривидовую дифференциацию, т. е. лишь микроэволюцию. Механизм же крупных эволюционных шагов (макроэволюции) совсем другой — это внеза пные резкие изменения всего плана строения организмов — макромутации, или сальтации. Хотя эта точка зрения держится упорно (её придерживаются не только активные антидарвинисты, но и многие „сомневающиеся“) и хотя п о причине краткости человеческой жизни её путём наблюдения или экспери мента нельзя опровергнуть, убедиться в её логической несостоятельност и нетрудно. Прежде всего, фактически неверно, что дарвиновская теория как-то огранич ивает скорость эволюции или масштабы эволюционных перемен. Никаких так их ограничений дарвиновская теория не содержит; наоборот, она считает, ч то и скорости, и масштабы эволюции могут быть самыми различными. Но ещё ва жнее другое. Образовавшееся путём „сальтации“ живое существо, имеющее с овершенно новый тип организации, чтобы выжить, должно, во-первых, обладат ь высочайшей степенью слаженности, согласованности всех процессов раз вития и функционирования всех своих систем; во-вторых, оно должно сразу ж е оказаться в благоприятных для него внешних условиях, в которых оно смо гло бы выдержать жестокую борьбу за жизнь с уже существующими организма ми и далее размножиться. Возможность одновременного осуществления эти х внутренних и внешних условий не только маловероятна — она просто непр авдоподобна. Хотя и известны мутации, значительно меняющие облик органи змов и потому впечатляющие малоискушённого наблюдателя, однако они бол ее-менее жизнеспособны только в том случае, если их основные жизненные ф ункции заметно не изменились; репродуктивные же возможности таких мута нтов, как правило, заметно снижены. Эти мутанты не выходят за рамки внутри видовых аномалий и с постулируемыми сальтациями, конечно, ничего общего не имеют. В то время как Любищев или сальтационисты видели в дарвиновской теории т олько отбор, обладающий незначительным эффектом, другие противники дар винизма наоборот — как это ни удивительно — не увидели именно действия естественного отбора в дарвинизме. Например, один из основателей общей теории систем известный биолог Л. Берталанфи дал такое картинное изобра жение дарвинизма 24 . Представьте себе большую кучу типографских литер. И в ней роется свинья. Роет, перерывает… Рассыпающиеся литеры составляют ра зные бессмысленные комбинации. И вдруг… сразу выкладывается полный тек ст „Фауста“ Гёте! Предлагались (сейчас не припомню, кем именно) и не столь эмоциональные ва рианты этого же анекдота: к куче литер свинью не выпускают, а просто кучу п еретряхивают и случайно выскакивает полный текст „Илиады“. Или же перет ряхивают кучу деталей от часов, и случайно вдруг собираются целые часы… Авторы подобных анекдотов, должно быть, считают их убийственными для дар винизма. Но дарвинист, напротив, воспринимает их с удовольствием. Во-перв ых, эти карикатурные анекдоты показывают, что противники дарвинизма не у меют мыслить биологически: они представляют объекты биологические (а ра вно и культурные — „Фауста“, „Илиаду“, часы) как возникающие внезапно, не имеющие истории. Во-вторых, „камень в огород“ попадает совсем не к дарвин исту, а к сальтационисту, который именно и делает ставку на внезапное поя вление хорошо отлаженных и успешно функционирующих сложных систем. Нак онец, в-третьих, намеченные в анекдотах аналогии, если их провести коррек тно, как раз обратятся в пользу дарвинизма, точнее, окажутся неплохими пр имерами аналогий между эволюцией биологической и эволюцией феноменов культуры. Рассмотрим хотя бы пример „Илиады“. Был ли Гомер её единоличны м сочинителем, или же (что более вероятно) он обработал и скомпоновал быто вавшие до него сказания — во всяком случае „Илиада“ не создалась мгнове нно. И собиралась она не из рассыпанных букв, а из осмысленных предложени й (высказываний); из возможного разнообразия высказываний, образов посте пенно отбирались наиболее подходящие для развития сюжета, упорядочива лись, и в конце концов получилось целостное повествование, т. е. „Илиада“ р осла и совершенствовалась по схеме, весьма сходной со схемой дарвиновск ой эволюции. Критики дарвинизма находят в живых существах много признаков, как будто совсем лишённых адаптивного значения. Особенно это касается таксономи ческих групп растений. В самом деле, если, например, основные отличительн ые признаки отрядов гусеобразных или грызунов имеют очевидный адаптив ный характер, то кто может сказать, каков адаптивный смысл основной дихо томии цветковых растений: одна семядоля/две семядоли? Или: в чём адаптивн ый смысл именно 4-членного, а, скажем, не 5-членного околоцветника у семейст ва крестоцветных? Дать ответ на такого рода „коварные“ вопросы не так трудно, как поначалу может показаться. Зададим очень простой контрвопрос: в чем смысл того, чт о стол по-русски в течение веков называют столом, пол — полом, окно — окн ом, и т. д.? Ответ очевиден: разумеется, можно бы назвать и иначе, однако глав ный функциональный (т. е. адаптивный) смысл названия — не в том или ином ег о звучании, а в его постоянстве. Непостоянство названия было бы просто но нсенсом, который не мог бы сколько-нибудь долго удержаться. Так и для крес тоцветных, и для других групп организмов устойчивость отлаженных, отраб отанных в ходе предшествовавшей эволюции формообразовательных механи змов онтогенеза (какими бы конкретно эти механизмы ни были) имеет первос тепенное, жизненно важное (т. е. адаптивное!) значение. Если бы не эта устойч ивость, организмы расходовали бы огромные количества вещества и энерги и понапрасну, для создания нежизнеспособных уродцев. Ветви филогенеза, к оторые почему-то утратили стабильность организации, не могут иметь и про чного места под солнцем; они должны либо быстро эволюционировать дальше , либо быстро заглохнуть. Не создаётся ли впечатления, что проведённая сейч ас лингвистическая аналогия, помимо пояснения адаптивного смысла „неа даптивных“ признаков, предлагает ещё и не лишённую интереса подсказку д ля обсуждения эволюционных проблем так называемого прерывистого равно весия (punctuated equilibrium) или вымирания промежуточных форм? А нтидарвинисты, а также многие исследователи, обладающие скорее математ ическим, чем биологическим складом мышления, часто ставят дарвиновской теории в упрёк, что она умеет только довольно расплывчато объяснять прош лую историю жизни, но не способна предсказывать появление новых организ мов. На этом основании за ней иногда вообще отказываются признать статус истинной теории. Однако каждая теория может предсказывать только в обла сти тех явлений, для объяснения которых она создана. Теория самолёта объ ясняет, как самолёт летает, при каких условиях он полетит, а при каких — н ет, но она не может предсказать, куда состоится ближайший рейс; из теории с троительных конструкций не вытекает, что именно будет построено в ближа йшем будущем и т. д. Точно так же и теория эволюции объясняет, как действуе т эволюция, при каких условиях она может происходить, а при каких — нет. Н о какие конкретные новые существа, когда и где появятся, она не должна и не может предсказывать. Такой прогноз должна была бы делать теория филоген еза, если бы она могла быть создана (такую возможность мы рассмотрим неск олько ниже). В области же своего назначения теория э волюции предсказания делать может. Так, из дарвиновской теории эволюции вытекает, что эволюция живых существ не имеет необходимого конца, она по тенциально беспредельна; все ныне существующие организмы — не окончат ельно застывшие формы, а принципиально способные к дальнейшей эволюции. Вновь возникающие виды или популяции не будут полным повторением каких- либо прежде существовавших. При отсутствии грубых нарушений в биосфере многообразие проявлений жизни будет возрастать. Появляющиеся новые ср еды возможного обитания (вроде, например, жилищ или иных сооружений чело века) будут постепенно заселяться специфически адаптированными к ним о битателями. Если основные факторы эволюции усилятся (т. е. мутабильность станет выше, размножение обильнее, отбор жёстче), то скорость эволюции во зрастёт. Конечно, проверить эти предсказания непросто из-за несоизмеримости пре обладающих в природе темпов эволюции с длительностью человеческой жиз ни. Но принципиальной невозможности проверки тем не менее нет. Отдельных же краткосрочных событий, хорошо укладывающихся в рамки теории, в литер атуре засвидетельствовано уже очень много. А что касается возможного ус корения эволюции — то тут есть уже и прямое экспериментальное подтверж дение — результаты селекции домашних животных и растений 25 . Рассмотрим повнимательнее, что из себя представляют научные предсказа ния и так ли уж они принципиально отличаются от объяснений. Возьмём два с амых знаменитых, хрестоматийных примера: предсказание существования Н ептуна французским астрономом У. Леверье и предсказание существования трёх химических элементов Д.И. Менделеевым. Леверье, столкнувшись в 1845 г. с непонятными отклонениями в движении Урана, предположил, что причиной эт их аномалий служит влияние ещё неоткрытой планеты, и вычислил её положен ие. Через год объяснение Леверье полностью подтвердилось: гипотетическ ая планета действительно была открыта и названа Нептуном. Точно так же д ля объяснения дефектности 4-го и 5-го рядов Периодической системы Менделе ев предположил, что существуют ещё 3 пока неизвестных элемента. В течение следующих 15 лет, к 1886 г., все три были открыты (это были галлий, скандий и герма ний). Как видим, в обоих случаях предсказания были не чем иным, как гипотез ами, выдвинутыми для объяснения несовпадения наблюдавшихся фактов с им евшимися теориями. Думается, приведённые примеры достаточно убедительно говорят об отсут ствии каких-либо принципиальных граней между объяснением и предсказан ием и тем самым — между теориями, способными предсказать и способными т олько объяснять. И в заключение главы — о возможной предопределённости направлений фил огенеза. Перестройки информационных молекул (мутации, в широком понимании этого термина) — это явления, насколько мы знаем, чисто случайные 26 . Стало быть, направленность эволюции может давать только естественный отбор. Но отб ор благоприятствует приспособленным, способов же приспособления к вып олнению даже одних и тех же жизненных задач может быть много разных, и ада птивная эволюция — это как раз и есть поиск всё новых решений. Отсюда с оч евидностью следует принципиальная невозможность точного предсказани я конкретных путей филогенеза. Поскольку, однако, эволюция основана на вероятностных процессах, с извес тной степенью вероятности всё же можно указать, по крайней мере по отнош ению к ближайшим предстоящим этапам филогенеза, и некоторые ограничени я. Например, очень маловероятно, что лошади могут вскоре породить группу морских животных, или, наоборот, что киты дадут начало сухопутным бегающ им, и т. п. Кроме того, имеются некоторые, эмпирически установленные и опят ь же чисто вероятностные закономерности морфофизиологических преобра зований: например, эволюция чаще всего идёт от наличия многих однотипных органов к сокращению их числа и вместе с тем к их дифференциальной специ ализации; от экстенсивного использования широкого спектра средств сущ ествования к интенсивному использованию более узкого диапазона и т. д. О собенно эффектно такие ряды преобразований выглядят, если подобрать дв а-три аналогичных из разных филумов.
1Архитектура и строительство
2Астрономия, авиация, космонавтика
 
3Безопасность жизнедеятельности
4Биология
 
5Военная кафедра, гражданская оборона
 
6География, экономическая география
7Геология и геодезия
8Государственное регулирование и налоги
 
9Естествознание
 
10Журналистика
 
11Законодательство и право
12Адвокатура
13Административное право
14Арбитражное процессуальное право
15Банковское право
16Государство и право
17Гражданское право и процесс
18Жилищное право
19Законодательство зарубежных стран
20Земельное право
21Конституционное право
22Конституционное право зарубежных стран
23Международное право
24Муниципальное право
25Налоговое право
26Римское право
27Семейное право
28Таможенное право
29Трудовое право
30Уголовное право и процесс
31Финансовое право
32Хозяйственное право
33Экологическое право
34Юриспруденция
 
35Иностранные языки
36Информатика, информационные технологии
37Базы данных
38Компьютерные сети
39Программирование
40Искусство и культура
41Краеведение
42Культурология
43Музыка
44История
45Биографии
46Историческая личность
47Литература
 
48Маркетинг и реклама
49Математика
50Медицина и здоровье
51Менеджмент
52Антикризисное управление
53Делопроизводство и документооборот
54Логистика
 
55Педагогика
56Политология
57Правоохранительные органы
58Криминалистика и криминология
59Прочее
60Психология
61Юридическая психология
 
62Радиоэлектроника
63Религия
 
64Сельское хозяйство и землепользование
65Социология
66Страхование
 
67Технологии
68Материаловедение
69Машиностроение
70Металлургия
71Транспорт
72Туризм
 
73Физика
74Физкультура и спорт
75Философия
 
76Химия
 
77Экология, охрана природы
78Экономика и финансы
79Анализ хозяйственной деятельности
80Банковское дело и кредитование
81Биржевое дело
82Бухгалтерский учет и аудит
83История экономических учений
84Международные отношения
85Предпринимательство, бизнес, микроэкономика
86Финансы
87Ценные бумаги и фондовый рынок
88Экономика предприятия
89Экономико-математическое моделирование
90Экономическая теория

 Анекдоты - это почти как рефераты, только короткие и смешные Следующий
На Евро-2016 можно было бы организовать легальные бои болельщиков.
Проблема в том, что у них обязательно появятся свои болельщики...
Anekdot.ru

Узнайте стоимость курсовой, диплома, реферата на заказ.

Обратите внимание, реферат по биологии "Логика и аналогии в теории эволюции", также как и все другие рефераты, курсовые, дипломные и другие работы вы можете скачать бесплатно.

Смотрите также:


Банк рефератов - РефератБанк.ру
© РефератБанк, 2002 - 2016
Рейтинг@Mail.ru