Реферат: История, историки и философия истории - текст реферата. Скачать бесплатно.
Банк рефератов, курсовых и дипломных работ. Много и бесплатно. # | Правила оформления работ | Добавить в избранное
 
 
   
Меню Меню Меню Меню Меню
   
Napishem.com Napishem.com Napishem.com

Реферат

История, историки и философия истории

Банк рефератов / Философия

Рубрики  Рубрики реферат банка

закрыть
Категория: Реферат
Язык реферата: Русский
Дата добавления:   
 
Скачать
Архив Zip, 45 kb, скачать бесплатно
Заказать
Узнать стоимость написания уникального реферата

Узнайте стоимость написания уникальной работы

История, исто рики и философия истории Момджян К.Х. Может показаться странным, но со времен «о тца истории» Геродота историки спорят о том, в чем состоит смысл и цель их занятия, является ли оно наукой или же представляет собой род искусства, которому покровительствует особая муза Клио. Конечно, эти споры не исключают согласия по вопросам, считающимся общепр изнанными. В самом деле, никто и никогда не отрицает тот факт, что именно на долю исто рика приходится наиболее полная и точная реконструкция интересующего его события. Так, никто, кроме историка, не мог бы взяться за задачу устано вить все фактические обстоятельства убийства, происшедшего в Риме, в кур ии Помпея 15 марта 44 г. до н.э. Именно историк должен определить имена шестид есяти и более заговорщиков, решивших убить Юлия Цезаря; доказать, что име нно Гай Кассий, Марк и Децим Бруты стояли во главе заговора; установить со бытия, предшествовавшие убийству и последовавшие за ним, и т.д. Уже эта задача историка — описать все так, «как оно было на самом деле» (в ыражение немецкого историка Леопольда фон Ранке), — связана с огромными трудностями, требует от историка высокого профессионального мастерст ва, умения критически работать с источниками, «гасить» субъективность ч еловеческих свидетельств и т.д. Но должно ли историческое познание ограничиться такой фактографическо й реконструкцией событий, исходя из того, что «факты сами говорят за себя? » Или же ему следует пойти дальше простой исторической хроники и попытат ься понять суть происшедшего в истории, выяснить, почему произошло то ил и иное событие, было ли оно случайным или же в нем воплотилась некоторая н еобходимость, которая сделала его если не неотвратимым, то весьма вероят ным? Нужно сказать, что разные историки по-разному оценивают возможность под обного углубления исторического познания, его выхода за пределы чистой фактографии. Крайняя точка зрения считает его априори невозможным, полагая, что интер ес историков направлен на объективно непознаваемое явление, каковым по преимуществу выступает человеческое прошлое, минувшая социальная дейс твительность. Очевидно, что именно прошлое — несколько тысячелетий «писаной» челове ческой истории — представляет собой главный объект историков. В баланс е их научных интересов это безграничное царство «прошлых дел» явно пере вешивает тот тончайший хронологический срез, который мы называем насто ящим и который сам ежесекундно превращается в прошлое. А если это так, если прошлое есть главный объект историков, то как могут сч итать себя учеными люди, изучающие то, чего нет и никогда не будет, то, что « дематериализовалось», растворилось во времени? Не следует ли нам честно признать, что события прошлого непознаваемы в силу своего фактического отсутствия в настоящем и принципиальной невоспроизводимости в будущем ? Казалось бы, ошибочность подобных аргументов не нуждается в подробном о босновании. Ведь все мы знаем, что прошлое изучает не только история, но и многие естественные науки — космогония, палеонтология и другие, вполне доказавшие свою способность познавать то, что ныне уже не существует. Известно, к примеру, что от некогда грозных тиранозавров — животных из п одотряда хищных динозавров — остались ныне лишь ископаемые останки. Од нако это не мешает ученым реконструировать образ их жизни, единодушно ут верждать, что чудовище с подобным анатомическим строением могло быть то лько хищником, жить на суше, а не в воде, перемещаться на двух, а не на четыре х лапах, откладывать яйца, а не рожать живых детенышей, и т.д. Спрашивается: что мешает историкам таким же образом реконструировать м инувшие события? Ведь как и в случае с природой, историческое прошлое ред ко проходит бесследно, не оставляя вполне определенных «материальных» следов. Пускай историк не может воочию наблюдать походы Суворова или Нап олеона, но он видит пушки, стрелявшие при Измаиле или Ватерлоо, ружья пехо тинцев и сабли кавалеристов, боевые знамена полков, остатки фортификаци онных сооружений и т.д. и т.п. Увы, все эти факты, как полагают критики исторического познания, не позво ляют ему подняться над уровнем элементарной фактографии, не дают истори кам возможности почувствовать себя настоящими учеными, которые способ ны не только описать, но и объяснить происходящее. Все дело в том, что материальные следы былого имеют для историка совсем и ное значение, чем для палеонтолога, содержат в себе значительно меньше п ознавательной информации. Специфика истории как сознательной деятельн ости людей состоит в том, что она не может быть восстановлена по своим мат ериальным следам, точно так же как характер человека не может быть устан овлен по его бренным останкам. В самом деле, раскопав на бранном поле следы былых сражений, мы можем убед иться в том, что исторические хроники не лгут и некоторое описываемое им и событие действительно имело место. Могут найти свое подтверждение и те хнические детали происшедшего, свидетельствующие об успехе одной стор оны и поражении другой. Но созерцая ржавое железо, бывшее некогда боевым оружием, мы никогда не поймем сути и смысла происшедшего, тех глубинных п ричин, которые заставили множество людей сойтись в смертельной схватке друг с другом. Чтобы судить о них, историк должен — в отличие от палеонтолога — учитыв ать совсем иные, «нетелесные» по своей природе факторы. Он должен проник нуть в нематериальную субстанцию человеческих замыслов, планов, целей, н адежд, которые не могут быть выведены из «остатков былого» с палеонтолог ической точностью и однозначностью. «Ископаемая» пушка, увы, сама по себ е ничего не говорит о намерениях и целях человека, стрелявшего из нее... Именно эти намерения, убеждения, взгляды и настроения прошлых поколений считают сокровенной тайной истории, скрытой от историка непроницаемой завесой времени. На чем же основано это убеждение? Ведь к числу «остатков былого» относят ся не только орудия труда, вооружение и прочие «вещи» — предметы практи ческого назначения, но и символы, знаки, специально созданные людьми для передачи информации о мотивах, целях и средствах своей деятельности. Историку могут быть доступны карты сражений, военные донесения, диплома тическая переписка, наконец, многочисленные мемуары прямых участников событий (можно представить себе, насколько облегчилась бы жизнь палеонт ологов, если бы подобную «мемуаристику» оставили после себя динозавры). Слава богу, структуры человеческих языков, даже самых древних, давно уте рявших своих живых носителей, открыты для понимания, что позволяет специ алистам читать налоговые документы египетских фараонов, законы Хаммур апи или похвальбы ассирийских завоевателей почти так же просто, как мы ч итаем современные газеты. Но все это, как полагают критики, не делает прошлое познаваемым. Вопрос уп ирается в невозможность адекватного понимания историком реальных импу льсов поведения своих персонажей, которое проистекает, если говорить по просту, из той древний истины, что «чужая душа — потемки». Мы видим, как это обстоятельство мешает историкам понять даже ближайшую историю своей собственной страны — к примеру, причины массовых репрес сий 1937 года в СССР. Попытки «заглянуть в душу» их инициатора, понять подлин ную мотивацию поступков Сталина рождают множество противоположных вер сий, арбитром которых мог бы стать лишь сам покойный генералиссимус, есл и бы захотел или сумел правдиво, «как на духу» комментировать собственно е поведение. Нетрудно представить себе, как усложняется ситуация, когда историк пыта ется судить дела и поступки людей, принадлежащих иным странам и иным эпо хам. Шансы на получение истинного, достоверного знания, как полагают кри тики исторического познания, в этом случае падают до нуля, ибо историк ст алкивается с абсолютной некоммуникабельностью различных исторически х эпох — той, к которой принадлежит он сам, и той, которую пытается самоув еренно постичь. Методологическую позицию, которая настаивает на этом тезисе, нередко им енуют «презентизмом» (от английского present, означающего «настоящее»). Презентисты убеждены в том, что каждый человек всецело и безраздельно пр инадлежит своему времени. Он не в состоянии вырваться за рамки идей, прис трастий, вкусов, принятых в его собственную эпоху, в результате чего разг овор между представителями разных эпох — это всегда диалог глухих. Мы м ожем текстуально знать религиозные трактаты Фомы Аквинского, но никогд а не поймем их собственный, сокровенный смысл, ибо, как утверждают истори ки, «религиозность просвещенного европейца, притупленная развитием на уки» не приспособлена для понимания средневековой религиозности, так ж е как экономическое мышление нашего времени, сложившееся в эпоху индуст риализации XVIII и XIX столетий, «не может правильно оценить средневековую сис тему торговли и учета». В результате историк имеет дело не столько с прошлым, сколько с настоящи м. Он не должен обманывать себя, думая, что изучает прошлое и некогда прису щей ему собственной логике; в действительности он проецирует на прошлое самого себя, высказывает собственное мироощущение и миропонимание «в с вязи и на фоне» непознаваемой минувшей действительности. Было бы ошибкой считать, что теория презен тизма — досужая выдумка, не отражающая реальных трудностей, связанных с проникновением историка в чужие для него системы культуры. Тем не менее большинство специалистов признает презентизм крайностью, абсолютизир ующей такие трудности, не учитывающей общие, интегрирующие факторы исто рии (существование которых признают даже убежденные сторонники уникал истской доктрины «локальных цивилизаций»; так, Л. Тойнби убежден в сущес твовании, как минимум, двух унифицирующих историю факторов: единства Бож ьей воли и постоянства человеческой природы — инвариантности потребн остей, стремлений, целей и прочих стимулов поведения, о которых мы будем г оворить ниже). Отвергая крайности презентизма, большинс тво историков считает возможным проникновение в мотивы исторического поведения, в те тончайшие движения человеческой души, которые побудили у частников исторических событий совершить то, что было ими совершено. Историк может и должен перевопл отиться в своего персонажа, как бы прожить чужую жизнь — ощутить себя Ма рком Брутом, понять, какие чувства любимец Цезаря испытывал к своему пок ровителю, как возник замысел убийства, на что рассчитывали заговорщики, почему, наконец, римский народ, выражавший недовольство царистскими пре тензиями диктатора, по свидетельству Светония, сразу после погребения « с факелами рванулся к домам Брута и Кассия». Конечно, достижение подобных целей требует особых профессиональных на выков, огромных знаний и высокоразвитой интуиции, позволяющей с определ енной долей достоверности проникнуть в стиль мышления и чувствования, у шедший в прошлое, воссоздать систему ценностных приоритетов, в которых п онятия доблести и трусости, благородства и низости могут иметь самое стр анное, непривычное для современности наполнение. Лишь это позволит историку доказать, что действия его персонажей не были «бессмысленными», т.е. немотивированными, имели какие-то рациональные и эмоциональные основания. Очевидно, что «разумность» подобных действий должна устанавливаться не по меркам современного сознания, а путем реко нструкции представлений о разумности, свойственных изучаемой эпохе, по законам которой и следует судить исторических персонажей, реальность и х планов и замыслов, их психологическое и нравственное наполнение. Глупо оценивать Цезаря по нормам пуританской морали или, напротив, считать бе зумцем Савонаролу, хотя он явно не вписывается в доминанты современного потребительского менталитета. Итак, многие историки полагают, что историческое познание не ограничива ется фактографией событий, но предполагает их объяснение путем проникн овения в мотивы человеческого поведения в истории. Казалось бы, подобная презумпция позволяет полностью защитить научное достоинство историка, признать его способным возвыситься над эмпириче ским фактоискательством, предпринять далеко не бесполезные попытки те оретического осмысления своего объекта — иными словами, опровергнуть «молчаливо принятую предпосылку, будто в задачу «истории» входит тольк о собирание фактов или только чистое «описание»; что «в лучшем случае он а якобы поставляет «данные», которые служат строительным материалом дл я «подлинной» научной работы»17. Но возникает весьма существенный вопрос: соответствует ли историческо е объяснение канонам научного познания, позволяет ли оно историку счита ться ученым в полном смысле этого обязывающего термина? Нужно сказать, что многие обществоведы отрицательно отвечают на этот во прос, выводят историческое объяснение за рамки науки, рассматривая его с корее как вид искусства. Обосновывая эту точку зрения, ее сторонники используют самые разнообра зные аргументы, призванные доказать несоответствие исторического мышл ения стандартам научного творчества. Это касается и целей истории, и сре дств их достижения, которые считают отличными от целей и средств «настоя щей» науки. Прежде всего не соответствующей научному стандарту признают именно це ль исследовательской деятельности историка, направленность его интере са, прямо противоположную интересам «классической» науки. В самом деле, в физике, химии или биологии, как уже отмечалось выше, единич ные свойства объекта сами по себе не занимают внимания ученых. Анализ от дельного — конкретных атомов, молекул или живых организмов — выступае т лишь как средство постижения тех общих свойств, которыми обладают целы е классы материальных объектов. Так, Ньютону, открывшему законы классической механики, было совершенно б езразлично, какие конкретно тела — планеты, снаряды или яблоки — движу тся по этим общим для всех объектов макромира правилам, единственно инте ресовавшим ученого. Точно так же биолога интересует не конкретный пес Ша рик в его отличии от других собак, а воплощенные в подопытном животном св ойства, общие для всех собак, всех млекопитающих или всех животных вообщ е — что зависит от широты поставленной научной задачи. Даже этология — наука о поведении животных, изучая уникальные способности отдельных об езьян или дельфинов, интересуется в конечном счете пластичностью повед енческих стереотипов, возможностями животной психики, степенью ее приб лижения к психике человека. Очевидно, что познавательный интерес историка направлен прямо противо положно, — он исходит из самоцельности единичного, стремится к объяснен ию уникальных, неповторимых явлений, интересных именно своей уникально стью. Так, рассуждая о деятельности Цезаря, историк помнит, что речь идет о чело веке, которому свойственно «все человеческое», т.е. все субстанциальные признаки и свойства социального субъекта. Он помнит, что речь идет о граж данине Рима, во многом похожем на других римлян; наконец, о представителе привилегированного сословия патрициев, с общими свойствами, присущими этой социокультурной группе. И все же в деятельности Юлия Цезаря историка интересует совсем не то, что роднит ее с поведением «людей вообще», «римлян вообще» или «патрициев во обще», а то, что отличает ее, позволяет считать деятельностью выдающейся исторической личности, а не одного из многих римских граждан, одного из м ногих политиков, полководцев и пр. Совсем не обобщения являются собственной целью историка — это задача д ругих наук, изучающих стандартизированные структуры человеческого пов едения. Что касается истории, то для нее социально-философские, социолог ические или психологические обобщения есть лишь средство достижения с обственных задач: описания и объяснения уникальных явлений историческ ого процесса — неповторимых особенностей древнеегипетского культа фа раона, быта римских патрициев, вооружения франкских племен и т.д. и т.п. В действительности историк, остающийся в рамках своей профессии, отнюдь не обязан совмещать ее с профессией философа или социолога и мечтать об обнаружении общих или всеобщих законов исторического поведения людей. Это не значит, что он обязательно отрицает существование таких нетривиа льных в своей сущности законов, — просто его научный интерес направлен в другую сторону, в область единичных событий. Настоящий историк вполне способен посвятить свою творческую жизнь изучению взаимных отношений Антония и Клеопатры или обстоятельствам загадочного перелета Рудольфа Гесса в Великобританию, какими бы «мелочами» ни казались эти уникальные эпизоды с точки зрения «логики мировой истории». Не свидетельствует ли такая направленность интереса о непреодолимой п ропасти между историческим и научным познанием вообще? Аргументация против такой точки зрения, как уже отмечалось выше, была ра звернута немецким философом Г. Риккертом, который считал неверным отлуч ать историю от науки на том основании, что ее целью является индивидуаль ное в общественной жизни. Ученые, считающие поиск и открытие существенны х сходств и объясняющих их законов единственным признаком и критерием н аучности, единственным «хлебом» науки, полагал Риккерт, абсолютизируют одну из возможных ее моделей, а именно «физикалистскую» модель познания , к которой пытаются свести всю систему научного знания вообще. Науки, как полагал Риккерт вслед за В. Виндельбандом, делятся на два разли чных по целям и методам вида: генерализирующие (обобщающие) и индивидуал изирующие. К числу первых Риккерт относил главным образом науки о природе, хотя вкл ючал в данный тип и некоторые общественные дисциплины: политическую эко номию, языкознание, «науку о принципах истории» (под которой фактически подразумевался синтез социальной философии с социологией). Что касается истории, то она не принадлежит к генерализирующему типу поз нания, но это не мешает ей соответствовать наиболее общим, родовым призн акам научного знания, к числу которых относится способность «отличать д ействительно существующее от фантазии», рассматривать изучаемое в цел остности его проявлений, устанавливать причины его возникновения, отли чая существенные причины от несущественных, и т.д. и т.п. В соответствии с такой точкой зрения систематический анализ поступков Цезаря, раскрывающий и объясняющий целостность этого яркого характера, его главные черты и причины становления, является вполне научным — хотя и не ставит перед собой задачу открытия каких-то общих законов «цезариз ма». Комментируя такой подход, мы полагаем, что установка на объяснение едини чных явлений, рассмотренных в своей уникальности, сама по себе не выводи т историческое познание за рамки и границы науки. В действительности различие генерализации и индивидуализации отнюдь н е связано с жестким разведением научного и вненаучного и выступает как у ниверсальная внутринаучная дихотомия. Это означает, что методы индивид уализации объекта могут практиковаться естественными науками без мале йшего ущерба для их научности, — так, никто не сомневается в «учености» а стронома, изучающего не перемещение физических тел вообще, а конкретную траекторию движения кометы Галлея. Точно так же индивидуализация объекта связана с определенной внутренн ей генерализаций, немыслима и невозможна без нее18. В частности, историчес кое познание невозможно без поиска устойчивой общности, «шаблонности», повторяемости в поступках людей, которые интересуют историка в качеств е живых, неповторимых индивидуальностей. В самом деле, ни у кого не вызывает сомнений уникальность жизненного пути Наполеона Бонапарта, нешаблонность его м ыслей и поступков, понять и раскрыть которые должен историк. Но как он смо жет это сделать, если не найдет в череде этих поступков — будь то подавле ние роялистского восстания в Париже, расстрел герцога Энгиенского или б егство с острова Эльбы — устойчивого «стиля действий», повторяющихся о собенностей поведения, которые и конституируют уникальный характер Бо напарта? Мы видим, что общее проникает в святая святых исторической уник альности, «просвечивает» в поступках уникума, не подводимых, казалось бы , ни под какие стандарты. Итак, цели исторического познания не дают нам оснований выводить его за пределы родовых признаков науки. Сложнее о бстоит дело с его средствами. В самом деле выше мы говорили о т ом, что объяснение исторических событий, в силу самой специфики истории как сознательной деятельности людей, невозможно без проникновения в мо тивы исторического поведения — ожидания, намерения и цели людей. Очевидно, что такое объяснение весьма отлично от процедур объяснения, пр инятых в физике, химии или биологии, изучающих «бездушные» объективные з аконы, вполне безразличные к сознанию людей. Чтобы подчеркнуть эту специ фику, немецкий философ В. Дильтей предложил сохранить сам термин «объясн ение» только за науками о природе, изучающими несубъективные и внесубъе ктивные реалии. Что же касается истории, то она, по мнению Дильтея, с наибо льшей полнотой воплощает в себе ключевое свойство «наук о духе» — спосо бность не объяснять, а понимать объект своего изучения. Суть понимания составляет психологическое проникновение в интимный ми р человеческой души, основанное на интуитивной способности человека ст авить себя на место другого, сопереживать своему ближнему, осознавать мо тивы его поведения. Подобная психологическая интроспекция (метод которой Дильтей именовал «герменевтикой») позволяет историку ставить и обсуждать вопросы, совер шенно невозможные, бессмысленные с позиций естественнонаучного объясн ения, там, где исследователь подобен исследуемому, способен «примерить н а себя» те импульсы, которые движут «объектом изучения», проникнуть в ег о сущность, сопереживать и сочувствовать ему. Естественно, возникает вопрос: насколько соответствует такая процедур а «понимания» общенаучным критериям поиска истины? Сам Дильтей относил герменевтику к области науки, рассматривая ее как своеобразную «описат ельную психологию». Но многие философы и историки, не соглашаясь с ним, вы водят историческое мышление за рамки науки, рассматривая его скорее как вид искусства. Они убеждены в том, что знания, полученные путем понимания, существенно о тличны от истин науки, открытых методами объяснения. Увы, не существует н икаких экспериментов и прочих процедур верификации, которые позволили бы историку убедительно доказать соответствие своих психологических и нтервенций в личную жизнь Цезаря или Наполеона реальной действительно сти. Именно поэтому историк более похож не на ученого, а на художника — скаже м, дирижера, исполняющего вместе со своим оркестром то или иное музыкаль ное произведение. И в том и в другом случае свобода творческой деятельно сти не является абсолютной, имеет вполне определенные ограничения. Так, исполнение дирижера «дисциплинируется» партитурой музыкальных произ ведений Баха, Генделя или Шостаковича, исключающих всякую «отсебятину» в плане замены нотного материала на свой собственный. Точно так же иссле довательская деятельность историка дисциплинируется строго установл енными фактами — нет и не может быть серьезной исторической работы об о бстоятельствах гибели Джона Кеннеди, в которой Ли Харви Освальд застрел ил бы Джека Руби, а не наоборот, как это произошло в реальной действительн ости, на глазах миллионов телезрителей. Однако за пределами таких ограничений, налагаемых самим материалом, за п ределами требований профессиональной культуры, определяющих достовер ность изложения, его соответствие минимальному вкусу или «здравому смы слу», и дирижер и историк обладают свободой интерпретации, которая отнюд ь не является единственно возможной, исключающей возможные альтернати вы. Увы, мы знаем, что самый сильный ум не всегда способен разобраться в мотив ах собственного поведения, нередко нуждаясь в помощи профессиональног о психоаналитика. Тем более мы не можем с абсолютной или достаточной дос товерностью судить о психологических мотивах далекого исторического п ерсонажа — к примеру, понять ту «обращенную к себе» мотивацию, которая п обудила Бонапарта к роковому походу на Россию. Можно десятилетиями спор ить о психологических побуждениях, вызвавших активную революционную д еятельность В.И. Ленина, устанавливать удельный вес в них честолюбия, стр емления к справедливости, преобразовательного пафоса марксиста-практи ка и прочего — вплоть до мотивов мщения за брата, блистательно обыгранн ых в романе Ф. Искандера «Сандро из Чегема». Результат будет одним и тем же — мы не получим единственно возможной, единственно верной интерпретац ии, обладающей принудительной обязательностью научной истины. В этом смысле герменевтика Дильтея как вчувствование в «значимые переж ивания» исторических персонажей отлична не только от естественнонаучн ого объяснения, но и от процедур общественных и гуманитарных наук (включ ая сюда академическую психологию), пытающихся установить объективные с вязи и отношения во внешнем социальном и внутреннем душевном мире челов ека. Очевидно, что, ограничив историческое познание подобными интерпретаци ями, признав герменевтику единственным способом постижения историческ ой реальности, мы потеряем возможность считать историка ученым, который владеет хотя бы минимумом средств объективной верификации своих утвер ждений, их проверки на истинность. Точно так же отпадет сама возможность интересующей нас научной философии истории, не ограничивающейся морал ьными сентенциями по поводу исторических событий, но делающей их предме том рефлективного категориального анализа. Но возникает вопрос: насколько необходимо такое ограничение? Можно ли св одить историческое познание лишь к важным процедурам «понимания»? Прав ильно ли считать, что предположение мотивов человеческого поведения, их психологическая интерпретация являются единственным средством истор ического объяснения, тем объективным пределом, который установлен для л юбознательности историка и философа? Нет спору — историческое познание, которое чурается «копаний» в психол огических мотивах поведения, пытается игнорировать их, лишить людей при сущей им свободы воли, совершает самую серьезную ошибку, подменяет «обще ственным процессом» реальную историю людей, лишает себя возможности по нять ее богатство, выйти за рамки абстрактных социологических схем. Сухо сть, скучность, недостаточность многих отечественных учебников истори и как раз и объясняется тем, что в них действуют абстрактные «представит ели» классов, сословий, партий, руководствующиеся в своем поведении каки ми-то «среднестатистическими» мотивами, а не живые люди во всей их сложн ости и противоречивости, способности капризничать и ошибаться, рискова ть и трусить, действовать себе во вред, жертвуя главным ради сиюминутног о и второстепенного. В действительности мы не сможем понять подлинные причины Русской кампа нии Бонапарта или Октябрьского переворота в России, если сконцентрируе м все свое внимание на канонах геополитики или классовой борьбы и сброси м со счетов идейно-психические интенции инициаторов, без которых данные события или не состоялись бы, или приняли другое течение. Ниже нам предст оит критиковать фаталистическую логику, согласно которой не только сам одвижение социальных структур, но и значимые исторические события прои сходят с непреложностью солнечного затмения, независимо от намерений и желаний их участников. Все это так. Но значит ли это, что идеальная мотивация, «целевая доминанта » исторической активности представляет собой единственный интерес ист орика? Увы, многие обществоведы считают правильным утвердительный ответ на эт от вопрос. В худшем случае такой ответ основывается на посылках волюнтар изма — убеждения в том, что в истории нет других причин, кроме суверенной воли ее персонажей. В лучшем случае редукция причин социального поведен ия к его мотивации избегает крайностей волюнтаризма — как это имеет мес то, в частности, в «понимающей социологии» М. Вебера, который фиксирует на личие объективных «структур смысла», не зависящих от индивидуального в олеполагания (об этом ниже). Однако в любом из случаев такая постановка вопроса представляется нам о шибочной. Ниже, анализируя структуру и функциональные связи человеческ ой деятельности, мы постараемся показать, что апелляция к сфере целепола гания и воления отнюдь не объясняет нам причины, механизмы и последствия реального поведения людей. Такое объяснение требует, как минимум, соотн есения человеческих целей, самого процесса целепостановки 1) с объективн ыми условиями деятельности, данными и созданными в природной и социокул ьтурной среде ее осуществления; 2) с объективными факторами деятельности и виде потребностей и интересов действующего субъекта; 3) с объективными механизмами целереализации, диалектикой цели, средств и результатов де ятельности, имеющей подчас весьма спонтанный характер. Пока же, не углубляясь в социально-философские тонкости, мы можем подчер кнуть, что серьезные школы историографии отнюдь не склонны ограничиват ься методами психической интроспекции. Они прекрасно понимают, что даже самое интимное понимание того, к чему стремились и чего хотели историчес кие персонажи, недостаточно для постижения событий истории — сразу по н ескольким причинам. Прежде всего знание мотивов социального поведения, проливая свет на его причины, не дает нам понимания его реальных следствий, также подлежащих историческому объяснению. Проблема упирается в реальное рассогласован ие целей и результатов человеческой деятельности, прекрасно выраженно е в известной поговорке о благих намерениях, которыми вымощена дорога в ад. В самом деле, на примере своей страны мы вид им, как мечты о свободе, равенстве и братстве, вдохновлявшие многих иници аторов Октября, обернулись полным попранием этих принцип ов террористической «диктатурой пролетариата». Спрашивается: что пойм ет историк в судьбах России, если ограничится психоаналитическим «пони манием» субъективных интенций Ленина или Троцкого и сбросит со счетов « объяснение» тех объективных обстоятельств общественной жизни, которые встали на пути «кремлевских мечтателей», исказив до неузнаваемости пер воначальные планы переустройства общества? Далее, трезвый историк должен будет призна ть, что не только следствия, но и причины исторического действия не могут быть раскрыты до конца методом понимания. Дело в том, что эти причины не ре дуцируются к мотивам действия, которые имеют свои собственные первопри чины, свои собственные основания в непсихологических сферах обществен ного бытия. В самом деле, наивно думать, что с облазн революции, обуявший большевиков, а вслед за ними и «широкие массы трудящихся», может быть понят сам из себя, представлен как некое «бесовс кое наваждение». Серьезный историк не сможет обойтись без апелляций к об ъективным условиям общественной жизни, к тем наследуемым из поколения в поколение особенностям российской экономики, российской государствен ности, российской культуры, которые обусловили крах реформистского раз вития страны и сделали ее предрасположенной к искушению «быстрого и рад икального» решения социальных проблем, обусловили выбор в пользу револ юции, а не медленных, постепенных, кропотливых реформ. В этом плане понимание причин человеческой деятельности требует соотн есения ее мотивов с объективными статусными характеристиками субъекто в истории, их включенностью в систему реальных общественных отношений. П оследние, как мы увидим ниже, обладают способностью возникать стихийно, независимо от желаний людей, а сложившись, властно влиять на мотивацию п оведения, существенно ограничивать теоретически безграничную свободу выбора жизненных целей, провоцировать тот или иной выбор, делать его бол ее вероятным, чем другие. Реальная жизнь, как мы знаем по себе, устанавлива ет жесткие пределы человеческой воле и своеволию, заставляя людей даже в быту тщательно соотносить желаемое с объективно возможным. Тем более де йственны эти ограничения в публичной жизни людей — экономике, науке, ис кусстве и, конечно, политике, определяемой многими как «искусство возмож ного». Итак, мы утверждаем, что историк, ограничивший свой горизонт интроспекци ей в мотивы человеческой деятельности, их герменевтическим «понимание м», попросту не выполнит свой профессиональный долг. Он не сумеет понять и объяснить другим любые значимые исторические события, если не попытае тся проникнуть в объективную логику исторической ситуации, понять «пра вила игры», по которым вынуждены были действовать его персонажи. По этой причине серьезный историк, рассуждающий, например, о причинах, об стоятельствах и последствиях Восточного похода Наполеона, не облегчае т свою задачу, сводя ее к созданию еще одной версии «аутентичных интенци й» императора. Пытаясь понять, почему Наполеону «захотелось» напасть на Россию, он не ограничивается инвективами в адрес непомерного властолюб ия императора или уяснением психологических мотивов его неприязненног о отношения к Александру I. Напротив, в солидных исторических трудах мы обнаружим детальный анализ реальной ситуации в Европе, создававшейся наслоением, переплетением, вз аимодействием социальных, экономических, политических и духовных факт оров и обстоятельств. Мы найдем, в частности, детальное исследование тех отношений противодействия, которые сложились между Францией и Великоб ританией и повлияли, по одной из версий, на решение воевать с Россией (поск ольку континентальная блокада Англии, как полагал академик Тарле, была б ессмысленной при открытости и неподконтрольности Наполеону обширного российского рынка). Обращаясь к анализу социальных реалий изучаемой эпохи, историк выходит далеко за рамки абстрактного психоанализа. Он тщательно верифицирует и сторические мотивы, сочетая «понимание» человеческих интенций с «объя снением» ситуации, спровоцировавшей их появление. Его работа во многом п одобна работе социолога, анализирующего взаимовлияние практических и духовных обстоятельств общественной жизни — с той разницей, что истори ка интересуют не константные факторы поведения, не общественные законы как таковые, а вероятностное проявление таких законов в конкретной исто рической ситуации. Повторим еще раз: природа историографии как науки «индивидуализирующе го» типа освобождает историков от необходимости подменять философов и социологов в анализе законов — устойчивых, объективных, повторяющихся связей совместной человеческой деятельности, которые сами по себе не да ют исчерпывающего понимания исторической реальности. Предметом исторической науки являются не законы общественного развити я, а особые закономерности, возникающие в событийном пласте совместной ч еловеческой деятельности. Мы имеем в виду связи и отношения между фактор ами исторического поведения, которые во многом подобны законам, имеют сх ожие с ними признаки и все же не являются законами. Прежде всего закономерным связям истории присуща объективность. Это зн ачит, что в своем наличном бытии они обладают фактической данностью, не з ависящей от воли исторических персонажей, напротив, предписывающей им в ынужденные решения. Простейшим примером объективности может служить хронологическая необ ратимость исторических ситуаций. Несомненно, Наполеону хотелось бы име ть более благоприятный для него расклад военных и политических сил, неже ли тот, который сложился после изгнания из России и привел в конечном сче те к отречению императора. Несомненно, он пытался изменить ситуацию к лу чшему, придать ей позитивную динамику. И тем не менее при всем своем желании могущественный император не мог ве рнуться в прошлое, чтобы «подправить» то реальное положение дел, которое сложилось на данный момент — в том числе и в результате его собственной прошлой деятельности. Это положение дел стало объективным условием его текущей активности, которое нельзя отменить никаким декретом, к котором у нужно приспосабливаться, заставляя сознание искать лучшее из решений, возможных в данной ситуации. Другим признаком закономерной исторической связи является ее существе нный, неслучайный характер. Оставляя «на потом» подробный анализ катего рий существенного и феноменологического, необходимого и случайного в о бщественной жизни, отметим лишь, что неслучайные состояния истории вызы ваются логикой саморазвития объективных ситуаций, а не воздействием вн езапных внешних импульсов. Можно, конечно, считать, что поражение Наполеона при Ватерлоо стало случ айным следствием знаменитой ошибки маршала Груши, который принял небол ьшой неприятельский отряд за корпус Блюхера, сбился с пути и в результат е умудрился опоздать к решающим событиям битвы. Но возникает вопрос: не слишком ли много ошибок было допущено в этом сраж ении? Вспомним ту ярость, с которой Наполеон, тщетно ожидавший Груши, обру шился на маршала Сульта, когда узнал, что начальник штаба послал на поиск и заблудившегося войска всего одного гонца. «Милостивый государь,— вос кликнул Бонапарт,— Бертье на Вашем месте послал бы сотню!» Вспомним так же, что ситуация при Ватерлоо волею судеб стала трагическим напоминание м битвы при Маренго, где генерал Дезе, находясь в ситуации Груши, не стал с ледовать букве приказа: изменив маршрут, явился на поле уже проигранной французами битвы, превратив поражение в победу. Сопоставляя эти события, мы можем задаться вопросом: является ли случайн ым большое количество ошибок, совершенных «новыми» маршалами Наполеон а в сравнении со «старыми»? Правильнее думать, что это обстоятельство св идетельствует о закономерных изменениях в боеспособности наполеоновс кой армии, происшедших после катастрофы в России, — изменениях, имевших далеко не случайные, объективные политические, экономические, демограф ические, кадровые причины. Итак, постигая историю, историк должен обнаружить в ней объективные и не случайные связи, которые нельзя считать законами лишь потому, что они ли шены одного из главнейших признаков закона — признака повторяемости, о бщности, воспроизводимости выражаемых им отношений. В самом деле, при вс ей неслучайности и объективности военно-политического крушения импери и Наполеона, которое обязан не только «понять», но и «объяснить» историк, речь идет об уникальном событии, которое интересует его именно в плане с воей уникальности, а не всеобщности проявившихся в нем общественных зак онов. Конечно, это не значит, что историк вправе вовсе игнорировать такие зако ны, не привлекая их для объяснения причин и следствий исторических событ ий — в границах реальной познавательной ценности подобных обобщений. И менно они (законы) становятся основой поиска и обнаружения объективных и неслучайных связей истории, доказательства историком их закономернос ти. Так, анализируя поступки исторического персонажа, задумываясь над их сл учайным или неслучайным характером, историк использует в качестве крит ерия знание норм человеческой реакции, понимание того, как ведут себя в ц елом люди, очутившиеся в подобной ситуации. Тем самым историк привлекает к объяснению исторических событий систему так называемых охватывающи х законов (термин Э. Нагеля), т.e. законов, обнимающих собой все частные случа и определенной поведенческой реакции. Историк, полагает Риккерт, «не любит» подобные обобщения, совсем не они я вляются целью и смыслом его исследовательской деятельности. Но отсюда в овсе не следует, что он способен игнорировать их, может не использовать и х вовсе. В действительности, изучая уникальную жизнь Бисмарка или Гете, и сторик не вправе забывать, что речь идет о представителях немецкой культ уры, обладающей вполне определенной качественной самостоятельностью, общими системообразующими факторами организации. Соответственно обобщающие понятия типа « культура Германии» или «римская цивилизация» не безразличны историчес кому познанию, поскольку позволяют фиксировать значимые черты в поведе нии уникальных личностей как представителей единого народа или сообще ства народов. Подобные черты должны быть поняты историком для понимания индивидуальных особенностей поведения, поскольку уникальность, как уж е отмечалось выше, является всего лишь другой стороной общности человеч еских дел и поступков. Итак, главный вывод из сказанного мы можем сформулировать следующим образом: событийный пласт общественной жизни , именуемый нами историей, отнюдь не закрыт для рефлективного научного м ышления с присущими ему процедурами «объяснения» событий путем подвед ения единичного к общему, повторяющемуся. Именно это обстоятельство поз воляет нам утверждать существование рефлективной философии истории, и зучающей событийный пласт общественной жизни под иным, нежели историог рафия, углом зрения. Поясним, о чем идет речь. II Рассуждая о задачах философского анализа истории и его отличии от истор иографии, мы можем отнести к ним прежде всего постановку общеметодологи ческих проблем исторического познания. Как и в случае с естествознанием, именно философское мышление берет на с ебя уточнение концептуальной природы и предметных задач нефилософских наук об истории. Именно философы определяют само понятие истории, соотн еся его с категориями «социум», «общество», «настоящее — прошлое — буд ущее» и др. Именно они решают проблему законосообразности историческог о процесса — наличия в событийном пласте общественной жизни объективн ых, неслучайных связей, позволяющих историку считать себя ученым, объясн яющим исторические события, а не только «понимающим» их мотивацию и т.д. Тем не менее задачи философии истории не сводятся лишь к методологическ ому обеспечению историографии. Они предполагают решение целого ряда со держательных задач, которые не возникают при философском анализе общес тва, касаются именно истории и в то же время недоступны «чистым историка м». О каких же проблемах идет речь? Мы полагаем, что, как и все проблемы философии, они связаны с целостным вос приятием объекта, каковым в данном случае выступает уже не «общество воо бще», а реальная история его существования. Проблема философии связана с масштабом человеческой истории, с вопросом о ее «предельно допустимых» субъектных измерениях. До сих пор, рассуждая об истории, мы соотносили ее с общественной жизнью в ообще, рассматривали как уровневое, событийное измерение общественног о процесса. В стороне оставалась «субъектная» сторона проблемы — вопро с о том, чья конкретно жизнь имеется в виду. Казалось бы, здесь нет проблемы, так как, по определению, субъектами истор ии являются не «общество вообще» и не абстрактные типы социальной орган изации, подобные «феодализму» или «капитализму», а люди, составляющие ре альные народы, населяющие планету Земля, конкретные страны, нанесенные н а политическую карту мира. Однако в действительности дело обстоит сложнее. Чтобы убедиться в этом, достаточно задаться простым вопросом: событием чьей истории являются н аполеоновские войны начала XIX века? Принадлежат ли они отдельно истории Ф ранции, Германии, России, или же мы можем рассматривать их как события еди ной и целостной истории Европы, включающей в себя множество стран и наро дов, но не сводящейся к их арифметической сумме? Спрашивается: может ли бы ть субъектным началом истории определенная цивилизация, если понимать ее не как тип общества и не как конкретную страну, а как реальную группу та ких стран, объединенных общностью культуры или переплетением историче ских судеб? Продолжая эту тему, мы можем спросить себя: событием чьей истории была вт орая мировая война, втянувшая в себя почти все народы, существующие на зе мле? Должна ли она изучаться как история Германии, отдельная от истории Р оссии, Японии и США, или же речь следует вести о трагическом эпизоде всеми рной истории, участником которой выступают уже не отдельные страны и цив илизации, а все планетарное человечество? Эти и подобные проблемы десятилетиями обсуждаются учеными, равно как и в опрос о их связи с предметом историографии. В самом деле, важно знать, вход ит ли в число ее задач создание «мерологических» моделей цивилизации во обще или поиск системообразующих оснований, лежащих в основе конкретны х целостных цивилизаций? Может ли историк изучать всемирную историю чел овечества, которая не сводилась бы к сумме «региональных» историй, но пр едставляла бы собой целостный процесс, обладающий своими собственными интегральными свойствами? Разные историки по-разному отвечают на этот вопрос в зависимости от того , устраивает или не устраивает их понимание истории как науки «индивидуа лизирующего» типа, использующей типологические обобщения, но не создаю щей их. Некоторым историкам рамки такого идеографического познания, которое у ступает «генерализацию» исторических фактов философам и социологам, к ажутся излишне тесными19. Историк, полагают они, способен на большее, о чем свидетельствует практика крупнейших исследователей, создававших — по добно Арнольду Тойнби — классификационные схемы человеческих цивилиз аций, рассуждавших об исторических судьбах человечества в целом и т.п. Другие, как уже отмечалось, напротив, полагают, что подобная проблематик а не входит в минимум профессиональных требований, предъявляемых истор ику. Конечно же, изучая событийную жизнь конкретных стран и народов, он уч итывает разные градации ее целостности, принимает во внимание не только «внутренние», но и «внешние» ее измерения. В самом деле, нельзя понять феномен Цезаря, сменившего республиканский с трой Древнего Рима на имперский, если мы ограничимся анализом «внутренн ей жизни» римской метрополии, взаимовлиянием имманентных факторов ее э кономики, политики, культуры. Историк, конечно же, обязан учитывать взаим одействие и противодействие, которое связывало Рим с его ближними и даль ними соседями, реагировавшими на происходящие изменения и провоцирова вшими ответную реакцию. Однако в любом случае такой анализ привязан к прочной основе историческ их фактов — конкретных событийных взаимодействий — и не обязан воспар ять к абстрактным цивилизационным классификациям. Историк вполне може т оставаться историком, ограничившись «лишь» ходом Пунических войн, ана лизом их причин и следствий. Совсем не обязательно доводить такой анализ до изучения культурологических особенностей «греко-римской цивилизац ии», ее соотношения с иными цивилизационными формами, места и роли в стан овлении всемирной человеческой цивилизации. Логичнее считать, что занимаясь подобными обобщениями, историк покидае т пределы историографии как «индивидуализирующей» науки и осваивает и ные не только по предмету, но и по стилю мышления научные профессии: культ урологию, историческую социологию и, наконец, философию истории. Что же представляет собой последняя, каков конкретный круг ее проблем? О твечая на этот вопрос, мы можем вслед за Гегелем сказать, что центральная проблема философии истории — это проблема существования всемирной ис тории человечества, проблема механизмов и фаз становления и перспектив дальнейшего развития человечества как целостного интегративного обра зования исторической жизни. Нужно сказать, что проблема всемирности человеческой истории, возможно сти рассматривать развитие отдельных стран, народов и цивилизаций как е диный целостный процесс имеет два различных аспекта. Как и во всех преды дущих случаях анализа системных объектов, мы можем рассматривать целос тность истории в субстанциальном и интегративном планах, имеющих разно е отношение к предмету философии истории. Рассуждая о субстанциальной целостности мировой истории, мы имеем в вид у проявление в каждой конкретной региональной истории родовых признак ов общественной жизни, образующих универсальную модель «общества вооб ще». Соответственно единство мировой истории устанавливается здесь в а спекте отношений общего — особенного — единичного в общественной жиз ни, позволяющих нам утверждать, что история папуасов и история эскимосов , никогда не слышавших друг о друге, обладают тем не менее существенно общ ими чертами и свойствами, так как представляют собой событийные проявле ния одной и той же социальной субстанции. И там и здесь мы обнаруживаем су бъектов истории, добывающих хлеб насущный, растящих и воспитывающих дет ей, исповедующих определенную религию и т.д. и т.п. Субстанциальный аспект единства всемирной истории, как мы могли видеть выше, составляет проблему того из разделов социальной философии, которы й мы назвали «философией общества». Что же касается философии истории, то ее занимает интегративный аспект ц елостности мировой истории. Речь в данном случае идет не о таксономическ ой общности конкретных стран и народов, а о наличии реальных связей взаи модействия и взаимовлияния, способных объединять их в единый социальны й организм регионального (цивилизация), и планетарного (человечество) ма сштаба. Именно эта категория — «человечество» — составляет центральное поня тие философии истории, заменяющее собой, конкретизирующее категорию «о бщество вообще» — ключевое понятие философии общества. Изучая целостность общественной жизни, философия истории уже не отвлек ается от реального разнообразия стран и народов, существовавших и сущес твующих на планете Земля, как это делает философия общества, стремящаяся обнаружить устойчивое и повторяющееся в общественной организации. Философский анализ истории, напротив, стре мится не «снять» многообразие общественных форм, подведя их под родовые свойства общественного процесса, а рассмотреть их реальный синтез в про цессе становления единой земной цивилизации, единой истории человечес тва. Диалектика родовидовых сопоставлений в подходе к общественной жиз ни в данном случае уступает место диалектике целого и части, анализу реа льных связей (а не таксономических соотношений) между многочисленными « региональными» историями. Такое «раздвоение» социально-философского а нализа тождественно раздвоению общефилософского анализа единства мир а — на изучение субстанциально общих свойств, присущих всем царствам бы тия, и на изучение реальных связей и опосредований, существующих между ж ивой, неживой природой и социумом. Итак, центральной проблемой философии ист ории является проблема становления всемирной истории человечества, ан ализ тернистого пути возможной интеграции людей в планетарную цивилиз ацию, прогноз судеб планетарно единого человечества, анализ поджидающи х его опасностей и альтернатив дальнейшего развития и т.д. Постановка и решение этих пробл ем придает философско-историческому исследованию особый комплексный х арактер, заставляет его синтезировать подходы философского анализа об щества со специфическими приемами исторического исследования. Речь ид ет о синтезе методов «генерализирующего» обществознания, с присущим ем у анализом исторических «структур», поиском обобщающих социальных зак онов, с методами «индивидуализирующего» объяснения глобальных историч еских событий, имеющих «судьбоносное» значение для человечества. «Генерализирующие» методы философско-исторического анализа связаны п режде всего с изучением универсальных механизмов исторического взаимо действия стран, народов и цивилизаций, делающих возможной их социокульт урную интеграцию20. Речь идет о важной проблематике, не находящей себе мес та в пределах философского рассмотрения общества, законов его строения, функционирования и развития. Обратим внимание: рассуждая о предмете философской теории общества, мы г оворили об анализе законов его строения, функционирования и развития, ни разу не затронув проблему возможного взаимодействия социальных систе м. В этом нет ничего удивительного, поскольку общество, изучаемое социал ьной философией попросту не имеет партнеров для взаимодействия — если не считать таким «партнером» природную среду существования (на которую можно воздействовать, испытывая обратное воздействие с ее стороны, но с которой нельзя взаимодействовать в социальном понимании взаимодейств ия как интеракции субъектов деятельности). В самом деле, говоря об обществе как предмете социальной философии, мы ис пользовали это понятие в единственном, а не множественном числе. Конечно , такое словоупотребление не случайно. Строя социально-философскую моде ль «общества вообще», мы априори признаем ее единичность, рассматриваем это общество как «моносубъект», ибо нет никакого другого субъекта, сущес твующего наряду с ним (если отвлечься от вненаучных допущений бытия Бога или недоказанного существования инопланетных социетальных цивилизац ий). Охватывая собой всю мыслимую сферу социального, это смоделированное наукой общество не имеет социокультурной «среды обитания», окружено не «соседями по разуму», а иными субстанциальными реалиями — миром живой и неживой природы. Ситуация не меняется даже тогда, когда философская теория задается проб лемами социальной типологии, классификации и систематизации обществен ных форм, признавая тем самым идею множественности обществ, имеющих разн ые таксономические признаки. Однако в действительности речь идет о расс мотрении разных явлений одной и той же сущности, различных типов одного и того же общества, способного менять в процессе саморазвития формы свое й организации, превращаться из феодального в капиталистическое или из « сенсатного» в «идеациональное». Эти типы общественного устройства рас сматриваются философией как логически предшествующие или последующие друг другу, но не взаимодействующие между собой, как это бывает с реальны ми обществами в реальной истории. В самом деле, изучая, к примеру, историю России, мы должны понимать, что при всей своей самостоятельности и самобытности страна никогда не жила в ре жиме абсолютной автаркии, исключающей внешние воздействия на становле ние национальной государственности, национальной экономики, националь ной культуры. В действительности история России — это история обретени я ею православия, выросшего отнюдь не на русской почве, а полученного «из рук» Византии. Это история тяжелейшего монголо-татарского ига, которое н евозможно объяснить имманентными причинами, внутренней логикой развит ия страны, и т.д. и т.п. Мы видим, что процесс истории — существования конкретных обществ в реал ьном времени и пространстве не сводится к процессам их саморазвития, но включает в себя сложнейшие процессы взаимодействия саморазвивающихся стран и народов. Подобное взаимодействие имеет конкретное событийное н аполнение, однако за всеми уникальными, неповторимыми актами завоевани й, торговли, культурных обменов и пр. стоят некоторые закономерности, ста новящиеся предметом философского рассмотрения. Именно философия истории способна установить наиболее общие свойства таких форм взаимодействия реальных обществ, как война или мир, рассмотре ть эти явления в их родовой сущности, дать их классификацию и систематиз ацию (одной из форм которой является дискуссионное деление войн на «спра ведливые» и «несправедливые», существовавшее в советской философии). Именно философия истории может и должна проследить наиболее общие зако номерности регулярно происходящей в истории трансмиссии культурных це нностей от обществ-доноров к обществам-реципиентам. Различные формы так ой трансмиссии особо актуальны для нищей страны в связи с вопросом о цив илизационных ориентирах ее развития — в частности, перспективой «вест ернизации» российского общества, обсуждаемой славянофилами и западник ами уже второе столетие подряд и приобретшей практическую значимость в конце XX столетия. Изучая разные формы исторического взаимодействия, философская теория не может пройти мимо проблемы неравномерности исторического развития, приводящего к лидерству отдельных стран и народов (именовавшихся Гегел ем «историческими») на отдельных этапах истории. К числу закономерносте й, характеризующих подобные ситуации, мы можем отнести реальные отношен ия «исторической корреляции» между более и менее развитыми в экономиче ском, социальном, политическом плане обществами. Суть подобных отношени й проявляется в целенаправленном или спонтанном «подтягивании» лидера ми аутсайдеров путем «экспорта» новых форм общественной организации, б лагодаря чему последние пытаются миновать «естественные» в плане внут ренней логики фазы своего развития. Мы знаем, что в недавней советской философии эта проблематика обрела суг убо идеализированную, далекую от науки и научности форму (вспомним, к при меру, известную концепцию «некапиталистического пути развития» стран «третьего мира», обернувшуюся для многих стран Азии, Африки и Латинской Америки кровопролитными войнами и разрушениями, приведшую нашу страну к громадным экономическим потерям, к трагедии афганской войны). Но все это не означает фиктивности самой модели «исторической корреляц ии» (характеризовавшей, к примеру отношения славян с Византией), возможн ости и необходимости ее изучения философскими методами и средствами. Именно философия истории должна раскрыть родовую природу и историческ ие формы таких сложнейших, неодназначных явлений мировой истории, как «и мпериализм» или «колониализм», которые не могут быть поняты в рамках имм анентного внеисторического изучения «общества вообще» и отдельных тип ов его организации. Очевидно, что самый глубокий анализ законов строения , функционирования и развития рабовладения, капитализма или «реального социализма» сам по себе не даст нам должного понимания сходств и различи й между имперской жизнью Древнего Рима, устройством великой Британской империи или недавнего «социалистического лагеря». В ряду проблем исторического взаимодействия стран и народов встает и гл авный вопрос философии истории — становление мировой истории человеч ества в аспекте синтеза ее этнического и цивилизационного многообрази я. Очевидно, что феномен взаимодействия стран и народов, издавна существую щий в истории, сам по себе не тождествен «обобществлению» исторического процесса. Торговый обмен, политические союзы и тем более войны между впо лне самостоятельными обществами не означают их превращения в интеграт ивное целое, обладающее единой целостной историей. Признаком такой цело стности, как мы увидим ниже, является наличие объективной общности интер есов, самосознание их общности, ведущее к выработке коллективных целей, феномен коллективной воли и скоординированной «операциональной» акти вности, направленной на удовлетворение общих интересов и достижение об щих целей. В этом плане теснейшее взаимодействие между отдельными странами — к пр имеру, колониальный симбиоз Англии и Индии — не мешает одной из них оста ваться Англией, а другой Индией, двумя самостоятельными странами, облада ющими двумя самостоятельными, хотя и взаимопереплетенными историями. Реальная интеграция обществ и историй есть сложнейший процесс, который осуществляется первоначально на региональном уровне, охватывая этниче ски или конфессионально близкие народы, образующие множество «локальн ых цивилизаций». Лишь в XX столетии, на наших глазах возникает тенденция слияния таких циви лизаций в планетарно единое человечество, прообразом которого может ст ать современная Европа, интегрирующая страны, конфликты между которыми еще недавно породили две мировые войны. Можно лишь догадываться о реакци и Бисмарка или Клемансо, если бы им пришлось узнать, что в недалеком будущ ем Германия и Франция смогут ликвидировать границы, ввести общую валюту и объединенные вооруженные силы... Очевидно, что подобные интеграционные про цессы — во всей их сложности, противоречивости, конфликтности, неопреде ленности исходов — не могут быть предметом «индивидуализирующего» ис торического познания. Они нуждаются в глубокой философской проработке ( естественно, не того уровня и толка, как разработка темы «новой историче ской общности — советского народа» в недавней советской философии). Именно философское мышление способно рас смотреть предпосылки интеграции, взглянув на историю в аспекте ее «этни ческого измерения», общих принципов и механизмов этногенеза, источнико в и причин этнических конфликтов (сотрясавших человечество в XX веке, кото рый, по определению Г. Федотова, стал веком «национальных самолюбий», взя вших верх над национальными интересами). Именно философскому мышлению, о пирающемуся на достижения историографии, культурологии, демографии, эт нографии, по силам систематизировать историю по «цивилизационному осн ованию», составить своеобразную «цивилизационную карту мира» наподоби е той концепции цивилизаций, которую предложил А. Тойнби в философской р аботе «Постижение истории». Именно философское мышление до лжно осмыслить содержание интеграционных процессов, сопряженных с мно жеством сложнейших проблем и конфликтов, оценить перспективы интеграц ии, степень ее обратимости или необратимости, задуматься над реальными о пасностями, поджидающими соединенное человечество, — от экологически х проблем до прискорбной потери «неконвертируемых ценностей» национал ьной культуры, утраты определенных степеней свободы в рамках привычног о национального суверенитета и т.д. и т.п. Очевидно, что решение этих и подобных проблем не позволяет философии ист ории ограничиться методами и приемами «генерализирующего» познания, п оиском универсальных закономерностей социокультурного развития и вза имодействия народов, присущих «истории вообще». Напротив, в философии ис тории вполне возможен жанр, в котором написана известная книга О. Шпенгл ера «Закат Европы», представляющая собой не столько поиск законов в исто рии, сколько рассуждения философа над судьбами европейской цивилизаци и, живописание ее достоинств и пороков, предсказание ее исторических пер спектив и т.д. и т.п. Философ, работающий в подобной парадигме, уподобляется практикующему п сихоаналитику, которого интересуют не академические штудии «психики в ообще», а возможность помочь конкретному человеку обрести душевную уст ойчивость и надежные жизненные ориентиры. Точно так же философия истории может стремиться помочь конкретному стр аждущему человечеству конца XX столетия обрести себя и новых исторически х реалиях, осмыслить меру их желанности или иежеланности, подумать о воз можности и необходимости изменения привычных жизненных ориентиров и с тереотипов социального поведения (как это делают, к примеру, философы-эк ологисты, призывающие человечество сознательно затормозить технологи ческую экспансию в природу, очнуться от производственной эйфории и потр ебительского менталитета, основанных на технотронном сознании и вере в о всесилие науки). С этой целью философ обязан искать объяснения и понимания значимых исто рических событий, способных реально повлиять на судьбы человечества. Эт о значит, что сугубо философская работа может быть посвящена осмыслению опыта Октябрьской революции в России, ее «всемирно-исторического значе ния», о котором можно говорить без всякой иронии, независимо от нашего от ношения к свершившемуся. Очевидно, что философия истории не может пройти мимо этого события в надежде извлечь из него практический урок для чело вечества, который научил бы людей трезво оценить креативные возможност и сознания, способность «материализовывать» философские утопии, созда вать артефактные формы общественной организации. Не удивительно, что именно философия истории становится полем пересече ния валюативной, ценностной и рефлективной, сугубо научной ветвей филос офствования. Задачи духовной ориентации человечества, разъяснения сло жившейся исторической обстановки и перспектив ее развития заставляют философа совмещать трезвый объективный анализ ситуации с поиском целе сообразных путей поведения в ней. Все это требует обоснований того или и ного идеала целесообразного общественного устройства, который вдохнов ляет философа. Именно это заставляет его рассуждать о смысле и направлен ности человеческой истории, прогрессивном и регрессивном в ней, отстаив ая свой идеал, хотя и отдавая себе отчёт в его «неабсолютности». Ниже нам п редстоит рассмотреть этот сложный синтез ценностного и научного мышле ния, с которым связана реализация «инженерных» функций философии истор ии, стремящейся помочь человечеству обустроить свою жизнь наилучшим дл я людей образом. III Описанием философско-исторической проблематики мы заканчиваем характ еристику предмета социальной философии, которая представляет собой, ка к и всякая научная теория, процесс восхождения от абстрактного к конкрет ному, процесс последовательной конкретизации объекта, выступающего вн ачале как социум, затем как общество и, наконец, как история. О восхождении от абстрактного к конкретному в социально-философской те ории мы еще поговорим ниже — в связи с проблемой субстанции социального и процедур ее рассмотрения. Пока же нужно сказать, что, ограничивая предмет социальной философии три адой социум — общество — история, мы берем на себя большую ответственн ость, заранее вызывая несогласие многих коллег. Все дело в том, что «за бор том» социальной философии остается еще один важный, возможно, важнейший раздел философского познания, непосредственно связанный с обществом и общественной жизнью.
1Архитектура и строительство
2Астрономия, авиация, космонавтика
 
3Безопасность жизнедеятельности
4Биология
 
5Военная кафедра, гражданская оборона
 
6География, экономическая география
7Геология и геодезия
8Государственное регулирование и налоги
 
9Естествознание
 
10Журналистика
 
11Законодательство и право
12Адвокатура
13Административное право
14Арбитражное процессуальное право
15Банковское право
16Государство и право
17Гражданское право и процесс
18Жилищное право
19Законодательство зарубежных стран
20Земельное право
21Конституционное право
22Конституционное право зарубежных стран
23Международное право
24Муниципальное право
25Налоговое право
26Римское право
27Семейное право
28Таможенное право
29Трудовое право
30Уголовное право и процесс
31Финансовое право
32Хозяйственное право
33Экологическое право
34Юриспруденция
 
35Иностранные языки
36Информатика, информационные технологии
37Базы данных
38Компьютерные сети
39Программирование
40Искусство и культура
41Краеведение
42Культурология
43Музыка
44История
45Биографии
46Историческая личность
47Литература
 
48Маркетинг и реклама
49Математика
50Медицина и здоровье
51Менеджмент
52Антикризисное управление
53Делопроизводство и документооборот
54Логистика
 
55Педагогика
56Политология
57Правоохранительные органы
58Криминалистика и криминология
59Прочее
60Психология
61Юридическая психология
 
62Радиоэлектроника
63Религия
 
64Сельское хозяйство и землепользование
65Социология
66Страхование
 
67Технологии
68Материаловедение
69Машиностроение
70Металлургия
71Транспорт
72Туризм
 
73Физика
74Физкультура и спорт
75Философия
 
76Химия
 
77Экология, охрана природы
78Экономика и финансы
79Анализ хозяйственной деятельности
80Банковское дело и кредитование
81Биржевое дело
82Бухгалтерский учет и аудит
83История экономических учений
84Международные отношения
85Предпринимательство, бизнес, микроэкономика
86Финансы
87Ценные бумаги и фондовый рынок
88Экономика предприятия
89Экономико-математическое моделирование
90Экономическая теория

 Анекдоты - это почти как рефераты, только короткие и смешные Следующий
Сейчас всё чаще стали встречаться бумажные пакеты с надписью "Купи пакет - помоги посадить дерево". Мне кажется, пакеты с надписью "Купи пакет - помоги посадить олигарха" пользовались бы у населения куда большей популярностью.
Anekdot.ru

Узнайте стоимость курсовой, диплома, реферата на заказ.

Обратите внимание, реферат по философии "История, историки и философия истории", также как и все другие рефераты, курсовые, дипломные и другие работы вы можете скачать бесплатно.

Смотрите также:


Банк рефератов - РефератБанк.ру
© РефератБанк, 2002 - 2016
Рейтинг@Mail.ru