Реферат: Осип Мандельштам - текст реферата. Скачать бесплатно.
Банк рефератов, курсовых и дипломных работ. Много и бесплатно. # | Правила оформления работ | Добавить в избранное
 
 
   
Меню Меню Меню Меню Меню
   
Napishem.com Napishem.com Napishem.com

Реферат

Осип Мандельштам

Банк рефератов / Литература

Рубрики  Рубрики реферат банка

закрыть
Категория: Реферат
Язык реферата: Русский
Дата добавления:   
 
Скачать
Архив Zip, 43 kb, скачать бесплатно
Заказать
Узнать стоимость написания уникального реферата

Узнайте стоимость написания уникальной работы

19 ПЛАН. 1. Первые творческие годы q Мандельштам и акмеизм. q Первая книга стихов. q "Тристии" – вторая книг а. q Тема любви у Осипа Манд ельштама. q Восприятие Мандельшта мом революции и гражданской войны. 1. Проза Мандельштама. 2. Возвращение к стихам. 3. Авторские вечера. 4. Эпиграмма на Сталина. q Реакция современников . q Чудо. 1. "Изолировать, но сохранить". q "Но ведь он же мастер". q Вымученная "ода Сталин у". q Перелом в душе поэта. q Попытка оправдать вож дя. 1. Воронеж. q Любимые поэты Мандель штама. q Любовь к искусству. q Тревожный январь. 1. Конец благополучия. q Полная изоляция. q Второй арест Мандельш тама. q Гибель поэта. В двадцатых числах октя бря 1938 года Осип Эмильевич Мандельштам писал брату Александру и жене Наде жде Яковлевне: "Дорогой Шура! Я нахожусь – Владивосток, УСВИТЛ, 11 барак. Из Москвы из Бутырок этап 9 сентября, приехали 12 октября. Здоровье очень слаб ое, истощён до крайности, исхудал, не узнаваем почти, но посылать деньги, в ещи и продукты – не знаю, есть ли смысл. Попробуйте всё-таки. Очень мёрзну без вещей…". Это, видимо, последние дошедшие до нас строки поэта. 27 декабря О сип Эмильевич Мандельштам умер в больничном в пересыльном лагере под Вл адивостоком. Ему было сорок семь лет. Меньше чем полвека отмерила ему суд ьба, но тридцать лет жизни он безраздельно посвятил поэзии. Никогда и ни в чём он не изменял своему призванию, поэт предпочитал позицию живущего вм есте с людьми, создающего насущно необходимое людям. Наградой ему были г онения, нищета, наконец, гибель. Но оплаченные такой ценой стихи, в течение десятилетий не печатавшиеся, жестоко преследуемые остались жить – и те перь входят в наше сознание, как высокие образцы достоинства, силы челов еческого гения. Осип Эмильевич Мандельшт ам родился 3 (15) января 1891 года в Варшаве в семье коммерсанта, так и не сумевше го создать состояние. Но родным городом стал для Поэта Петербург: здесь о н вырос, окончил одно из лучших в тогдашней России Тенишевское училище. З десь он пережил революцию 1905 года. Она воспринималась как "слава века" и дел о доблести. Первые два стихотворения Мандельштама, напечатанные в учили щном журнале в 1907году – по стилю добросовестно народнические, по духу пл аменно революционные: "Синие пики обнимутся с вилами и обагрятся в крови …" К поэзии его толкнули уроки символиста В.В.Гипплуса, который читал в учил ище русскую словесность. Затем Мандельштам учился на романо-германском отделении филологического факультета университета. Вскоре после этого он покинул город на Неве. Мандельштам ещё будет возвращаться сюда, "в горо д знакомый до слёз, до прожилок, до детских припухших желез". Встречи со "ст олицей северной", "Петрополем прозрачным", где "каналов узкие пеналы подо л ьдом ещё черней", будут частыми в стихах, порождённых и чувством причастн ости своей судьбы к судьбе родного города, и приклонением перед его крас отой. В 1910 году становится бесспорным "кризис символизма" – исчерпанность поли тической системы. В1911 году молодые поэты из выучеников символизма, желая искать новые пути, образуют "Цех поэтов" – организацию под председатель ством Н. Гумилёва и С. Городецкого. В1912 году внутри Цеха поэтов образуется я дро из шести человек, назвавших себя акмеистами. Это были Н. Гумилёв, С. Гор одецкий, А. Ахматова, О. Мандельштам, М. Зенкевич и В. Нарбут. Более несхожих поэтов трудно было вообразить. Группа просуществовала два года и с начал ом мировой войны распалась; но Ахматова и Мандельштам продолжали ощущат ь себя "акмеистами" до конца дней, и у историков литературы слово "акмеизм" всё чаще стало означать совокупность обоих творческих особенностей им енно этих двух поэтов. Акмеизм для Мандельштама – "сообщничество сущих в заговоре против пуст оты и небытия. Любите существование вещи больше самой вещи и своё бытие б ольше самих себя – вот высшая заповедь акмеизма". И второе – создание ве чного искусства. Осипу Эмильевичу было очень важно почувствовать себя в кругу единомышл енников, хотя бы и очень узком. Он мелькал в Цехе поэтов на дискуссиях и вы ставках, в богемном подвале "Бродячая собака". Вскинутый хохол, торжестве нность, ребячливость, задор, бедность и постоянное житьё взаймы – таким он запомнился современникам. В 1913 году он печатает книжку стихов, в 1916 году о на переиздаётся, расширенная вдвое. Из ранних стихов книгу вошла лишь ма лая часть – не о "вечности, а о милом и ничтожном". Книга вышла под заглавие м "Камень". Архитектурные стихи – сердцевина мандельштамовского "Камня". Именно там акмеический идеал высказан как формула: Но чем внимательней, твердыня Notre - Dame , Я изучал твои чудовищные рёбра, Тем чаще думал я: из тяжести недоброй И я когда-нибудь прекрасное создам. Последние стихотворения "Камня" писались уже в начале мировой войны. Как и все, Мандельштам встретил войну восторженно, как все, разочаровался че рез год. Революцию он принял безоговорочно, связывая с ней представления о начал е новой эры – эры утверждения социальной справедливости, подлинного об новления жизни. Ну что ж, попробуем: огромный, неуклюжий Скрипучий поворот руля. Земля плывёт. Мужайтесь, мужики, Как плугом, океан деля. Мы будем помнить в житейской стуже, Что десяти небес нам стоила земля. Зимой 1919 года открывается возможность поехать на менее голодный юг; он уе зжает на полтора года. Первой поездке он посвятил потом очерки "Феодосия". По существу именно тогда решался для него вопрос: эмигрировать или не эм игрировать. Эмигрировать он не стал. А о тех, кто предпочёл эмиграцию, он п исал в двусмысленном стихотворении "Где ночь бросает якоря…": "Куда летит е вы? Зачем от древа жизни вы отпали? Вам чужд и страшен Вифлеем, И яслей вы н е увидали…" Весной 1922 года Мандельштам возвращается с юга и поселяется в Москве. С ним молодая жена, Надежда Яковлевна. Осип Эмильевич и Надежда Яковлевна были совершенно неразделимы. Она была вровень своему мужу по уму, образованн ости, огромной душевной силе. Она, безусловно, являлась моральной опорой для Осипа Эмильевича. Тяжёлая трагическая его судьба стала и её судьбой. Этот крест она сама взяла на себя и несла его так, что, казалось, иначе и не м огло быть. "Осип любил Надю невероятно и неправдоподобно", – говорила Анн а Ахматова. Осенью 1922 года в Берлине выходит маленькая книжка новых стихов "Тристии". (М андельштам хотел назвать её "Новый камень".) В1923 году она переиздаётся в изм енённом виде в Москве под заглавием "Вторая книга" (и с посвящением Наде Ха зиной). Стихи "Тристий" резко непохожи на стихи "Камня". Это новая вторая поэ тика Мандельштама. В стихотворении "На розвальнях…" тема смерти вытеснила тему любви. В стих ах о любимом голосе в телефоне ("Твоё чудесное произношение…") являются не ожиданные строки: "пусть говорят: любовь крылата, – смерть окрылённее ст ократ". Тема смерти пришла к Мандельштаму тоже из собственного душевного опыта: в 1916 году умерла его мать. Просветляющий вывод лишь стихотворение "С естры – тяжесть и нежность…": жизнь и смерть круговорот, роза рождается и з земли и уходит в землю, а память о своём единичном существовании она ост авляет в искусстве. Но гораздо чаще и тревожнее пишет Мандельштам не о смерти человека, а о см ерти государства. Эта поэтика была откликом на катастрофические событи я войны и революции. Три произведения подводят итог этому революционном у периоду творчества Мандельштама – три и ещё одно. Прологом служит мал енькое стихотворение "Век": Век мой, зверь мой, кто сумеет Заглянуть в твои зрачки И своею кровью склеит Двух столетий позвонки? Веку перебили спинной хребет, связь времён прервана, и это грозит гибель ю не только старому веку, но и новорожденному. Из современников Мандельштама, может быть, один только Андрей Платонов м ог уже тогда столь же остро ощутить трагедию эпохи, когда котлован, что го товился под строительство величественного здания социализма, становил ся для многих работающих там могилой. Среди поэтов Мандельштам был едва ли не единственным, кто так рано смог рассмотреть опасность, угрожающую человеку, которого без остатка подчиняет себе время. "Мне на плечи кидает ся век-волкодав, Но чем же не волк я по крови своей…" Что же в эту эпоху проис ходит с человеком? Отделять свою судьбу от судьбы народа, страны, наконец, от судеб современников Осип Эмильевич не хотел. Он твердил об этом насто йчиво и громко: Пора вам знать: я тоже современник, Я человек эпохи Москвошвея, Смотрите, как на мне топорщится пиджак, Как я ступать и говорить умею! Попробуйте меня от века оторвать! – Ручаюсь вам, себе свернёте шею! В жизни Мандельштам не был ни борцом, ни бойцом. Ему ведомы были обычные че ловеческие чувства, и среди них – чувство страха. Но, как подметил умный и ядовитый В. Ходасевич, в поэте уживалась "заячья трусость с мужеством поч ти героическим". Что касается стихов, то в них обнаруживается лишь то свой ство натуры поэта, что названо последним. Поэт не был мужественным челов еком в расхожем смысле слова, но упорно твердил: Чур! Не просить, не жаловаться! Цыц! Не хныкать! Для того ли разночинцы Рассохлые топтали сапоги, чтоб я теперь их предал? Мы умрём, как пехотинцы, Но не прославим ни хищи, ни поденщины, ни лжи! Однако тщетно искать в поэзии Мандельштама единообраз ное отношение к событиям 17-го года. Да и вообще, определённые политические мнения встречаются у поэтов редко: они воспринимают реальность слишком по-своему, особым чутьём. Мандельштам считал противоречивость непремен ным свойством лирики. Между 1917 и 1925 годами мы можем расслышать в поэзии Мандельштама несколько п ротиворечивых голосов: тут и роковые предчувствия, и мужественное прият ие "скрипучего руля", и всё более щемящая тоска по ушедшему времени и золот ому веку. В первом стихотворении, навеянном февральскими событиями, Мандельштам прибегает к посредству исторического символа: коллективный портрет де кабриста, соединяющий черты античного героя, немецкого романтика и русс кого барина, несомненно, дань бескровной революции: Тому свидетельство языческий Сенат – Сии дела не умирают. Но уже проскальзывает бес покойство за будущее: Ещё волнуются живые голоса О сладкой вольности гражданства! Но жертвы не хотят слепые небеса: Вернее труд и постоянство. Этому тревожному чувству было суждено вскоре оправдат ься. Гибель эсера, комиссара Линде, убитого толпой взбунтовавшихся казак ов, вдохновила Мандельштама на гневные стихи, где "октябрьскому времёнщи ку" Ленину, готовящему "ярмо насилия и злобы", противопоставляются образы чистых героев – Керенского (Уподобленного Христу!) и Линде, "свободного г ражданина, которого вела Психия". И если для других восторженный народ Венки сбивает золотые – Благославить тебя в далёкий ад сойдёт Столпами лёгкими Россия. Ахматова, в отличие от большинства поэтов, ни на минуту не соблазнилась о пьянением свободы: за "весёлым, огненным мартом" (З. Гиппиус) она предчувст вовала роковой исход похмелья. Обращаясь к современной Касандре, Мандел ьштам восклицает: И в декабре семнадцатого года Всё потеряли мы, любя… – И, в свою очередь, становясь глашатаем бедствий, предрекает будущую траг ическую судьбу "царскосельской весёлой грешнице": Когда-нибудь в столице малой, На скифском празднике, на берегу Невы, При звуках омерзительного бала Сорвут платок с прекрасной головы. Мандельштам отказывается от пассивного восприятия революции: он как бы даёт на неё согласие, но без иллюзий. Политическая тональность – впроче м у Мандельштама она всегда меняется. Ленин уже не "октябрьский времёнщи к", а "народный вождь, который в слезах берёт на себя роковое бремя" власти. О да служит продолжением плачу над Петербургом, она воспроизводит динами ческий образ идущего ко дну корабля, но и ему отвечает. По примеру пушкинс кого "Пира во время чумы" поэт строит своё стихотворение на контрасте нем ыслимого прославления: Прославим, братья, сумерки свободы, – Великий сумеречный год. Прославим власти сумеречное бремя, Её невыносимый гнёт. Прославляется непрославимое. Встающее солнце невидимо: оно скрыто ласт очками, связанными "в легионы боевые", "лес тенёт" обозначает упразднение с вобод. Центральный образ "корабля времени" – двойственен, он идёт ко дну, в то время как земля продолжает плыть. Мандельштам принимает "огромный н еуклюжий, скрипучий поворот руля" из "сострадания к государству", как он об ъяснит впоследствии, из солидарности с этой землёй, когда бы её спасение стоило бы "десяти небес". Несмотря на эту двойственность и неясность, ода вносит новое измерение в русскую поэзию: активное отношение к миру независимо от политической ус тановки. Сведя этот расчёт со временем, замолкает: после "1 января" – за два года чет ыре стихотворения, а потом пятилетнее молчание. Он переходит на прозу: в 1925 году появляются воспоминания "Шум времени" и "Феодосия" (тоже сведение счё тов со временем), в 1928 году – повесть "Египетская марка". Стиль этой прозы пр одолжает стиль стихов: такая же кратность, такая же предельная образная нагрузка каждого слова. С 1924 года поэт живёт в Ленинграде, с 1928 года – в Москве. На жизнь приходится з арабатывать переводами: 19 книг за 6 лет, не считая редактур. Пытаясь спасти сь от этой обессиливающей работы, он уходит работать в газету "Московски й комсомолец". Но оказывается ещё тяжелее. С возвращением к стихам Мандельштам вернул себе чувство личной значимо сти. Зимой 1932-33 годов прошло несколько его авторских вечеров, "старая интел лигенция" принимала его с почётом; Пастернак говорил: "Я завидую вашей сво боде". За десять лет Осип Эмильевич очень постарел и молодым слушателям к азался "седобородым патриархом". С помощью Бухарина он получает пенсию и заключает договор на двухтомное собрание сочинений (которого так и не вы шло). Но это только подчёркивало его несовместимость с тоталитарным режимом в литературе. Редкая удача – получение квартиры – вызывает у него поры в к некрасовскому бунту, потому что квартиры дают только приспособленца м. Нервы его все в напряжении, в стихах сталкиваются "до смерти хочется жит ь" и "я не знаю, зачем я живу", он говорит: "теперь каждое стихотворение пишет ся так, будто завтра смерть". Но он помнит: смерть художника есть "высший ак т его творчества", об этом он писал когда-то в "Скрябине и христианстве". Тол чком послужило стечение трёх обстоятельств 1933 года. Летом в Старом Крыму он видел моровой голод, последствие коллективизации, и это всколыхнуло э серовское народолюбие. Теперь, в ноябре 1933 года Осип Мандельштам написал небольшое, но смелое сти хотворение, с которого начался его мученический путь по ссылкам и лагеря м. Мы живём, под собою не чуя страны, Наши речи за десять шагов не слышны, А где хватит на полразговорца, – Там припомнят кремлёвского горца Его толстые пальцы, как червы, жирны, А слова, как пудовые гири верны. Тараканьи смеются усища, И сияют его голенища. А вокруг его сброд тонкошеих вождей, Он играет услугами полулюдей. Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет, Он один лишь бабачит и тычит. Как подковы куст за указом указ – Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз. Что ни казнь у него, – то малина И широкая грудь осетина. Эту эпиграмму на Сталина читает он под великим секретом не менее, чем чет ырнадцати лицам. "Это самоубийство", – сказал ему Пастернак и был прав. Эт о был добровольный выбор смерти. Анна Ахматова на всю жизнь запомнила, ка к Мандельштам вскоре после этого сказал ей: "Я к смерти готов". В ночь с 13 на 14 мая Осип Эмильевич был арестован. Друзья и близкие поэта поняли, что надеяться не на что. Осип Мандельштам г оворил, что с момента ареста он всё время готовился к расстрелу: "Ведь это у нас случается и по меньшим поводам". Следователь прямо угрожал расстре лом не только ему, но и всем сообщникам. (Т.е. тем, кому Мандельштам прочёл ст ихотворение). И вдруг произошло чудо. Мандельштама не только не расстреляли, но даже не послали "на канал". Он от делался сравнительно лёгкой ссылкой в Чердынь, куда вместе с ним разреши ли выехать его жене. А вскоре и эта ссылка была отменена. Мандельштамам бы ло разрешено поселиться где угодно, кроме двенадцати крупнейших городо в. Осип Эмильевич и Надежда Константиновна наугад назвали Воронеж. Причиной "чуда" была фраза Сталина: "Изолировать, но сохранить". Надежда Яковлевна считает, что тут возымели своё действие хлопоты Бухар ина. Получив записку от Бухарина, Сталин позвонил Пастернаку. Сталин хот ел получить от него квалифицированное заключение о реальной ценности п оэта Осипа Мандельштама. Он хотел узнать, как котируется Мандельштам на поэтической бирже, как ценится он в своей профессиональной среде. Мандельштам говорит жене: "Поэзию уважают только у нас. За неё убивают. Тол ько у нас. Больше нигде…" Уважение Сталина к поэтам проявлялось не только в том, что поэтов убивал и. Он прекрасно понимал, что мнение о нём потомков во многом будет зависет ь от того, что о нём пишут поэты. Узнав, что Мандельштам считается крупным поэтом, он решил до поры до врем ени его не убивать. Он понимал, что убийством поэта действие стихов не ост ановишь. Убить поэта – пустяки. Сталин был умнее. Он хотел заставить Мандельштама написать другие стихи. Стихи, воз величивающие Сталина. Стихи, возвеличивающие Сталина, писали многие поэты. Но Сталину было нуж но, чтобы его воспел именно Мандельштам. Потому что Мандельштам был "чужой". Мнение "чужих" было для Сталина очень в ысоко. Будучи сам неудавшимся стихотворцем, в этой области Сталин особен но безотчётно готов был прислушаться к мнению авторитетов. Не зря он так настойчиво домогался у Пастернака: "Но ведь он же мастер? Мастер?" В ответе на этот вопрос для него было всё. Крупный поэт – это значило крупный маст ер. А если мастер, значит, сможет возвеличить "на том же уровне мастерства", что и разоблачал. Мандельштам понял намерения Сталина. Доведённый до отчаяния, загнанный в угол, он решил попробовать спасти жизнь ценой нескольких вымученных ст рок. Он решил написать ожидаемую от него "оду Сталину". Вот как вспоминает об этом Надежда Яковлевна: "У окна в портнихиной комна те стоял квадратный стол, служивший для всего на свете. Осип, прежде всего , завладел столом и разложил стихи и бумагу… Для него это было необычайны м поступком – ведь стихи он сочинял с голоса и в бумаге нуждался только в самом конце работы. Каждое утро он садился за стол и брал в руки карандаш: писатель как писатель Но не проходило и получаса, как он вскакивал и начинал проклинать с ебя за отсутствие мастерства". В результате явилась на свет долгожданная "Ода", завершающаяся такой тор жественной концовкой: И шестикратно я в сознаньи берегу Свидетель медленный труда, борьбы и жатвы, Его огромный путь через тайгу И ленинский октябрь – до выполненной клятвы. Правдивей правды нет, чем искренность бойца: Для чести и любви, для доблести и стали. Есть имя славное для сильных губ чтеца – Его мы слышим и мы его застали. Казалось бы, расчёт Сталина полностью оправдался. Стихи были написаны. Т еперь Мандельштама можно было убить. Но Сталин ошибся. Мандельштам написал стихи, возвеличивающие Сталина. И тем не менее план Сталина потерпел полный крах. Чтобы написать такие стихи, не надо было бы т Мандельштамом. Чтобы получить такие стихи, не стоило вести всю эту слож ную игру. Мандельштам не был мастером. Он был поэтом. Он ткал свою поэтическую ткан ь не из слов. Этого он не умел. Его стихи были сотканы из другого материала. Невольная свидетельница рождения едва ли не всех его стихов (невольная, потому что у Мандельштама никогда не было ни то что "кабинета", но даже кух оньки, каморки, где он мог бы уединиться). Надежда Яковлевна свидетельств ует: "Стихи начинаются так: в углах звучит назойливая, сначала неоформленная, а потом точная, но ещё бессловесная музыкальная фраза. Мне не раз приходи лось видеть, как Осип пытается избавиться от прв, стряхнуть её, уйти. Он мо тал головой, словно её можно выплеснуть, как каплю воды, попавшую в ухо во время купания. У меня создалось впечатление, что стихи существуют до тог о, как они сочинены. (Осип Мандельштам никогда не говорил, что стихи "напис аны". Он сначала "сочинял", потом записывал.) Весь процесс сочинения состои т в напряжённом улавливании и проявлении уже существующего и неизвестн о откуда трансформирующегося гармонического и смыслового единства, по степенно воплощающегося в слова." Попытаться написать стихи, прославляющие Сталина, – это значило для Ман дельштама прежде всего найти где-то на самом дне своей души хоть какую-то точку опоры для этого чувства. В "Оде" не сплошь мёртвые, безликие строки. Попадаются и такие, где попытка прославления как будто бы даже удалась: Он свесился с трибуны как с горы В бугры голов. Должник сильнее иска. Могучие глаза решительно добры, Густая бровь кому-то светит близко Строки эти кажутся живыми, потому что к их мёртвому острову сделана иску сственная прививка живой плоти. Этот крошечный кусочек живой ткани – сл овосочетание "бугры голов". Надежда Яковлевна вспоминает, что, мучительн о пытаясь сочинить "Оду", Мандельштам повторял: "Почему, когда я думаю о нём, передо мной всё головы, бугры голов? Что он делает с этими головами?" Изо вс ех сил стараясь убедить себя, что он делает с "ними" не то, что ему мерещилос ь, а нечто противоположное, т.е. доброе, Мандельштам невольно срывается на крик: Могучие глаза решительно добры "Ода" была не единственной попыткой вымученного, искусст венного прославления "отца народов". В 1937 году там же, в Воронеже, Мандельштам написал стихотворение "Если б меня наши враги взяли ", за вершающееся такой концовкой: И промелькнёт пламенных лет стая, Прошелестит спелой грозой – Ленин, Но на земле, что избежит тленья, Будет будить разум и жизнь – Сталин. Существует версия, согласно которой у Мандельштама был другой, противоп оложный по смыслу вариант последней, концовочной строчки: Будет губить разум и жизнь – Сталин. Можно не сомневаться, что именно этот вариант отражал ис тинное представление поэта о том, какую роль в жизни его родины играл тот, кого он уже однажды назвал "душегубцем". Конечно, Сталин не без основания считал себя крупнейшим специалистом по вопросам "жизни и смерти". Он знал, что сломать можно любого человека, даже самого сильного. А Мандельштам вовсе не принадлежал к числу самых сильны х. Но Сталин не знал, что сломать человека – это ещё не значит сломать поэта . Он не знал. Что поэта легче убить, чем заставить его воспевать то, что ему в раждебно. После неудавшейся попытки Мандельштама сочинить оду Сталину прошёл месяц. И тут произошло нечто поразительное – на свет явилось сти хотворение: Среди народного шума и спеха На вокзалах и площадях Смотрит века могучая веха, И бровей начинается взмах. Я узнал, он узнал, ты узнала – А теперь куда хочешь влеки: В говорливые дебри вокзала, В ожиданье у мощной реки. Далеко теперь та стоянка, Тот с водою кипячёной бак – На цепочке книжка-жестянка И глаза застилавший мрак. Шла пермяцкого говора сила, Пассажирская сила борьба, И ласкала меня и сверлила От стены этих глаз журьба. …………………………………… Не припомнить того, что было – Губы жарки, слова черствы – Занавеску белую било, Нёся шум железной листвы. …………………………………… И к нему – в его сердцевину – Я без пропуска в Кремль вошёл, Разорвав расстояний холстину, Головою повинной тяжёл. Как небо от земли отличаются они от тех казенно-прославл яющих рифмованных строк, которые Мандельштам так трудно выдавливал из с ебя, завидуя Асееву, который в отличие от него был "мастер". На этот раз стихи вышли совсем другие: обжигающие искренностью, несомнен ностью выраженного в них чувства. Неужели Сталин в своих предположениях всё-таки был прав? Неужели он лучш е, чем кто другой, знал меру прочности человеческой души и имел все основа ния не сомневаться в результатах своего эксперимента? Решив до поры до времени не расстреливать Мандельштама, приказав его "из олировать, но сохранить", Сталин, конечно, знать не знал ни о каком искусст венном замутнении каких-то неведомых ему источников гармонии. Для того, чтобы попытка прославления Сталина ему удалась, у такого поэта, как Мандельштам, мог быть только один путь: это попытка должна была быть и скренней. Точкой опоры для мало-мальски искренней попытки примирения с р еальностью сталинского режима для Мандельштама могло быть одно только чувство: надежда. Если бы это была только надежда на перемены в его личной судьбе, тут ещё не было бы самообмана. Но, по самой природе своей души озабоченный не только личной своей судьбой, поэт пытается выразить некие общественные надежд ы. И тут-то и начинается самообман, самоуговаривание. Когда-то давным-давно (в статье 1913 года) Мандельштам написал, что поэт ни пр и каких обстоятельствах не должен оправдываться. Это, говорил он "… непро стительно! Недопустимо для поэта! Единственное, что нельзя простить! Вед ь поэзия есть сознание своей правоты." О. Мандельштам открыто провозглаш ал готовность принять мученический венец "за гремучую доблесть грядущи х веков, за высокое племя людей." Демонстративно славил он всё то, что у нег о никогда не было, лишь бы утвердить свою непричастность, свою до конца ос ознанную враждебность "веку-волкодаву". Для Пастернака петровская дыба, призрак которой неожиданно воскрес в ХХ веке, была всего лишь нравственной преградой на пути духовного развития . Вопрос стоял так: имеет ли он моральное право через эту преграду пересту пить? Ведь и кровь и грязь – всё это окупится будущим богатством, "счастье м сотен тысяч"! Душе Мандельштама плохо давались эти резоны, потому что в качестве объек та пыток и казней он неизменно пророчески видел себя. Я на лестнице чёрной живу, и в висок Ударяет мне вырванный с мясом звонок. И всю ночь напролёт жду гостей дорогих, Шевеля кандалами цепочек дверных. Ещё страшнее было то, что несло гибель его душе, делу его жизни, поэзии. Мож ет ли найтись для поэта перспектива более жуткая, чем "присевших на школь ной скамейке учить щебетать палачей". Мандельштам не хотел быть "как все". И тем не менее, как это не парадоксально, в какой-то момент он тоже захотел " туда со всеми сообща". Вопреки всегдашней трезвости и безыллюзности он д аже ещё острее, чем Пастернак, готов был ощутить в своём сердце любовь и не жность к жизни, прежде ему чужой. Потому что из этой жизни его насильствен но выкинули. Осознав, что его лишили права чувствовать себя "советским че ловеком", Мандельштам вдруг с ужасом ощутил это как потерю. Чувство это бы ло реальное. И он ухватился за него, как утопающий за соломинку. Он ещё не п онимал. Что с ним произошло. Он думал, что он – всё тот же несломленный. А "блестящий расчёт" тем временем уже да вал в его душе первые всходы. И губы лепили уже совсем другие слова: Да, я лежу в земле, губами шевеля, Но то, что я скажу, заучит каждый школьник: На Красной площади всего круглей земля И скат её твердеет добровольный… Сталинская тюрьма (или ссылка) представляла особый случай. Здесь сам фак т насильственного изъятия из жизни сразу отнимал у заключённого право н а сочувствие. Отнимал даже право на жалость. Мандельштам столкнулся с эт им по дороге в Чердынь, сразу же после ареста. Мандельштам с ужасом ощутил , что фактом ареста его обрекали на полное , абсолютное отщепенство. А межд тем жизнь продолжалась. Люди смеялись и плакали, любили. В Москве ст роили метро. Ну, как метро? Молчи, в себе тая, Не спрашивай, как набухают почки… А вы, часов кремлёвские бои – Язык пространства, сжатого до точки. Надежда Яковлевна считает эти настроения последствиями травматическо го психоза, который Осип Эмильевич перенёс вскоре после ареста. Болезнь была очень тяжёлой, с бредом, галлюцинациями, с попыткой самоубийства. У О сипа Эмильевича время от времени возникали желания примириться с дейст вительностью и найти её оправдание. Это происходило вспышками и сопрово ждалось нервным состоянием. Очень трудно человеку жить с сознанием, что вся рота шагает не в ногу и один только он, злополучный прапорщик, знает ис тину. Особенно если "рота" эта – весь многомиллионный народ. Остаться вне народа всегда было для него страшней, чем остаться вне истины. Вот почему этот жупел – "враг народа" – действовал на душу русского интеллигента т ак безошибочно и так страшно. Хуже всего было то, что и народ поверил в эту формулу, принял и бессознательно её узаконил. Настоящее было фундаментом, на котором возводилось прекрасное завтра. О щутить себя чужим сталинскому настоящему значило вычеркнуть себя не то лько из жизни, но и из памяти потомства. Вот почему Мандельштам не выдержа л. Из последних сил пытается убедить себя в том, что прав был тот "строител ь чудотворный", а он, Мандельштам заблуждался. И не ограблен я и не надломлен, Но только что всего переогромлен – Как Слово о полку, струна моя туга, И в голосе моём после удушья Звучит земля – последнее оружье – Сухая влажность чернозёмных га. Ограбленный и надломленный, он пытается уверить себя в обратном. С ним сл училось худшее. Он утратил сознание своей правоты. Резиновая дубинка ста линского государства ударила Мандельштама в самое больное место: в сове сть. Всё шло к тому, чтобы неясный комплекс вины терзавший душу поэта, прин ял чёткие о определённые очертания вины перед Сталиным. Сталин говорил о т имени вечности, от имени истории, от имени народа. Всё мгновенно изменил ось, едва только была задета совесть Мандельштама. Случилось это "средь н ародного шума и спеха на вокзалах и площадях", там, где "шла пермяцкого гов ора сила, пассажирская шла борьба " Дело тут было уже не в самом Сталине, не в низкорослом, низ колобом горце с жирными пальцами, а в его идеальных чертах, в его облике, в его портрете, который вся эта голодная, нищая толпа вобрала в свою душу, пр иняла и узаконила так же бессознательно, как она приняла и узаконила сло восочетание "враг народа". Чувство смежности со страной, с её многомиллионным народом было таким мо щным, таким всепоглощающим, что оно незаметно перевернуло, поставило с н ог на голову все представления Мандельштама об истине, всю его вселенную : Моя страна со мною говорила, Мирволила, журила, не прочла, Но возмущавшего меня, к ак очевидца, Заметила – и вдруг, как чечевица, Адмиралтейским лучиком зажгла. Страну, бывшую для него прежде некой абстракцией, он вдр уг увидел воочию, приобщился к ней, к её повседневной жизни, пил с нею из од ной кружки. И сквозь дальность её расстояний, сквозь эти орущие, спешащие куда-то толпы людей, сквозь это великое переселение народов он вдруг, как сквозь гигантскую стеклянную чечевицу, заново увидел крохотный лучик а дмиралтейской иглы. Когда-то, до ареста Мандельштама устрашала мысль о неизбежном конце пете рбургского периода русской истории. Душа его не могла смириться с концом Санкт-Петербурга, города "Медного Всадника" и "Белых ночей". И вдруг, в далёк ой дали от прежней своей жизни, средь "народного шума и спеха", Мандельштам у показалось, что петербургский период русской истории продолжается. Лу чик Петровского адмиралтейства не угас, он вошёл составной частью в этот кровавый пожар. Мандельштам инстинктивно ухватился за эту надежду, как за последнюю возможность спасения. Принять её – значило признать, что "душегубец и мужикоборец" прав, что он воистину "строитель чудотворный". Но не принять было ещё страшней: ведь эт о означало "выпасть" из истории, остаться в стороне от этого "народного шум а и спеха", от великого исторического дела. На заседании, посвящённом 84-й годовщине смерти Пушкина, где Блок говорил о назначении поэта, Владислав Ходасевич высказал предположение, что жела ние ежегодно отмечать пушкинскую годовщину рождено предчувствием надв игающейся непроглядной тьмы. "Это не мы уславливаемся, – сказал он, – как им именем нам аукаться, как нам перекликаться в надвигающемся мраке". Мандельштаму не оставили даже этого. Его убедили, что даже Пушкин принад лежит не ему, а его конвоирам. На вершок бы мне синего моря, на игольное только ушко, Чтобы двойка конвойного времени парусами неслась, хорошо. Сухомятная русская сказка. Деревянная ложка – ау! Где вы, трое славных ребят из железных ворот ГПУ? Чтобы Пушкина чудный товар не пошёл по рукам дармоедов, Грамотеет в шинелях с наганами племя пушкиноведов – Молодые любители белозубых стишков, На вершок бы мне синего моря, на игольное только ушко! Тот самый Мандельштам, который сопротивлялся дольше вс ех, который ни за что на свет не соглашался "присевших на школьной скамье учить щебетать палачей", испытал вдруг потребность вступить со своими па лачами в духовный контакт. Захотев, подобно Ходасевичу, аукнуться с кем-н ибудь в надвигающемся мраке, он не нашёл ничего лучшего, как крикнуть "ау!" трём славным ребятам из "железных ворот ГПУ". У него отняли всё, не оставив ни малейшей зацепки, ни даже крохотного остр овка, где он мог бы утвердить своё не тронутое, не уничтоженное сознание. Е динственное, за что ещё мог ухватиться, – было вот это, вновь нажитое: лет ящая по ветру белая занавеска, кружка-жестянка, "тот с водой кипячёной бак ". И можно ли его упрекать в том, что он вцепился в эту занавеску, как в после днюю ниточку, связывающую его с жизнью? В стихах Мандельштама о его вине перед Сталиным ("И ласкала меня, и сверлил а от стены этих глаз журьба"), при всей их искренности, почти неощутима свя зь этого конкретного чувства с самыми основами личности художника. Как б удто все прежние его жизненные впечатления, знакомые нам "до прожилок, до детских припухших желёз", были стёрты до основания. В известном смысле эт и искренние стихи Мандельштама свидетельствуют против Сталина даже си льнее чем те, написанные под прямым нажимом. Они свидетельствуют о вторж ении сталинской машины в самую душу поэта. Мандельштама держали в Вороне же как заложника. Взяв его в этом качестве, Сталин хотел продиктовать сво и условия самой вечности. Он хотел, чтобы перед судом далёких потомков за гнанный, затравленный поэт выступил свидетелем его, Сталина, историческ ой правоты. Что говорить! Он многого добился, расчетливый кремлёвский горец. В его ра сположении были армия и флот, и Лубянка, и самая совершенная в мире машина психологического воздействия, официально именуемая морально-политиче ским единством советского народа. А всему этому противостояла такая мал ость – слабая, раздавленная, кровоточащая человеческая душа. Но главная победа сталинского государства над душой художника была дос тигнута почти без применения грубой силы. Заложника вечности убедили в т ом, что нет и никогда больше не будет другой вечности, кроме той, от имени к оторой говорил Сталин. По приговору, вынесенному без суда, поэт был лишён элементарных человече ских прав, обречён на положение ссыльного. К тому же – лишённого средств к существованию, перебивающегося случайными заработками в газете, на ра дио, живущего на скудную помощь друзей. "Я по природе своей ожидальщик. Отт ого мне здесь ещё труднее", – говорил он в Воронеже А. Ахматовой. И, однако, Воронеж он полюбил: здесь ещё ощущался вольный дух российских о краин, здесь взору открывались просторы родной земли: Как на лемех приятен жирный пласт, Как степь молчит в апрельском повороте… А небо, небо – твой Буонаротти!" Имя гениального итальянского архитектора, скульптора и живописца естественно возникает в стихе: прикованный к месту своей ссы лки, поэт с особой остротой ощущает, как велик и прекрасен мир, в котором ж ивёт человек. Стоит подчеркнуть: живёт в мире, столь же родном для него, ка к родимый дом, город, наконец, страна: Где больше неба мне – там я бродить готов, И ясная тоска меня не отпускает От молодых ещё воронежских холмов К всечеловеческим – яснеющим в Тоскане. Купленные в Воронеже простые школьные тетради заполня лись быстро ложившимися строками стихов. Толчком для их возникновения с тановились подробности окружавшей поэта жизни. В стихах этих открывала сь человеческая судьба: страдания, тоска, желание быть услышанным людьми . Но не только это: горизонты здесь стремительно раздвигались, поэту оказ ывались подвластны даже пространство и время. Воронежские "…переулков л ающие чулки И улиц перекошенных чуланы", "обледенелая водокачка", по прихо ти воображения замещаются иными петербургскими видениями ("Слышу, слышу ранний лёд, Шелестящий под мостами, Вспоминаю, как плывёт Светлый хмель н ад головами"), которые в свою очередь, заставляют вспомнить о Флоренции, во спетой великим Данте. Когда Мандельштам сочинял стихотворение, ему казалось, что мир обновилс я. Он читал его друзьям, знакомым – кто подвернётся. Он вёл стихи как мело дию – от форте к пиано, с повышениями и понижениями. Надежда Яковлевна зн ала наизусть все воронежские стихи. Осип Эмильевич читал стихи превосхо дно. У него был очень красивый тембр голоса. Читал он энергично, без тени с лащавости и подвывания, подчёркивая ритмическую сторону стихотворения . Однажды Осип Эмильевич написал новые стихи, состояние у него было возбу ждённое. Он кинулся через дорогу от дома к городскому автомату, набрал ка кой-то номер и начал читать стихи, затем кому-то гневно закричал: "Нет, слуш айте, мне больше некому читать!". Оказалось, он читал следователю НКВД, к ко торому был прикреплён. Мандельштам всегда оставался самим собой, его бес компромиссность была абсолютной. Об этом пишет и Анна Ахматова: "В Вороне же его с не очень чистыми побуждениям заставили прочесть доклад об акмеи зме. Он ответил: "Я не отрекаюсь ни от живых, ни от мёртвых". (Говоря о мёртвых, Осип Эмильевич имел в виду Гумилева). А на вопрос, что такое акмеизм, Манде льштам ответил: "Тоска по мировой культуре". В Воронеже Мандельштамы переехали вскоре на другую квартиру. В маленько м одноэтажном домике они снимали комнату у театральной портнихи. Удобст в никаких не было, отопление печное. Убранством комната мало отличалась от прежней: две кровати, стол, какой-то нелепый длинный чёрный шкаф и стара я, обитая дермантином кушетка. Так как стол был единственным, то на нем леж али и книги, и бумаги, дымковские игрушки и кое-какая посуда. В шкафу храни лись те немногие книги, с которыми Осип Эмильевич не расставался. Он част о читал стихи своих любимых поэтов: Данте, Петрарку, Клейста. Одним из люби мых русских поэтов Мандельштама был Батюшков. В чудесном стихотворении " Батюшков", написанном Мандельштамом ещё в 1932 году, он говорит о нём как о со временнике, ощущая его присутствие: Словно гуляка с волшебною тростью, Батюшков нежный со мною живёт. Он тополями шагает в замостье, Нюхает розу и Дафну поёт. Ни на минуту не веря в разлуку, Кажется, я поклонился ему. В светлой перчатке холодную руку Я с лихорадочной завистью жму… Это и понятно, учителями Батюшкова были Тассо, Петрарка. Пластика, скульп турность и в особенности не слыханное у нас до него благозвучие, "итальян ская гармония стиха", – всё это, конечно, очень близко Мандельштаму. Из со временников он больше всех ценил Пастернака, которого постоянно вспоми нал. В новогоднем письме Осип Эмильевич писал Пастернаку: "Дорогой Борис Леонидович. Когда вспоминаешь весь великий объём вашей жизненной работ ы, весь её несравненный охват – для благодарности не найдёшь слов. Я хочу , чтобы ваша поэзия, которой мы все избалованы и незаслуженно задарены, – рвалась дальше к миру, к народу, к детям.… Хоть раз в жизни позвольте сказа ть вам: спасибо за всё и за то, что это "всё" – ещё не "всё". Наталья Штемпель вспоминает: " Я хорошо помню первое впечатление, которо е произвёл на меня Осип Эмильевич. Лицо нервное, выражение часто самоугл ублённое, внутренне сосредоточенное, голова несколько закинута назад, о чень прямой, почти с военной выправкой, и это настолько бросалось в глаза, что как-то мальчишки крикнули: "Генерал идёт!". Среднего роста, в руках неиз менная палка, на которую он никогда не опирался, она просто висела на руке и почему-то шла ему, и старый, редко глаженный костюм, выглядевший на нём э легантно. Вид независимый и непринуждённый. Он, безусловно, останавливал на себе внимание – он был рождён поэтом, другого о нём ничего нельзя было сказать. Казался он значительно старше своих лет. У меня всегда было ощущ ение, что таких людей как он нет". Мандельштам никогда на обстоятельства, у словия жизни. Прекрасно он сказал об этом: Ещё не умер ты, ещё ты не один, Покуда с нищенкой подругой Ты наслаждаешься величием равнин, И мглой, и холодом, и вьюгой. В роскошной бедности, в могучей нищете Живи спокоен и утишен, – Благословенны дни и ночи те, И сладкогласный труд безгрешен. У него не было мелких повседневных желаний, какие бывают у всех. Мандельш там и, допустим, машина, дача – совершенно несовместимо. Но он был богат, б огат, как сказочный король: и "равнины дышащее чудо", и чернозём "в апрельск ом провороте", и земля, "мать подснежников, клёнов, дубков", – всё принадлеж ало ему. Где больше неба мне – там я бродить готов, И ясная тоска меня не отпускает От молодых ещё, воронежских холмов – К всечеловеческим, яснеющим в Тоскане. Он мог остановиться зачарованный перед корзиной весен них лиловых ирисов и мольбой в голосе попросить: "Надюша, купи!" А когда Над ежда Яковлевна начинала отбирать отдельные цветы, с горечью воскликнут ь: "Всё или ничего!" "Но у нас ведь нет денег, Ося", – напоминала она. Так и не были куплены ирисы. Что-то детски трогательное было в этом эпизод е. Очень любил Осип Эмильевич живопись, об этом говорят его стихи – "Импре ссионизм" и воронежские: "Улыбнись, ягнёнок гневный с Рафаэлева холста…" и ли "Как светотени мученик Рембрандт…". Надежда Яковлевна считала, что в "Ре мбрандте" Мандельштам говорит о себе ("резкость моего горящего ребра") и о своей голгофе, "лишённой всякого величия". Стихотворение "Улыбнись, ягнёнок гневный…" Пастернак назвал перлом. Что послужило поводом к его созданию, какие именно реалии, сказать трудно. В в оронежском музее картин Рафаэля нет. Быть может, по какой-то ассоциации М андельштам вспомнил репродукцию с картины Рафаэля "Мадонна с ягнёнком". Там есть и ягнёнок, и "складки бурного покоя" на коленях преклонённой Мадо нны, и пейзаж, и какой-то удивительной голубизны общий фон картины. Как пра вило, Мандельштам в своих стихах был точен. Восторгался Осип Эмильевич иллюстрациями Делакруа к гётевскому "Фауст у". Бывал он также и на симфонических концертах воронежского оркестра и о собенно на сольных, когда кто-нибудь из известных скрипачей или пианисто в приезжал из Москвы и Ленинграда. Музыку Мандельштам, пожалуй, любил бол ьше всего. Не случайно после концерта скрипачки Галины Бариновой он напи сал и послал ей стихотворение "За Паганини длиннопалым…". В нём Осип Эмиль евич непосредственно обращается к ней: Девчонка, выскочка, гордячка, Чей звук широк как Енисей, Утешь меня игрой своей, – На голове твоей, полячка, Марины Мнишек холм кудрей, Смычок твой мнителен, скрипачка… Помимо концертов Осип Эмильевич с удовольствием бывал и в кино. Оно привлекало его и раньше. Он написал несколько интересных кин орецензий. В одной из них Мандельштам написал: "Чем совершеннее киноязык, тем ближе он к тому ещё не осуществлённому мышлению будущего, которое мы называем кинопрозой с её могучим синтаксисом, – тем большее значение по лучает в фильме работа оператора". Сильное впечатление, которое произвела на Мандельштама одна из первых з вуковых картин – "Чапаев", отразилось в стихотворении "От сырой простыни говорящая…" С большим интересом он смотрел картину Чарли Чаплина "Огни большого горо да". Мандельштам очень любил и высоко ценил Чаплина и созданные им фильмы: А теперь в Париже, в Шартре, в Арле Государит добрый Чаплин Чарли, – В океанском котелке с растерянною точностью На шарнирах он куражится с цветочницею… "Осип Эмильевич много читал. Он брал книги в университет ской фундаментальной библиотеке, доступ к которой получил ещё до нашего знакомства", – пишет Наталья Штемпель. Мандельштам высоко ценил эту биб лиотеку и не раз говорил, что в ней можно найти редчайшие книги, которые не всегда увидишь в столичных библиотеках. Вот и ещё была радость в его жизн и – общение с книгами. Несмотря на изоляци ю, подневольное положение и полное неведение, чем обернётся будущее, Оси п Эмильевич жил в духовном отношении активной, деятельной жизнью, его ин тересовало всё. Его волновали испанские события. Он начал даже изучать и спанский язык и очень быстро овладел им. Апатия была не свойственна характеру Осипа Эмильевича, чуждо было ему и желчное раздражение, но в гнев он впадал не раз. Он мог быть озабочен, соср едоточен, самоуглублён, но даже в тех условиях умел быть и беззаботно вес ёлым, лукавым, умел шутить. В январе 1937 года Мандельштам чувствовал себя особенно тревожно, он задыха лся… И всё-таки в эти январские дни им было написано много замечательных стихотворений. В них узнавалась наша русская зима, морозная, солнечная, я ркая: В лицо морозу я гляжу один, – Он – никуда, я – ниоткуда. И всё утюжится, плоится без морщин Равнины дышащее чудо. А солнце щурится в краеугольной нищите, Его прищур спокоен и утешен. Десятизначные леса – почти что те… И снег хрустит в глазах, как чистый хлеб, безгрешен. Но тревога нарастала, и уже в следующем стихотворении Мандельштам пишет: О, этот медленный одышливый простор – Я им пресыщен до отказа! И отдышавшийся распахнут кругозор – Повязку бы на оба глаза! И всё разрешается замечательным и страшным стихотворе нием: Куда мне деться в этом январе? Открытый город сумасбродно цепок. От замкнутых я, что ли, пьян дверей? И хочется мычать от всех замков и скрепок… Если Мандельштама не особенно угнетало отсутствие сре дств к существованию, то та изоляция, в которой он оказался в Воронеже, при его деятельной, активной натуре порой для него была не переносима, он мет ался, не находил себе места. Вот в один из таких острых приступов тоски Ман дельштам и написал это трагическое стихотворение. Как ужасно здесь чувство бессилия! Вот, на глазах задыхается человек, ему не хватает воздуха, а ты только смотришь и страдаешь за него и вместе с ним , не имея права даже подать виду. В этом стихотворении узнаёшь внешние при меты города. На стыке нескольких улиц – Мясной Горы, Дубницкой и Семинар ской Горы – действительно стояла водокачка (маленький кирпичный домик с окошком и дверью), был и деревянный короб для стока воды, и всё равно люди расплёскивали её, кругом всё обледенело. И в яму, и в бородавчатую темь Скольжу к обледенелой водокачке И, спотыкаюсь, мёртвый воздух ем. И разлетаются грачи в горячке, А я за ними ахаю, крича В какой-то мёрзлый деревянный короб… "В эти дни я как-то пришла к Мандельштамам", – вспоминает Наталья Штемпель. – "М ой приход не вызвал о бычного оживления. Не помню кто, Надежда Яковлевна или Осип Эмильевич ск азал: "Мы решили объявить голодовку". Мне стало страшно. Возможно, видя моё отчаяние, Осип Эмильевич начал читать стихи. Сначала свои стихи, потом Да нте. И через полчаса уже не существовало ничего в мире, кроме всесильной г армонии стихов". Только такой чародей, как Осип Эмильевич, умел увести в другой мир. Нет ни ссылки, ни Воронежа, ни этой убогой комнаты с низким потолком, ни судьбы от дельного человека. Необъятный мир чувства, мысли, божественной, всесильн ой музыки слов захватывает целиком, и кроме него ничего не существует. Чи та он стихи неповторимо, у него был очень красивый голос, грудной, волнующ ий, с поразительным богатством интонаций и с удивительным чувством ритм а. Читал он часто с какой-то нарастающей интонацией. И, кажется, это невыно симо, невозможно выдержать этого подъёма, взлёта, ты задыхаешься, у тебя п ерехватывает дыхание, и вдруг на саамом предельном объёме голос разлива ется широкой, свободной волной. Трудно представить человека, который уме л бы так уходить от своей судьбы, становясь духовно свободным. Эта свобод а духа поднимала его над всеми обстоятельствами жизни, и это чувство пер едавалось другим. Анна Ахматова, которая навестила поэта в изгнании в феврале 1936 года, так пе редала своё впечатление от его жизни в известном стихотворении "Воронеж ", посвященном Мандельштаму: А в комнате опального поэта Дежурит страх и муза в свой черёд. И ночь идёт, которая наведает рассвета. А ведь она побывала здесь тогда, когда ещё существовали какие-то связи с писательскими организациями. Мандельштам, рассказывая о приезде Анны Ахматовой, смеясь говорил: "Анна Андреевна обиделась, что я не умер". Он, оказывается, дал ей телеграмму, что при смерти. И она приехала, осталась верной старой дружбе. "Наше благополучие кончилось осенью 1936 года, когда мы вернулись из Задонс ка. Радиокомитет упразднили, централизовав все передачи, не оказалось и работы в театре, газетная работа тоже отпала. Рухнуло всё сразу", – писала Надежда Яковлевна. Мандельштамы оказались в изоляции. В апреле 1937 года Мандельштам писал Корнею Ивановичу Чуковскому: "Я постав лен в положение собаки, пса… Меня нет. Я – тень. У меня только право умерет ь. Меня и жену толкают на самоубийство… Нового приговора к ссылке я не вын есу. Не могу". В апреле в областной газете "Коммуна" появилась статья, направленная про тив Мандельштама. Несколько позже, в том же 1937 году, в первом номере альмана ха "Литературный Воронеж", выпад против Мандельштама был ещё более резки м. 1 мая 1938 года в Саматихе, в доме отдыха, куда получили путёвки Мандельштамы, Осип Эмильевич был арестован вторично. 9 сентября (т.е. через четыре месяца) Мандельштам был отправлен в лагерь. На этот раз Надежда Яковлевна уже не предполагала его сопровождать. Через Ш уру, брата Мандельштама, она получила письмо от Осипа Эмильевича из пере сылочного лагеря под Владивостоком с просьбой выслать посылку. Она сдел ала это сразу, но Осип Эмильевич ничего не успел получить. Деньги и посылк а вернулись с пометкой: "За смертью адресата". Писал Осип Эмильевич много, и никакие превратности судьбы не являлись пр епятствием для напряжённой творческой работы, он буквально горел и, как это ни парадоксально, был по-настоящему счастлив. ЛИТЕР АТУРА. 1. Аксаков А. Осип Эмильевич Мандельшт ам. - С.112-131. 2. Новый мир. - 1987. - №10. 3. Огонёк. - 1988. - №11. 4. Русская литература ХХ века (под ред. Прониной Е.П.). - М., -1994. - С.91-106. 5. Карпов А. Осип Эмильевич Мандельшта м. - М. 6. Русская литература ХХ века (под ред. Батакова Л.П.). - М.,- 1993.
1Архитектура и строительство
2Астрономия, авиация, космонавтика
 
3Безопасность жизнедеятельности
4Биология
 
5Военная кафедра, гражданская оборона
 
6География, экономическая география
7Геология и геодезия
8Государственное регулирование и налоги
 
9Естествознание
 
10Журналистика
 
11Законодательство и право
12Адвокатура
13Административное право
14Арбитражное процессуальное право
15Банковское право
16Государство и право
17Гражданское право и процесс
18Жилищное право
19Законодательство зарубежных стран
20Земельное право
21Конституционное право
22Конституционное право зарубежных стран
23Международное право
24Муниципальное право
25Налоговое право
26Римское право
27Семейное право
28Таможенное право
29Трудовое право
30Уголовное право и процесс
31Финансовое право
32Хозяйственное право
33Экологическое право
34Юриспруденция
 
35Иностранные языки
36Информатика, информационные технологии
37Базы данных
38Компьютерные сети
39Программирование
40Искусство и культура
41Краеведение
42Культурология
43Музыка
44История
45Биографии
46Историческая личность
47Литература
 
48Маркетинг и реклама
49Математика
50Медицина и здоровье
51Менеджмент
52Антикризисное управление
53Делопроизводство и документооборот
54Логистика
 
55Педагогика
56Политология
57Правоохранительные органы
58Криминалистика и криминология
59Прочее
60Психология
61Юридическая психология
 
62Радиоэлектроника
63Религия
 
64Сельское хозяйство и землепользование
65Социология
66Страхование
 
67Технологии
68Материаловедение
69Машиностроение
70Металлургия
71Транспорт
72Туризм
 
73Физика
74Физкультура и спорт
75Философия
 
76Химия
 
77Экология, охрана природы
78Экономика и финансы
79Анализ хозяйственной деятельности
80Банковское дело и кредитование
81Биржевое дело
82Бухгалтерский учет и аудит
83История экономических учений
84Международные отношения
85Предпринимательство, бизнес, микроэкономика
86Финансы
87Ценные бумаги и фондовый рынок
88Экономика предприятия
89Экономико-математическое моделирование
90Экономическая теория

 Анекдоты - это почти как рефераты, только короткие и смешные Следующий
- В прошлом году презентовали русский телефон-убийцу айфона. Где он?
- Хороший убийца должен быть незаметным.
Anekdot.ru

Узнайте стоимость курсовой, диплома, реферата на заказ.

Обратите внимание, реферат по литературе "Осип Мандельштам", также как и все другие рефераты, курсовые, дипломные и другие работы вы можете скачать бесплатно.

Смотрите также:


Банк рефератов - РефератБанк.ру
© РефератБанк, 2002 - 2016
Рейтинг@Mail.ru