Реферат: Произведения Солженицына- монументально-публицистическое исследование репрессивной системы - текст реферата. Скачать бесплатно.
Банк рефератов, курсовых и дипломных работ. Много и бесплатно. # | Правила оформления работ | Добавить в избранное
 
 
   
Меню Меню Меню Меню Меню
   
Napishem.com Napishem.com Napishem.com

Реферат

Произведения Солженицына- монументально-публицистическое исследование репрессивной системы

Банк рефератов / Литература

Рубрики  Рубрики реферат банка

закрыть
Категория: Реферат
Язык реферата: Русский
Дата добавления:   
 
Скачать
Архив Zip, 62 kb, скачать бесплатно
Заказать
Узнать стоимость написания уникального реферата

Узнайте стоимость написания уникальной работы

24 24 Муниципальное учреждение района города Реферат по литературе Произведения Солженицына- монументально-публицисти ческое исследование репрессивной системы Содержание: 1. Введение 2. Опыт художественного исследовани я 3. "Один день" зэка и история страны. 4. Заключение Введение Любое произведение литерату ры, отображая жизнь посредством слова, обращено к сознанию читателя и в т ой или иной степени на него воздействует. Прямое воздействие, как извест но, имеет место в произведениях публицистики, посвященных актуальным во просам текущей жизни общества. Факты действительной жизни, человечески е характеры и судьбы рассматриваются писателем-публицистом как повод, как конкретная основа взглядов автора, ставящего перед собой цель самим фактом, логикой суждения и выразительностью образа убедить читателя, за ставить его понять собственную точку зрения. Здесь одним из важнейших и нструментов познания действительности и воссоздания событий в таком с очетании, которое позволяет проникнуть в самую суть происходящего, явл яется вымысел, благодаря которому сокровенное содержание явления пред стает гораздо убедительнее, чем простая констатация факта. Таким образо м, правда художественная - выше правды факта, а главное - значительнее по с иле воздействия на читателя. В своем реферате я постараюсь затронуть осн овные стороны исследований Солженицына в сфере объективного анализа р епрессивной системы сталинских лагерей. Совершенно неслучайно именно эта тема явилась основополагающей в моей работе, так как актуальность ее видна и по сей день. Многое из того, что пережили наши соотечественники по лвека назад, конечно же, страшно. Но еще страшнее забыть прошлое, оставить без внимания события тех лет. История повторяется, и кто знает, все может п роизойти снова в еще более жесткой форме. А.И.Солженицын был первым, кто по казал в художественной форме психологию времени. Он первый открыл завес у тайны над тем, о чем знали многие, но боялись рассказать. Именно он сдела л шаг в сторону правдивого освещения проблем общества и отдельно взятог о человека. Это потом появится В.Шаламов, который заявит, что «в таком лаге ре, как Иван Денисович, можно провести хоть всю жизнь. Это упорядоченный п ослевоенный лагерь, а совсем не ад Колымы». Но речь не об этом. Главное ,- что каждый прошедший все перипетии, описанные Солженицыным (да и не только и м), заслуживает особого внимания и почтения, вне зависимости от того, где о н их провел. «Архипелаг Гулаг» является не только памятником всем, «кому не хватило жизни об этом рассказать», это своего рода предостережение бу дущему поколению. Настоящая работа ставит своей целью проследить соотн ошение категорий "правда факта" и "художественная правда" на материале пр оизведения документальной прозы "Архипелаг ГУЛАГ" и рассказа "Один день Ивана Денисовича "А. Солженицына. Это произведения, создававшиеся на про тяжении десяти лет, стали энциклопедией лагерной жизни, советского конц ентрационного мира. Но что такое "Архипелаг ГУЛАГ" - мемуары, автобиографи ческий роман, своеобразная историческая хроника?. Александр Солженицын определил жанр этого документального повествования как "опыт художест венного исследования". С одной стороны, определение это очень точно форм улирует задачу, поставленную писателем: художественное исследование л агеря как феномена, определяющего характер государства, исследование л агерной цивилизации и человека, живущего в ней. С другой стороны, этот под заголовок может рассматриваться как условный термин, "удобный" отсутств ием четкого жанрового содержания, но тем не менее точно отражающий исто рическую, публицистическую и философскую направленность книги. И, как из вестно, никакой диалог, если он сразу не зафиксирован на бумаге, не может быть через годы воспроизведен в своей конкретной данности. Никакое собы тие внешнего мира не может быть передано во всей полноте мыслей, пережив аний и побуждений его отдельных участников и свидетелей. Настоящий мастер всегда перестраивает материал, его воображение переплавляет до кументальную массу в неповторимый мир непосредственно увиденного, тем самым подтверждая главную закономерность вечного взаимодействия иску сства и действительности - их нераздельность одновременно. Однако Солж еницын не прибегал к этому в основной массе своих произведений, ибо то, чт о изображено в его книгах не может быть подвергнуто искажению, неся свое образный отпечаток времени, власти и истории, от которой нельзя открест иться, которую необходимо принимать как свершившийся факт, помнить и отк рывать. Автор, хорошо понимая это, все же показал жизнь во все её "красе", и п оэтому "не каждый читатель долетит своим взором хотя бы до середины Архи пелага", но я постараюсь раскрыть основные аспекты творчества этого авто ра. АРХИПЕЛАГ ГУЛАГ (1918-1956) Опыт художественного исследования Внебрачное наследие Г УЛАГА , дитя единокровное - общага. Раскрыла пасть на трассе Усть-Улима. Как ни крути, а не проехать мимо. Гром и литавры бесконечной стройки, целинные былинные края. Фанерной стенкой стиснутые койки. Одна из них, из десяти, моя. А на соседней, с Панькой Волосатой, живет подросток из породы статуй. Сильномогуч и абсолютно лыс. Столовая и туалет дощатый в замерзшей луже, в наледях слились. Пристанище для обнаглевших крыс. О, разве всем ниспослано терпенье идти на свет сквозь мерзость запустенья! И где он есть, тот благодатный свет, когда кругом, как я, такие ж люди?.. Простым словам о святости, о чуде поверил бы я в девятнадцать лет?.. (Александр Зорин) «Архипелаг Гула г» - одно из наиболее капитальных произведений Александра Солженицына. В сегдашний и острый критик нашей действительности, нашего общества и его политической системы, Солженицын, надо думать, останется таковым до кон ца своей жизни. Вместе с тем есть основания, что к происходящим у нас перем енам он присматривается, как и все мы, с надеждой на мирное выздоровление страны. Но вот что главное: чем трагичнее, чем ужаснее было пережитое время, тем больше «друзей» било челом до земли, восхваляя великих вождей и отцов на родов. Злодейство, кровь и ложь всегда сопровождаются одами, которые дол го не смолкают даже и после того, как ложь разоблачена, кровь оплакана и пр инесены уже громкие покаяния. Так, может быть, умные и честные оппоненты н ужнее нашему обществу, чем дешево приобретенные и даже - искренние, но нед алекие друзья? А если так, Александр Солженицын с его непоколебимым упор ством нам нынче попросту необходим - мы должны его знать и слышать, а не зн ать и не слышать не имеем ни морального, ни умственного права. Пусть далеко не все, что высказано автором в его «Архипелаге», мы разд еляем, но когда сейчас рассчитываемся со своим прошлым, мы убеждаемся, чт о он-то противостоял ему чуть ли не всю свою сознательную и, уж во всяком с лучае, творческую жизнь. Этот факт обязывает нас задуматься о многом. Тем более что нынче мы тоже ведь другие, уже не те, к кому взывал когда-то наш пи сатель. Будучи другими, многое узнав, поняв и пережив, мы по-другому прочи таем его, вполне возможно, что даже и не так, как он того хотел бы. Но это и ес ть та долгожданная свобода- свобода печатного слова и свобода прочтения , без которой нет и не может быть деятельной, с несомненной пользой для общ ества литературной жизни, которую на равных правах веками создают и лите ратура, и общество. Человек не выбирает время, в котором ему жить. Оно дается ему, и в отноше нии к нему он определяет и выявляет себя как личность. Обычных способнос тей и обычного усердия требует оно от живущих в согласии с ним, за что и на граждает спокойной жизнью. Не всякому дано бросить ему вызов. Встав против течения, трудно устоять под напором его. Но зато устоявшие , бросившие безумный вызов и нареченные современниками бунтарями, откры ваются нам подлинными героями своего времени. Геройство их - в силе духа и нравственной самоотверженности. В том, что прожили они жизнь свою не во л жи. Таким и видится уже сегодня жизненный и творческий путь Александра Со лженицына - выдающегося современного русского писателя. Понять его - зна чит многое понять в истории уходящего XX века. Но, прежде всего нужно назвать трех «китов», составляющих пафос творчества. Это - патриотизм, свободолюбие, жизнестойкость. Чтобы спокойно и объективно оценить «Архипелаг ГУЛАГ», надо выйти из то го шокового состояния, в которое погружает нас книга. Мы - каждый - испытыв аем потрясение от материала, который разворачивает писатель, от его оцен ок, расходящихся с теми, что были общеприняты. Но шок испытываем и от необх одимости сделать самому себе честное признание: так что же, это было?. Для каждого из нас это сложный психологический барьер. Почему -то не оч ень верится тому, кто легко взял этот барьер, и у него нет вопросов, все ему понятно и все ответы он нашел. В обыденной жизни можно уйти от того, что мешает: уйти от сварливой жены, съехать от надоевшего соседа, поменять работу, оставить город, наконец - с менить при определенных обстоятельствах даже паспорт. Словом - начать но вую жизнь. Но можно ли уйти от прошлого? Тем более, что оно не только твое, а и твоего народа, твоей страны, прошлое, ставшее историей. Что было - то было. Знание того, что было, не может быть безнравственным. На род, забывающий прошлое, не имеет будущего. Но с чувством стыда в будущее н е вступают. Легче поверить, что описанное Солженицыным, - правда. И мы сего дня выговариваемся за всех тех, кто вынужден был молчать - от страха ли, ст ыда, от чувства вины перед детьми. Выговариваем свое незнание всей правд ы этого неслыханного преступления против народа. 1956 год открыл было шлюзы запрета, обозначил саму проблему случившейся на родной беды. Ее принесли с собой те, кто только что вернулись из тюрем, лаг ерей и ссылок. Говорили о ней и на официальном уровне, в памятном докладе Н . С. Хрущева на XX съезде КПСС. Тогда же, в 1958 году, Александр Солженицын, хлебну вший этой беды, и задумал свой "Архипелаг ГУЛАГ". Публикация в 1962 году "Одног о дня Ивана Денисовича" укрепила уверенность писателя в своих силах. К не му пошли письма, в которых люди рассказывали свои судьбы, приводили факт ы и детали, побуждали его к работе. По мере того как открывалась, а точнее - пока лишь приоткрывалась эта пра вда, острее вставал вопрос об истоках, причинах, вдохновителях и исполни телях. Было очевидно, что все репрессии были частью системы, а всякая сист ема имеет некое организующее начало, стержень, который ее держит даже то гда, когда составляющие меняются. Репрессии не могли возникнуть сразу, т олько в связи с выдвижением на первые роли И. В. Сталина и приближенных к н ему. Официально репрессии и сегодня ассоциируются с культом личности Ст алина, официально и сегодня признаются порождением сталинизма, говорит ся о жертвах сталинских репрессий. Это продолжает оставаться предметом довольно острого спора, формула о сталинских репрессиях 30-х - начала 50-х годов является неполной. Она не вклю чает в себя миллионы крестьян, репрессированных с начала коллективизац ии. Она не включает в себя Соловки 20-х годов. Она не включает в себя высылку за границу сотен деятелей русской культуры. Солженицын цитирует маршала Тухачевского о тактике подавления крест ьянского восстания в Тамбовской губернии в 1921 году: "Было решено организо вать широкую высылку бандитских семей. Были организованы обширные конц лагеря, куда предварительно эти семьи заключались". Это в 1926 году уже воспр инималось спокойно как нечто нормальное в практике молодого советског о государства. А "расказачивание"? В самом начале первого тома «Архипелага» Солженицын называет 227 своих с оавторов (без имен, конечно): «Я не выражаю им здесь личной признательност и: это наш общий дружный памятник всем замученным и убитым». «ПОСВЯЩАЮ вс ем, кому не хватило жизни об этом рассказать. И простят они мне, что я не все увидел, не все вспомнил, не обо всем догадался». Это слово скорби всем тем, кого поглотила «адова пасть» ГУЛАГа, чьи имена стерлись из памяти, исчез ли из документов, большею частью уничтоженных. В лаконичной преамбуле своего грандиозного повествования Солженицын замечает: «В этой книге нет ни вымышленных лиц, ни вымышленных событий. Лю ди и места названы их собственными именами. Если названы инициалами, то п о соображениям личным. Если не названы вовсе, то лишь по тому, что память л юдская не сохранила имен, - а все было именно так». Автор называет свой тру д «опытом художественного исследования». Удивительный жанр! При строго й документальности это вполне художественное произведение, в котором, н аряду с известными и безвестными, но одинаково реальными узниками режим а, действует еще одно фантасмагорическое действующее лицо - сам Архипел аг. Все эти «острова», соединенные между собой «трубами канализации», по которым «протекают» люди, переваренные чудовищной машиной тоталитаризма в жидкость - кровь, пот, мочу; архипелаг, живущий собственной жизнью, испытывающий то голод, то злобную радость и веселье, то любовь, то ненавис ть; архипелаг, расползающийся, как раковая опухоль страны, метастазами в о все стороны; окаменевающий, превращающийся в континент в континенте. «Десятый круг» Дантова ада, воссозданный Солженицыным, - фантасмагори я самой жизни. Но в отличие от автора романа «Мастер и Маргарита», Солжени цыну, реалисту из реалистов, нет никакой нужды прибегать к какой-либо худ ожественной «мистике»- воссоздавать средствами фантастики и гротеска «черную магию», вертящую людьми помимо их воли то так, то эдак, изображать Воланда со свитой, прослеживать вместе с читателями все «королевские шт уки», излагать романную версию «Евангелия от Пилата». Сама жизнь ГУЛАГа, во всей реалистической наготе, в мельчайших натуралистических подробн остях, гораздо фантастичнее и страшнее любой книжной «дьяволиады», любо й, самой изощренной декадентской фантазии. Солженицын как будто подтрун ивает над традиционными мечтами интеллигентов, их бело-розовым либерал измом, не способных представить себе, до какой степени можно растоптать человеческое достоинство, уничтожить личность, низведя ее до толпы «зэк ов», сломать волю, растворить мысли и чувства в элементарных физиологиче ских потребностях организма, находящегося на грани земного существова ния. «Если бы чеховским интеллигентам, все гадавшим, что будет через двадцат ь- тридцать- сорок лет, ответили бы, что на Руси будет пыточное следствие, б удут сжимать череп железным кольцом, спускать человека в ванну с кислота ми, голого и привязанного пытать муравьями, клопами, загонять раскаленны й на примусе шомпол в анальное отверстие («секретное тавро»), медленно ра здавливать сапогом половые части, а в виде самого легкого- пытать по неде ле бессонницей, жаждой и избивать в кровавое мясо, - ни одна бы чеховская п ьеса не дошла бы до конца, все герои пошли бы в сумасшедший дом». И, обращая сь прямо к тем, кто делал вид, что ничего не происходит, а если и происходит, то где-то стороной, вдалеке, а если и рядом, то по принципу «авось меня обой дет», автор «Архипелага» бросает от имени миллионов Гулаговского насел ения: «Пока вы в свое удовольствие занимались безопасными тайнами атомн ого ядра, изучали влияние Хайдеггера на Сартра и коллекционировали репр одукции Пикассо, ехали купейными вагонами на курорт или достраивали под московные дачи, - а воронки непрерывно шныряли по улицам и гебисты стучал и и звонили в двери ...» «Органы никогда не ели хлеба зря»; «пустых тюрем у н ас не бывало никогда, а либо полные, либо чрезмерно переполненные»; «в выб ивании миллионов и в заселении ГУЛАГа была хладнокровно задуманная пос ледовательность и неослабевающее упорство». Обобщая в своем исследовании тысячи реальных судеб, сотни личных свид етельств и воспоминаний, неисчислимое множество фактов, Солженицын при ходит к мощным обобщениям - и социального, и психологического, и нравстве нно-философского плана. Вот, например, автор «Архипелага» воссоздает пси хологию среднеарифметического жителя тоталитарного государства, всту пившего - не по своей воле - в зону смертельного риска. За порогом - Большой т еррор, и уже понеслись неудержимые потоки в ГУЛАГ: начались «арестные эп идемии». Солженицын заставляет каждого читателя представить себя «туземцем» Архипелага - подозреваемым, арестованным, допрашиваемым, пытаемым. Заклю ченным тюрьмы и лагеря... Любой поневоле проникается противоестественно й, извращенной психологией человека, изуродованного террором, даже одно й нависшей над ним тенью террора, страхом; вживается в роль реального и по тенциального зэка. Чтение и распространение солженицынского исследова ния - страшная тайна; она влечет, притягивает, но и обжигает, заражает, форм ирует единомышленников автора, вербует новых и новых противников бесче ловечного режима, непримиримых его оппонентов, борцов с ним, а значит, - вс е новых его жертв, будущих узников ГУЛАГа (до тех пор, пока он существует, ж ивет, алчет новых «потоков», этот ужасный Архипелаг). А Архипелаг ГУЛАГ- это не какой-то иной мир: границы между «тем» и «этим» м иром эфемерны, размыты; это одно пространство! «По долгой кривой улице на шей жизни мы счастливо неслись или несчастливо брели мимо каких-то забор ов - гнилых, деревянных, глинобитных дувалов, кирпичных, бетонных, чугунны х оград. Мы не задумывались - что за ними? Ни глазом, ни разумением мы не пыта лись за них заглянуть - а там-то и начинается страна ГУЛАГ, совсем рядом, в д вух метрах от нас. И еще мы не замечали в этих заборах несметного числа пло тно подогнанных, хорошо замаскированных дверок, калиток. Все, все эти они были приготовлены для нас! - и вот распахнулась быстро роковая одна, и четы ре белых мужских руки, не привыкших к труду, но схватчивых, уцепляют нас за руку, за воротник, за шапку, за ухо - вволакивают как куль, а калитку за нами, калитку в нашу прошлую жизнь, захлопывают навсегда. Все. Вы - арестованы! И нич-ч-чего вы не находитесь на это ответить, кроме ягнячьего бленья: Я-а?? За что??.. Вот что такое арест: это ослепляющая вспышка и удар, от которых настояще е разом сдвигается в прошедшее, а невозможное становится полноправным н астоящим». Солженицын показывает, какие необратимые, патологические изменения п роисходят в сознании арестованного человека. Какие там нравственные, по литические, эстетические принципы или убеждения! С ними покончено чуть л и не в тот же момент, когда ты перемещаешься в «другое» пространство - по т у сторону ближайшего забора с колючей проволокой. Особенно разителен, ка тастрофичен перелом в сознании человека, воспитанного в классических т радициях - возвышенных, идеалистических представлениях о будущем и долж ном, нравственном и прекрасном, честном и справедливом. Из мира мечтаний и благородных иллюзий ты враз попадаешь в мир жестокости, беспринципнос ти, бесчестности, безобразия, грязи, насилия, уголовщины: в мир, где можно в ыжить, лишь добровольно приняв его свирепые, волчьи законы; в мир, где быть человеком не положено, даже смертельно опасно, а не быть человеком - значи т сломаться навсегда, перестать себя уважать, самому низвести себя на ур овень отбросов общества и так же именно к себе и относиться. Чтобы дать читателю проникнуться неизбежными с ним переменами, пережи ть поглубже контраст между мечтой и действительностью, А.И. Солженицын н арочно предлагает вспомнить идеалы и нравственные принципы предоктябр ьского «серебряного века»- так лучше понять смысл произошедшего психол огического, социального, культурного, мировоззренческого переворота. « Сейчас-то бывших зэков да даже и просто людей 60-х годов рассказом о Соловк ах, может быть, и не удивишь. Но пусть читатель вообразить себя человеком ч еховской или после чеховской России, человеком Серебряного Века нашей к ультуры, как назвали 1910-е годы, там воспитанным, ну пусть потрясенным гражд анской войной, - но все-таки привыкшим к принятой у людей пище, одежде, взаи мному словесному обращению...». И вот тот самый «человек серебряного века » внезапно погружается в мир, где люди одеты в серую лагерную рвань или в м ешки, имеют на пропитание миску баланды и четыреста, а может, триста, а то и сто граммов хлеба(!); и общение- мат и блатной жаргон. -«Фантастический мир!». Это внешняя ломка. А внутренняя - покруче. Начать с обвинения. «В 1920 году, ка к вспоминает Эренбург, ЧК поставила перед ним вопрос так: «Докажите, что в ы - не агент Врангеля». А в 1950 один из видных подполковников МГБ Фома Фомич Ж елезнов объявил заключенным так: «Мы ему (арестованному) и не будем труди ться доказывать его вину. Пусть он нам докажет, что не имел враждебных намерений». И на эту людоедски-незамысловатую прямую укладываются в промежутке бе ссчетные воспоминания миллионов. Какое ускорение и упрощение следстви я, не известные предыдущему человечеству! Пойманный кролик, трясущийся и бледный, не имеющий права никому написать, никому позвонить по телефону, ничего принести с воли, лишенный сна, еды, бумаги, карандаша и даже пуговиц , посаженный на голую табуретку в углу кабинета, должен сам изыскать и раз ложить перед бездельником-следователем доказательства, что не имел вра ждебных намерений ! И если он не изыски вал их (а откуда он мог добыть), то тем самым и приносил следствию приблизительные доказательства своей вино вности!». Но и это еще только начало ломки сознания. Вот - следующий этап самодегра дации. Отказ от самого себя, от своих убеждений, от сознания своей невинов ности (тяжко!). Еще бы не тяжко! - резюмирует Солженицын, - да непереносимо че ловеческому сердцу: попав под родной топор - оправдывать его. А вот и следующая ступенька деградации. «Всей твердости посаженных пра воверных хватило лишь для разрушения традиций политических заключенны х. Они чуждались инакомыслящих однокамерников, таились от них, шепталис ь об ужасных следствиях так, чтобы не слышали беспартийные или эсеры - «не давать им материала против партии!». И наконец - последняя (для «идейных»!): помогать партии в ее борьбе с враг ами, хотя бы ценой жизни своих товарищей, включая и свою собственную: парт ия всегда права! (статья 58, пункт 12 «О недонесении в любом из деяний, описанн ых по той же статье, но пунктами 1-11» не имела верхней границы!! Этот пункт уж е был столь всеохватным расширением, что дальнейшего и не требовал. Знал и не сказал - все равно, что сделал сам! ). « И какой же выход они для себя нашли? - иронизирует Солженицын. - Какое же де йственное решение подсказала им их революционная теория? Их решение сто ит всех их объяснений! Вот оно: чем больше посадят - тем скорее вверху поймут ошибку! А поэтому - старат ься как можно больше называть фамилий! Как можно больше давать фантастич еских показаний на невиновных! Всю партию не арестуют! (А Сталину всю и не нужно было, ему только головку и долгостажников.)». Автор приводит символический эпизод, касающийся «коммунисток набора 37-го года»: «В свердловской пересылочной бане этих женщин прогнали сквоз ь строй надзирателей. Ничего, утешились. Уже на следующих перегонах они п ели в своем вагоне: «Я другой такой страны не знаю, Где так вольно дышит человек!» Вот с таким комплексом миропонимания, вот с таким уровнем сознания вст упают благомыслящие на свой долгий лагерный путь. Ничего не поняв с само го начала ни в аресте, ни в следствии, ни в общих событиях, они по упорству, п о преданности (или по безвыходности?) будут теперь всю дорогу считать себ я светоносными, будут объявлять только себя знающими суть вещей». А лаге рники, встречая их, этих правоверных коммунистов, этих «благонамеренных ортодоксов», этих настоящих «советских людей», «с ненавистью им говорят : «Там, на воле, вы - нас, здесь будем мы - вас!». «Верность? - переспрашивает автор «Архипелага». - А по-нашему: хоть кол на голове теши. Эти адепты теории развития увидели верность свою развитию в отказе от всякого собственного развития». И в этом, убежден Солженицын, н е только беда коммунистов, но и их прямая вина. И главная вина - в самооправ дании, в оправдании родной партии и родной советской власти, в снятии со в сех, включая Ленина и Сталина, ответственности за Большой террор, за госу дарственный терроризм как основу своей политики, за кровожадную теорию классовой борьбы, делающей уничтожение «врагов», насилие - нормальным, е стественным явлением общественной жизни. И Солженицын выносит «благонамеренным свой нравственный приговор: «К ак можно было бы им всем посочувствовать! Но как хорошо все видят они, в че м пострадали, не видят, в чем виноваты. Этих людей не брали до1937 года. И после 1938-го их очень мало брали. Поэтому их н азывают «набор 37-го года», и так можно было бы, но чтоб это не затемняло общу ю картину, что даже в месяцы пик сажали не их одних, а все тех же мужичков, ра бочих, и молодежь, инженеров и техников, агрономов и экономистов, и просто верующих. Система ГУЛАГа достигла своего апогея именно в послевоенные годы, так как к сидевшим там с середи ны 30-х гг. «врагам народа» добавились миллионы новых. Один из первых ударо в пришелся по военнопленным, большинство из которых (около 2млн.) после осв обождения были направлены в сибирские и ухтинские лагеря. Туда же бы был и сосланы «чуждые элементы» из Прибалтийских республик, Западной Украи ны и Белоруссии. По разным данным, в эти годы «население» ГУЛАГа составля ло от 4,5 до 12млн. человек. «Набор37-го года», очень говорлив ый, имеющий доступ к печати и радио, создал «легенду 37-го года», легенду из д вух пунктов: 1. если когда при советской власти сажали , то только в этом году и только о нем надо говорить и возмущаться; 2. сажали - только их. « И в чем же состоит высокая истина благонамеренных? - продолжает размыш лять Солженицын. - А в том, что они не хотят отказаться ни от одной прежней о ценки и не хотят почерпнуть ни одной новой. Пусть жизнь хлещет через них, и переваливается, и даже колесами переезжает через них - а они ее не впускаю т в свою голову! А они не признают ее, как будто она не идет! Это нехотение ос мысливать опыт жизни - их гордость! На их мировоззрение не должна отразит ься тюрьма! Не должен отразиться лагерь! На чем стояли - на том и будем стоя ть! Мы - марксисты! Мы - материалисты! Как же можем мы измениться от того, что случайно попали в тюрьму? Вот их неизбежная мораль: я посажен зря и, значи т, я - хороший, а все вокруг - враги и сидят за дело». Однако вина "благонамеренных", как это понимает Солженицын, не в одном са мооправдании или апологии партийной истины. Если бы вопрос был только в этом - полбеды! Так сказать, личное дело коммунистов. По этому поводу Солже ницын ведь и говорит: "Поймем их, не будем зубоскалить. Им было больно пада ть. "Лес рубят - щепки летят", - была их оправдательная бодрая поговорка. И вд руг они сами отрубились в эти щепки". И далее: "Сказать, что им было больно - э то почти ничего не сказать. Им - невместимо было испытать такой удар, такое крушение - и от своих, от родной партии, и по видимости - ни за что. Ведь перед партией они не были виноваты ни в чем". А перед всем обществом? Перед страной? Перед миллионами погибших и заму ченных некоммунистов, перед теми, кого коммунисты, в том числе пострадав шие от собственной партии, "благонамеренные" узники ГУЛАГа, честно и откр овенно считали "врагами", которых необходимо без всякой жалости уничтожи ть? Разве перед этими миллионами "контрреволюционеров", бывших дворян, св ященников, "буржуазных интеллигентов", "диверсантов и вредителей", "кулако в" и "подкулачников", верующих, представителей депортированных народов, н ационалистов и "безродных космополитов", - разве перед всеми ими, исчезнув шими в бездонном чреве ГУЛАГа они, устремленные на создание "нового" обще ства и уничтожение "старого", неповинны? И вот, уже после смерти "вождя народов", "неожиданным поворотом нашей ист ории кое-что, ничтожно малое, об Архипелаге этом выступило на свет. Но те ж е самые руки, которые завинчивали наши наручники, теперь примирительно в ыставляют ладони: "Не надо!.. Не надо ворошить прошлое!.. Кто старое помянет - тому глаз вон!" Однако доканчивает пословица: "„А кто забудет - тому два!"". Кт о-то из "благонамеренных" говорит о самом себе: "если когда-нибудь выйду от сюда - буду жить, как будто ничего не произошло" (М. Даниэлян); кто-то - о партии : "Мы верили партии - и мы не ошиблись." (Н.А. Виленчик); кто-то, работая в лагере, рассуждает: "в капиталистических странах рабочие борются против рабско го труда, но мы-то, хоть и рабы, работаем на социалистическое государство, не для частных лиц. Это чиновники лишь временно стоят у власти, одно движе ние народа - и они слетят, а государство народа останется"; кто-то апеллиру ет к "давности", применяясь "к своим доморощенным палачам ("Зачем старое во рошить?.."), уничтожавшим соотечественников многократно больше, чем вся гр ажданская война" . А у кого-то из "не желающих вспоминать ,- замечает Солжени цын, - довольно уже было (и еще будет) времени уничтожить все документы доч иста". А в сумме получается, что и ГУЛАГа-то никакого - не было, и миллионов р епрессированных - не было, или даже известный аргумент: "у нас зря не сажаю т". Наподобие такой сентенции: "Пока аресты касались людей, мне не знакомых или малоизвестных, у меня и моих знакомых не возникало сомнения в обосно ванности этих арестов. Но когда были арестованы близкие мне люди и я сама , и встретилась в заключении с десятками преданнейших коммунистов, то...» С олженицын эту сентенцию и комментирует убийственно: "Одним словом, они о ставались спокойны, пока сажали общество. "Вскипел их разум возмущенный", когда стали сажать их сообщество". Сама идея лагерей, этого орудия "перековки" человека, рождалась ли она в головах теоретиков "военного коммунизма" - Ленина и Троцкого, Дзержинско го и Сталина, не говоря уже о практических организаторах Архипелага - Яго ды, Ежова, Берия, Френкеля и др., доказывает Солженицын, была безнравственн а, порочна, бесчеловечна. Чего стоят только, например, приводимые Солжени цыным бесстыдные теоретизмы сталинского палача Вышинского: "...успехи с оциализма оказывают свое волшебное (так и вылеплено: волшебное!) влияние и на... борьбу с преступностью". Не отставала от своего учителя и идейного в дохновителя правовед Ида Авербах (сестра рапповского генсека и критика Леопольда Авербаха). В своей программной книге "От преступления к труду", и зданной под редакцией Вышинского, она писала о советской исправтрудлол итики - "превращение наиболее скверного людского материала ("сырье" - то по мните? "насекомых - помните? - А.С.) в полноценных активных сознательных с троителей социализма"" (6, 73). Главная мысль, кочевавшая из одного «ученого» труда в другой, из одной политической агитки в другую: уголовники - это наи более "социально близкие" к трудящимся массам социальные элементы: от пр олетариата- рукой подать до люмпен-пролетариата, а там уж совсем близко "б латные"... Автор "Архипелага ГУЛАГ" не сдерживает своего сарказма: "Присоединись и мое слабое перо к воспеванию этого племени! Их воспевали как пиратов, как флибустьеров, как бродяг, как беглых каторжников. Их воспевали как благо родных разбойников - от Робин Гуда и до опереточных, уверяли, что у них чут кое сердце, они грабят богатых и делятся с бедными. О, возвышенные сподвиж ники Карла Моора! О, мятежный романтик Челкаш! О, Беня Крик, одесские босяк и и их одесские трубадуры! Да не вся ли мировая литература воспевала блатных? Франсуа Вийона кори ть не станем, но ни Гюго, ни Бальзак не миновали этой стези, и Пушкин-то в цыг анах похваливал блатное начало (А как там у Байрона?) Но никогда не воспева ли их так широко, так дружно, так последовательно, как в советской литерат уре.( Но то были высокие Теоретические Основания, не одни только Горький с Макаренко.)». И Солженицын подтверждает, что «всегда на всё есть освящающая высокая теория. Отнюдь не сами легковесные литераторы определили, что блатные - н аши союзники по построению коммунизма". Тут впору вспомнить и знаменитый ленинский лозунг «Грабь награбленное!", и понимание "диктатуры пролетар иата" как правового и политического "беспредела", не связанного никакими законами и нормами, и "коммунистическое" отношение к собственности («все- наше общее»), и самые "уголовные истоки" партии большевиков. Теоретики сов етского коммунизма не стали залезать в теоретические книжные дебри в по исках оптимальных моделей нового общества: блатной мир, скученный в конц ентрационном лагере в единую "трудармию", плюс систематическое насилие и устрашение, плюс стимулирующая перевоспитательный процесс "шкала пайк и плюс агитация" - вот и все, что нужно для построения бесклассового общест ва. "Когда же стройная эта теория опускалась на лагерную землю, выходило во т что: самым заядлым, матерым блатникам передавались безотчетная власть на островах Архипелага, на лагучастках и лагпунктах, - власть над населен ием своей страны, над крестьянами, мещанами и интеллигенцией, власть, кот орой они не имели в истории, никогда ни в одном государстве, о которой на в оле и помыслить не могли, - а теперь отдавали им всех прочих людей как рабо в. Какой же бандит откажется от такой власти?..". "Нет уж, - говорит Солженицын, - ни от каменя плода, ни от вора добра". Построи в государственную систему, все советское общество по законам ГУЛАГа, тео ретики и практики коммунизма фактически "перевоспитали" - с помощью "блат няков" - огромную массу трудящихся и партгосруководителей в блатных. Про низанный "блатной" моралью, эстетикой, представлениями о труде, управлен ии и самоуправлении и т.п., Архипелаг ГУЛАГ основан на отрицании мира "фрае рского". Солженицын поясняет: "Фраерский значит - общечеловеческий, такой, как у всех нормальных людей. Именно этот общечеловеческий мир, наш мир, с е го моралью, привычками жизни и взаимным обращением, наиболее ненавистен блатным, наиболее высмеивается ими, наиболее противопоставляется свое му антисоциальному антиобщественному коблу". В отрицании, отвержении вс его нормального, общечеловеческого, нравственного, культурного органи чески сошлись уголовники и гэбисты, большевистские функционеры и теоре тики бесправного и беззаконного государства. Больше всего их роднило ме жду собой, по мнению Солженицына, вот это: "паразит не может жить в одиноче стве. Он должен жить на ком-нибудь, обвиваясь". Свой позорный вклад внесли в оправдание - нет, неточно! - в воспевание, нас тоящую апологию усовершенствованного рабства, лагерной "перековки" нор мальных людей в "блатняков", в безымянный "наиболее скверный людской мате риал" - советские писатели во главе с автором "Несвоевременных мыслей" Гор ьким. "В гнездо бесправия, произвола и молчания прорывается сокол и бурев естник! первый русский писатель! вот он им пропишет! вот он им покажет! вот, батюшка, защитит! Ожидали Горького почти как всеобщую амнистию". Начальс тво лагерей "прятало уродство и лощило показуху". Кто же противостоит в книге Солженицына "Архипелаг ГУЛАГ» чекистам и ур кам, благонамеренным" и "слабакам", теоретикам и певцам "перевоспитания" лю дей в зэков? Всем им противостоит у Солженицына интеллигенция. "С годами м не пришлось задумываться над этим словом - интеллигенция. Мы все очень лю бим относить себя, к ней - а ведь не все относимся. В Советском Союзе это сло во приобрело совершенно извращенный смысл. К интеллигенции стали относ ить всех, кто не работает (и боится работать) руками. Сюда попали все парти йные, государственные, военные и профсоюзные бюрократы..." -перечисляемый список длинен и тосклив. "А между тем ни по одному из этих признаков челов ек не может быть зачислен в интеллигенцию. Если мы не хотим потерять это п онятие, мы не должны его разменивать. Интеллигент не определяется про фессиональной принадлежностью и родом занятий. Хорошее воспитание и хо рошая семья тоже еще не обязательно выращивают интеллигента. Интеллиге нт - это тот, чьи интересы и воля к духовной стороне жизни настойчивы и пос тоянны, не понуждаемы внешними обстоятельствами и даже вопреки им. Интел лигент это тот, чья мысль не подражательна". Размышляя над трагическими судьбами отечественной интеллигенции, изуродованной, онемевшей, сгинувшей в ГУЛАГе, Солженицын неожиданно при ходит к парадоксальному открытию:"...Архипелаг давал единственную, исклю чительную возможность для нашей литературы, а может быть - для мировой. Не бывалое крепостное право в расцвете XX века в этом одном, ничего не искупаю щем смысле открывало для писателей плодотворный, хотя и гибельный путь". Этот путь, пройденный самим автором, а вместе с ним еще несколькими интел лигентами - учеными, писателями, мыслителями (буквально считанные единиц ы уцелевших!) - путь подвижничества и избранничества. Поистине крестный п уть! Евангельский "путь зерна"... "Миллионы русских интеллигентов бросили сюда не на экскурсию: на увечья , на смерть, и без надежды на возврат. Впервые в истории такое множество лю дей развитых, зрелых, богатых культурой оказались без придумки и навсегд а в шкуре раба, невольника, лесоруба и шахтера. Так впервые в мировой истор ии (в таких масштабах) слились опыт верхнего и нижнего слоев общества! Рас таяла очень важная, как будто прозрачная, но непробиваемая прежде перего родка, мешавшая верхним понять нижних: жалость. Жалость двигала благород ными соболезнователями прошлого (и всеми просветителями) - и жалость же о слепляла их. Их мучили угрызения, что они сами не делят этой доли, и оттого они считали себя обязанными втрое кричать о несправедливости, упуская п ри этом доосновное рассмотрение человеческой природы нижних, верхних, в сех. Только у интеллигентных зэков Архипелага эти угрызения наконец отпал и: они полностью делили злую долю народа! Только сам став крепостным, русс кий образованный человек мог теперь (да если поднимался над собственным Горем) писать крепостного мужика изнутри. Но теперь не стало у него карандаша, бумаги, времени и мягких пальцев. Но теперь надзиратели трясли его вещи, заглядывали в пищеварительный вход и выход, а оперчекисты - в глаза... Опыт верхнего и нижнего слоев слились но - носители слившегося опыта ум ерли... Так невиданная философия и литература еще при рождении погреблись под чугунной коркой Архипелага". И лишь единицам было дано - исто рией ли, судьбой, Божьей волей - донести до читателей этот страшный сливши йся опыт интеллигенции и народа. В этом видел свою миссию Солженицын. И он её выполнил. Выполнил, несмотря на протесты власть предержащих. В этом вы разилась основная идея его творчества: донести до читателя чудовищную ж изнь миллионов ни в чем не повинных людей, в большинстве своем крестьянс тва и часть интеллигенции, и другую сторону реальности - блатной мир, прав ящий в этой системе. А.И.Солженицын отразил по крайней мере основные вехи времени массовых репрессий, «художественно исследовал» проблему лагер я как феномена, определяющего характер государства, поставил определен ные вопросы, на которых нет однозначного ответа, есть лишь субъективные ощущения. Да, «Архипелаг Гулаг» - жестокое по своей реалистичности произ ведение, в нем много откровенно бесчеловечных эпизодов, но это необходим о. Своего рода шоковая терапия, по Солженицыну, не повредит, а наоборот пом ожет обществу. Мы должны знать и принимать историю, какой бы антигуманно й она не казалась, прежде всего для того, чтобы не повторить всего сначала , пройти стороной подводные камни. Честь и хвала автору, который первый су мел изобразить то, о чем тогда и подумать было страшно. «Архипелаг» - это п амятник не только всем погибшим в лагерном аду, это ещё и символ безрассу дства властей, беспамятства нас самих. И если данное монументальное твор ение является общей картиной, то произведение, речь о котором пойдет дал ее, более подробно затрагивает именно внутренний мир человека, попавшег о по ту сторону стены по нелепому обвинению. "Один день" зэка и история стра ны. Сегодня читатель иными глазам и смотрит на многие события и этапы нашей истории, стремится более точно и определенно их оценить. Возросший интерес к проблемам недавнего прошл ого не случаен: он вызван глубинными запросами обновления. Сегодня наста ла пора сказать, что самые страшные преступления XX века были совершены германским фашизмо м и сталинизмом. И если первый обрушил меч на другие народы, то второй - на с вой собственный. Сталин сумел превратить историю страны в серию чудовищ ных преступлений против нее. В строго охраняемых документах немало позо ра и горя, немало сведений о проданной чести, жестокости, о торжестве подл ости над честностью и преданностью. Это была эпоха настоящего геноцида, когда человеку приказывали: предай, лжесвидетельствуй, рукоплещи казням и приговорам, продай свой народ... Же сточайший прессинг сказывался во всех областях жизни и деятельности, ос обенно в искусстве и науке. Ведь именно тогда уничтожали и сажали в лагер я талантливейших русских ученых, мыслителей, писателей (в основном тех, к то не подчинился «верхушке»). Во многом это происходило потому, что власт ь боялась и ненавидела их за истинное, ограниченное намерение жить для д ругих, за жертвенность. Именно поэтому многие ценные документы прятались за толстые стены архи вов и спецхранов, из библиотек изымались неугодные издания, уничтожалис ь храмы, иконы и другие культурные ценности. Прошлое для народа умерло, пе рестало существовать. Взамен была создана искаженная история, которая с оответственным образом сформировала общественное сознание. Ромен Рол ан в своем дневнике так написал об идеологической и духовной атмосфере в России в те годы: « Это строй абсолютного бесконтрольного произвола, без малейшей гарантии, оставленной элементарным свободам, священным права м справедливости и человечности». Действительно, тоталитарный режим в России уничтожил на своем пути все х сопротивляющихся и несогласных. Страна превратилась в единый огромны й ГУЛАГ. О страшной его роли в судьбах русского народа впервые заговорил а наша отечественная литература. Здесь необходимо назвать имена Лидии Ч уковской, Юрия Бондарева и Трифонова. Но в числе первых заговорил о нашем трагическом прошлом А. И. Солженицын. Его повесть « Один день Ивана Денисо вича» стала книгой жизненной и художественной правды, возвестившей буд ущий конец эпохи Сталина. Путь «неугодных» тем к читателю тернист в любые времена. И даже сегодня продолжают существовать примеры, когда одну ложь подменяют другой. Дело еще и в том, что тоталитарное сознание не способно к какому-либо просветл ению. Вырваться из цепких клещей догматического мышления очень непрост о. Вот почему долгие годы серость и единомыслие считались нормой. И вот, с позиций этого слившегося опыта— интеллигенции и народа, прошед ших крестный путь нечеловеческих испытай ГУЛАГа, Солженицын выносит в с оветскую печать свою «лагерную» повесть - «Один день Ивана Денисовича». После долгих переговоров с власт ями А.Т. Твардовский получает в октябре разрешение Н.С. Хрущева на публика цию "Одного дня...". В 11-номере "Нового мира" за 1962 год повесть была опубликована , автор ее в одночасье становится всемирно известным писателем. Ни одна п убликация времен "оттепели", да и много лет продолжившей ее горбачевской " перестройки" не имела резонанса и силы воздействия на ход отечественной истории. Приоткрывшаяся щелка в "совершенно секретный" мир сталинской душегубки не просто раскрыла одну из самых страшных тайн XX века. Правда о ГУЛАГе (еще очень маленькая, почти интимная, по сравнению с будущим монолитом «Архип елага») показала "всему прогрессивному человечеству" органическое родс тво всех отвратительных разновидностей тоталитаризма, будь то гитлеро вские "лагеря смерти" (Освенцим, Майданек, Треблинка), или сталинский Архип елаг ГУЛАГ -те же лагеря смерти, направленные на истребление собственно го народа и осененные коммунистическими лозунгами, лживой пропагандой создания "нового человека" в ходе ожесточенной классовой борьбы и беспощ адной "перековки" человека "старого". По обыкновению всех партийных руководителей Советского Союза, Хрущев пытался и Солженицына использовать вместе с повестью в качестве "колес ика и винтика" партийного дела. В своей известной речи на встрече с деятел ями литературы и искусства 8 марта 1963 г. он представил открытие Солженицын а как писателя заслугой партии, результатом мудрого партийного руковод ства литературы и искусства в годы своего собственного правления. Партия поддерживает подлинно правдивые художественные произведени я, каких бы отрицательных сторон жизни они ни касались, если они помогают народу в его борьбе за новое общество, сплачивают и укрепляют его силы.» Условие, при котором партия поддерживала произведения, касающиеся "отр ицательных сторон жизни", было сформулировано Хрущевым отнюдь не случай но: искусство и литература - "с партийных позиций" - нужны для того, чтобы пом огать в "борьбе за новое общество", а не против него, чтобы сплачивать и укр еплять силы коммунистов, а не раздроблять их и разоружать перед лицом ид еологического противника. Далеко не всем партийным деятелям и писателя м, аплодировавшим Хрущеву в 1962-1963 гг., было ясно, что Солженицын и Хрущев прес ледовали разные цели, утверждали взаимоисключающие идеи. Если Хрущев хо тел спасти коммунистический режим за счет проведения половинчатых реф орм, идеологической либерализации умеренного толка, то Солженицын стре мился сокрушить его, взорвать правдой изнутри. В то время это понимал один Солженицын. Он верил в свою правду, в свое пре дназначение, в свою победу. И в этом у него не было единомышленников: ни Хр ущев, ни Твардовский, ни новомировский критик В. Лакшин, боровшийся за Ива на Денисовича, ни Копелев... Первые восторженные отзывы о повести "Один день Ивана Денисовича" были наполнены утверждениями о том, что «появление в литературе такого героя , как Иван Денисович, - свидетельство дальнейшей демократизации литерату ры после XX съезда партии» ; что какие-то черты Шухова «сформировались и ук репились в годы советской власти»; что «любому, кто читает повесть, ясно, ч то в лагере, за редким исключением, люди оставались людьми именно потому, что были советскими по душе своей, что они никогда не отождествляли зло, п ричиненное им, с партией, с нашим строем". Возможно, авторы критических статей делали это для того, чтобы поддержа ть Солженицына и защитить его детище от нападок враждебной критики стал инистов. Всеми силами те, кто оценил по достоинству "Один день...", пытались д оказать, что повесть обличает лишь отдельные нарушения социалистическ ой законности и восстанавливает "ленинские нормы" партийной и государст венной жизни (только в этом случае повесть могла увидеть свет в 1963 г., да еще и быть выдвинутой журналом на Ленинскую премию). Однако путь Солженицына от "Одного дня..." к "Архипелагу ГУЛАГ" неопроверж имо доказывает, как уже к тому времени был далек автор от социалистическ их идеалов, от самой идеи «советскости». "Один день..." - лишь маленькая клето чка огромного организма, который называется ГУЛАГ. В свою очередь ГУЛАГ - зеркальное отражение системы государственного устройства, системы отн ошений в обществе. Так что жизнь целого показана через одну его клеточку, притом не самую худшую . Разница между "Одним днем..." и "Архипелагом" прежде всего в масштабе, в документальной точности. И "Один день...", и "Архипелаг" - не об "отдельных нарушениях социалистической законности", а о противозакон ности, точнее - противоестественности самой системы, созданной не только Сталиным, Ягодой, Ежовым, Берия, но и Лениным, Троцким, Бухариным и другими руководителями партии. Человек ли?.. Этим вопросом задается читатель, открывающий первые страни цы повести и будто окунающийся в кошмарный, беспросветный и бесконечный сон. Все интересы заключенного Щ-854, кажется, вращаются вокруг простейших животных потребностей организма: как «закосить» лишнюю порцию баланды, как при минус двадцати семи не запустить под рубаху стужу на этапном шмо не, как сберечь последние крохи энергии в ослабленном хроническом голод ом и изнуряющей работой теле - словом, как выжить в лагерном аду. И это неплохо удается сноровистому и смекалистому русскому крестьянин у Ивану Денисовичу Шухову. Подводя итог пережитому дню, главный герой ра дуется достигнутым удачам: за лишние секунды утреннего дрема его не поса дили в карцер, бригадир хорошо закрыл процентовку - бригада получит лишн ие граммы пайка, сам Шухов купил табачку на два припрятанных рубля, да и на чавшуюся было утром болезнь удалось перемочь на кладке стены ТЭЦ. Все события повести как будто убеждают читателя, что все человеческое ос талось за колючей проволокой. Этап, отправляющийся на работу, представля ет собой сплошную массу серых телогреек. Имена утеряны. Единственное, чт о подтверждает индивидуальность, - лагерный номер. Человеческая жизнь об есценена. Рядовой заключенный подчинен всем - от состоящих на службе над зирателя и конвоира до повара и старшины барака, тихих же узников, как и он . Его могут лишить обеда, посадить в карцер, обеспечив на всю жизнь туберку лезом, а то и расстрелять. И все же за всеми нечеловеческими реалиями лагерного быта выступают че ловеческие черты. Они проявляются в характере Ивана Денисовича, в монуме нтальной фигуре бригадира Андрея Прокофьевича, в отчаянной непокорнос ти кавторанга Буйновского, в неразлучности «братьев» - эстонцев, в эпизо дическом образе старика-интеллигента, отбывающего третий срок и, тем не менее, не желающего отказываться от приличных человеческих манер. Бытует мнение, что пора прекратить вспоминать давно отошедшие в прошлое ужасы сталинских репрессий, что мемуары очевидцев переполнили книжный рынок политического пространства. Повесть Солженицына нельзя отнести к разряду конъюнктурных «однодневок». Лауреат Нобелевской премии вере н лучшим традициям русской литературы, заложенным Некрасовым, Толстым, Д остоевским. В Иване Денисовиче и некоторых других персонажах автору уда лось воплотить неунывающий, несломленный, жизнелюбивый русский дух. Так овы крестьяне в поэме «Кому на Руси жить хорошо». Все жалуются на свою суд ьбу: и поп, и помещик, - а мужик (даже последний нищий) сохраняет способность радоваться уже тому, что жив. Так и Иван Денисович. И смекалка ему присуща: везде он успевает первым, вс е добывает для бригады, не забывая, правда, при этом и себя. И уныние ему чуж до. Радость доставляют Шухову маленькие бытовые удачи, когда его сноровк а и сообразительность помогают обвести вокруг пальца жестоких притесн ителей и победить суровые обстоятельства. Нигде не пропадет «русский характер». Может быть, он умен лишь практиче ским умом. Но душа его, которая, казалось бы, должна была ожесточиться, зач ерстветь, не поддается «коррозии». Заключенный Щ-854 не обезличивается, не обездушивается. Он способен сострадать и жалеть. Переживает он за бригад ира, заслоняющего собой бригаду от лагерного начальства. Сочувствует бе зотказному баптисту Алешке, не умеющего на своей безотказности заработ ать немного и для себя. Помогает слабым, но не унизившимся, не научившимся «шакалить». Даже ничтожного лагерного «придурка» Фетюкова иногда жале ет он, преодолевая здоровое презрение человека, умудрившегося сохранит ь достоинство в скотских условиях. Иногда жалость Шухова достигает нереальных пределов: он часто замечает , что и конвоирам, и сторожам на вышках не позавидуешь, ведь они вынуждены стоять на морозе без движения, в то время как заключенный может согретьс я на кладке стены. Любовь к труду также роднит Шухова с персонажами поэмы Некрасова. Он та к же талантлив и счастлив в работе, как каменотес-олончанин, способный «г ору сокрушить». Иван Денисович не уникален. Это реальный, более того, типи чный персонаж. Способность замечать страдания отбывающих срок рядом с т обой роднит заключенных, превращает в своеобразную семью. Неразрывная к руговая порука связывает их. Предательство одного может стоить жизни мн огим. Возникает парадоксальная ситуация. Лишенные свободы, загнанные за колю чую проволоку, пересчитываемые подобно стаду овец заключенные образую т государство в государстве. Их мир имеет свои неколебимые законы. Они су ровы, но справедливы. «Человек за решеткой» не одинок. Честность и мужест во всегда вознаграждаются. Угощает назначенного в карцер Буйновского « посылочник» Цезарь, кладут за себя и неопытного Сеньку Шухов и Кильгас, г рудью встает на защиту бригадира Павло. Да, несомненно, заключенные смог ли сохранить человеческие законы существования. Их отношения, бесспорн о, лишены сантиментов. Они честны и по-своему гуманны. Их честному сообществу противостоит бездушный мир лагерного начальст ва. Оно обеспечило себе безбедное существование, обратив узников в своих личных рабов. Надзиратели с презрением относятся к ним, пребывая в полно й уверенности, что сами живут по-человечески. Но именно этот мир имеет зве риное обличие. Таков надзиратель Волковскиий, способный забить плеткой человека за малейшую провинность. Таковы конвоиры, готовые расстрелять опоздавшего на перекличку «шпиона" - молдаванина, который заснул от уста лости на рабочем месте. Таков отъевшийся повар и его приспешники, костыл ем отгоняющие заключенных от столовой. Именно они, палачи, нарушили чело веческие законы и тем самым исключили себя из человеческого общества. Несмотря на страшные детали лагерной жизни, которые составляют бытийн ый фон, повесть Солженицына оптимистична по духу. Она доказывает, что и в п оследней степени унижения возможно сохранить в себе человека. Иван Денисович вроде и не ощущает себя советским человеком, не отождес твляет себя с советской властью. Вспомним сцену, где кавторанг Буйновски й объясняет Ивану Денисовичу, почему солнце выше всего в час дня стоит, а н е в 12 часов (по декрету время было переведено на час вперед). И неподдельное изумление Шухова: " Неуж и солнце ихн им декретам подчиняется? " Замечатель но это "ихним" в устах Ивана Денисовича: я - это я, и живу по своим законам, а он и - это они, у них свои порядки, и между нами отчетливая дистанция. Шухов, заключенный Щ-854, не просто герой другой литературы, он герой друго й жизни. Нет, он жил как все, точнее, как жило большинство, - трудно;. Когда нач алась война, ушел воевать и воевал честно, пока не попал в плен. Но ему прис уща та твердая нравственная основа, которую так старательно стремились выкорчевать большевики, провозглашая приоритет государственных, класс овых, партийных ценностей - ценностями общечеловеческими. Иван Денисови ч не поддался процессу расчеловечивания даже в лагере, он остался челове ком. Что помогло ему устоять? Кажется, все в Шухове сосредоточено на одном - только бы выжить: "В контрра зведке били Шухова много. И расчет был у Шухова простой: не подпишешь - буш лат деревянный, подпишешь- хоть поживешь еще малость. Подписал». Да и сейч ас в лагере Шухов рассчитывает каждый свой шаг. Утро начиналось так: "Шухо в никогда не просыпал подъема, всегда вставал по нему - до развода было час а полтора времени своего, не казенного, и кто знает лагерную жизнь, всегда может подработать: шить кому-нибудь из старой подкладки чехол на рукавич ки; богатому бригаднику подать сухие валенки прямо на койку, чтоб ему бос иком не топтаться вокруг кучи, не выбирать; или пробежать по каптеркам, гд е кому надо услужить, подмести или поднести что-нибудь; или идти в столову ю собирать миски со столов <...>". В течение дня Шухов старается быть там, где в се: "...надо, чтоб никакой надзиратель тебя в одиночку не видел, а в толпе тол ько". Под телогрейкой у него специальный карманчик пришит, куда кладет сэ кономленную пайку хлеба, чтоб съесть не наспех, "наспех еда не еда". Во врем я работы на ТЭЦ Шухов находит ножовку, за нее "могли дать десять суток карц ера, если бы признали ее ножом. Но сапожный ножичек был заработок, был хлеб ! Бросать было жалко. И Шухов сунул ее в ватную рукавицу". После работы, мину я столовую (!), Иван Денисович бежит в посылочную занять очередь для Цезаря , чтоб "Цезарь... Шухову задолжал". И так - каждый день. Вроде бы живет Шухов одн им днем, нет, впрок живет, думает о следующем дне, прикидывает, как его прож ить, хотя не уверен, что выпустят в срок, что не "припаяют" еще десятку . Не уверен Шухов, что выйдет на волю, своих увидит, а живет так, будто уверен. Иван Денисович не задумывается над так называемыми проклятыми вопрос ами: почему так много народа, хорошего и разного, сидит в лагере? В чем прич ина возникновения лагерей? Да и за что сам сидит - не знает, вроде бы и не пыт ается осмыслить, что с ним произошло: "Считается по делу, что Шухов за изме ну родине сел. И показания он дал, что таки да, он сдался в плен, желая измени ть родине, а вернулся из плена потому, что выполнял задание немецкой разв едки. Какое ж, задание - ни Шухов сам не мог придумать, ни следователь. Так и оставили просто - задание". Единственный раз на протяжении повести Шухов обращается к этому вопросу. Его ответ звучит слишком обобщено, чтобы быт ь результатом глубокого анализа: "А я за что сел? За то, что в сорок первом к войне не приготовились, за это? А я при чем?" Почему так? Очевидно, потому, что Иван Денисович принадлежит к тем, кого называют природным, естественным человеком. Природный человек, к тому же всегда живший в лишениях и недостатке, ценит прежде всего непосредствен ную жизнь, существование как процесс, удовлетворение первых простых пот ребностей - еды, питья, тепла, сна. "Начал он есть. Сперва жижицу одну прямо п ил. Как горячее пошло, разлилось по его телу - аж нутро его все трепыхается навстречу баланде. Хор-рошо! Вот он, миг короткий, для которого и живет зэк ". "Можно двухсотграммовку доедать, можно вторую папироску курить, можно и спать. Только от хорошего дня развеселился Шухов, даже и спать вроде не хо чется". "Пока начальство разберется - приткнись, где потеплей, сядь, сиди, ещ е наломаешь спину. Хорошо, если около печки, - портянки переобернуть да сог реть их малость. Тогда во весь день ноги будут теплые. А и без печки - все одн о хорошо". "Теперь вроде с обувью приналадилось: в октябре получил Шухов б отинки дюжие, твердоносые, с простором на две теплых портянки. С неделю ка к именинник, все новенькими каблучками постукивал. А в декабре валенки п одоспели - житуха, умирать не надо". "Засыпал Шухов вполне удоволенный. На д ню у него выдалось сегодня много удач: в карцер не посадили, на Соцгородок бригаду не выгнали, в обед он закосил кашу, с ножовкой на шмоне не попался, подработал вечером у Цезаря и табачку купил. И не заболел, перемогся. Прош ел день, ничем не омраченный, почти счастливый". И в Усть-Ижме прижился Иван Денисович, хоть и работа была тяжелее, и усло вия хуже; доходягой был там - и выжил. Естественный человек далек от такого занятия, как размышление, анализ; в нем не пульсирует вечно напряженная и беспокойная мысль, не возникает страшный вопрос: зачем? почему? Дума Ивана Денисовича "все к тому ж возвращ ается, все снова ворошит: нащупают ли пайку в матрасе? В санчасти освободя т ли вечером? Посадят капитана или не посадят? И как Цезарь на руки раздобы л себе белье теплое?". Природный человек живет в согласии с собой, ему чужд дух сомнений; он не рефлексирует, не смотрит на себя со стороны. Этой простой цельностью соз нания во многом объясняется жизнестойкость Шухова, его высокая приспос обляемость к нечеловеческим условиям. Природность Шухова, его подчеркнутая чуждость искусственной, интелле ктуальной жизни сопряжены, по мысли Солженицына, с высокой нравственнос тью героя. Шухову доверяют, потому что знают: честен, порядочен, по совести живет. Ц езарь со спокойной душой прячет у Шухова продуктовую посылку. Эстонцы да ют в долг табаку, уверены - отдаст. Высокая степень приспособляемости Шухова не имеет ничего общего с при способленчеством, униженностью, потерей человеческого достоинства. Шу хову "крепко запомнились слова его первого бригадира Куземина : "В лагере вот кто подыхает: кто миски лижет, кто на санчасть надеется, да кто к куму х одит стучать"". Эти спасительные пути ищут для себя люди нравственно слабые, пытающиес я выжить за счет других, "на чужой крови". Физическая выживаемость сопрово ждается, таким образом, моральной гибелью. Не то Шухов. Он всегда рад запас тись лишней пайкой, раздобыть табаку, но не как Фетюков - шакал, который "в р от смотрит, и глаза горят", и "слюнявит": "Да-айте разок потянуть!" Шухов раздо будет курево так, чтобы не уронить себя: разглядел Шухов, что "однобригадн ик его Цезарь курил, и курил не трубку, а сигарету - значит, подстрельнуть м ожно. Но Шухов не стал прямо просить, а остановился совсем рядом с Цезарем и вполоборота глядел мимо него". Занимая очередь за посылкой для Цезаря, н е спрашивает: «Ну, получили?» - потому, что это был бы намек, что он очередь з анимал и теперь имеет право на долю. Он и так знает, что имеет. Но он не был ш акалом даже после восьми лет общих работ - и чем дальше, тем крепче утвержд ался. Очень точно заметил один из первых доброжелательных критиков пове сти В. Лакшин, что "слово "утверждался" не требует тут дополнений - "утвержда лся" не в чем-то одном, а в общем своем отношении к жизни". Отношение это сложилось еще в той, другой жизни, в лагере оно лишь получ ило проверку, прошло испытание. Вот читает Шухов письмо из дома. Пишет жена о красилях: "А промысел есть-т аки один новый, веселый - это ковры красить. Привез кто-то с войны трафарет ки, и с тех пор пошло, и все больше таких мастаков красилей набирается: ниг де не состоят, нигде не работают, месяц один помогают колхозу, как раз в се нокос да в уборку, а за то на одиннадцать месяцев колхоз ему справку дает, что колхозник такой-то отпущен по своим делам и недоимок за ним нет. И очен ь жена надежду таит, что вернется Иван и тоже в колхоз ни ногой, и тоже крас илем станет. И они тогда подымутся из нищеты, в какой она бьется ". "... Видит Шухов, что прямую дорогу людям загородили, но люди не теряются: в о бход идут и тем живы. В обход бы и Шухов пробрался. Заработок, видать легки й, огневой. И от своих деревенских отставать вроде обидно... Но, по душе, не х отел бы Иван Денисович за те ковры браться. Для них развязность нужна, нах альство, милиции на лапу совать. Шухов же сорок лет землю топчет, уж зубов нет половины и на голове плешь, никому никогда не давал и не брал ни с кого, и в лагере не научился. Легкие деньги - они и не весят ничего, и чутья такого нет, что вот, мол, ты за работал". Нет, не легкое, точнее, не легковесное отношение к жизни у Шухова. Его при нцип: заработал - получай, а «на чужое добро брюха не распяливай». И Шухов р аботает на "объекте" так же добросовестно, как и на воле. И дело не только в том, что работает в бригаде, а "в лагере бригада - это такое устройство, чтоб не начальство зэков понука ло, а зэки друг друга. Тут так: или всем дополнительное, или все подыхайте". Для Шухова в этой работе нечто большее - радость мастера, свободно владе ющего своим делом, ощущающего вдохновение, прилив энергии. С какой трогательной заботой припрятывает Шухов свой мастерок. "Мастер ок - большое дело для каменщика, если он по руке и легок. Однако на каждом об ъекте такой порядок: весь инструмент утром получили, вечером сдали. И как ой завтра инструмент захватишь - это от удачи. Но однажды Шухов обсчитал и нструментальщика и лучший мастерок зажилил. И теперь вечер он его перепр ятывает, а утро каждое, если кладка будет берет". И в этом чувствуется прак тичная крестьянская бережливость. Обо всем забывает Шухов во время работы - так увлечен делом: "И как вымело все мысли из головы. Ни о чем Шухов сейчас не вспоминал и не заботился, а то лько думал - как ему колена трубные составить и вывести, чтоб не дымило". "И не видел больше Шухов ни озора дальнего, где солнце блеснило по снегу, н и как по зоне разбредались из обогревалок работяги. Шухов видел только с тену свою - от развязки слева, где кладка поднималась и направо до угла. А д умка его и глаза его выучивали из-подо льда саму стену. Стену в этом месте прежде клал неизвестный ему каменщик, не разумея или халтуря, а теперь Шу хов обвыкался со стеной, как со своей". Шухову даже жаль, что пора работу ко нчать: "Что, гадство, день за работой такой короткий? Только до работы прип адешь - уж и семь!". Хоть и шутка это, а есть в ней доля правды для Ивана Денисо вича. Все побегут к вахте. "Кажется, и бригадир велел - раствору жалеть, за стенку его - и побегли. Но так устроен Шухов по-дурацкому, и никак его отучить не мо гут: всякую вещь жалеет он, чтоб зря не гинула". В этом - весь Иван Денисович. Оттого и недоумевает совестливый Шухов, читая письмо жены как же можно в своей деревне не работать: "А с сенокосом как же?" Беспокоится крестьянск ая душа Шухова, хоть и далеко он от дома, от своих и "жизни их не поймешь". Труд - это жизнь для Шухова. Не развратила его советская власть, не смогл а заставить халтурить, отлынивать. Тот уклад жизни, те нормы и неписаные з аконы, которыми от века жил крестьянин, оказались сильнее. Они - вечные, ук орененные в самой природе, которая мстит за бездумное, халтурное к ней от ношение. А все остальное - наносное, временное, преходящее. Вот почему Шухо в из другой жизни, прошлой, патриархальной. Здравый смысл. Это им руководствуется Шухов в любой жизненной ситуации. Здравый смысл оказывается сильнее страха даже перед загробной жизнью. "Я ж не против Бога, понимаешь, - объясняет Шухов Алешке - баптисту, - В Бога я ох отно верю. Только вот не верю я в рай и в ад. Зачем вы нас за дурачков считает е, рай и ад нам сулите?" И тут же, отвечая на вопрос Алешки, почему Богу не мол ится, Шухов говорит: "Потому, Алешка, что молитвы те, как заявления, или не до ходят, или в жалобе отказать". Трезвый взгляд на жизнь упрямо замечает все несообразности во взаимо отношениях между прихожанами и церковью, точнее, священнослужителями, н а которых лежит посредническая миссия. Так что живет Иван Денисович по старому мужицкому правилу: на Бога наде йся, а сам не плошай! В одном ряду с Шуховым такие, как Сенька Клевшин, латыш Кильдигс, кавторанг Буйновский, помощник бригадира Павло и, конечно, сам бригадир Тюрин. Это те, кто, как писал Солженицын, «принимают на себя удар» . Им в высшей степени присуще то умение жить, не роняя себя и «слов зря нико гда не роняя», которое отличает Ивана Денисовича. Не случайно, видимо, это в большинстве своем людми деревенские, «практические». Кавторанг Буйновский тоже из тех, « кто принимает на себя удар», но, как ка жется Шухову, часто с бессмысленным риском. Вот, например, утром на шмоне н адзиратели «телогрейки велят распустить (где каждый тепло барачное спр ятал), рубахи расстегнуть - и лезут перещупывать, не поддето ли чего в обхо д устава». «Буйновский - в горло, на миноносцах своих привык, а в лагере тре х месяцев нет: - Вы права не имеете людей на морозе раздевать! Вы девятую статью уголов ного кодекса не Знаете- Имеют. Знают. Это ты, брат, еще не знаешь". И что в резу льтате? Получил Буйновский "десять суток строгого". Реакция на происшедш ее битого перебитого Сеньки Клевшина однозначна: "Залупаться не надо был о! Обошлось бы все". И Шухов его поддержал "Это верно, кряхти да гнись. А упре шься - переломишься". Бессмыслен и бесцелен протест кавторанга. Надеется только на одно: "При дет пора, и капитан жить научится, а в еще не умеет". Ведь что такое "десять с уток строгого": "Десять суток здешнего карцера, если отсидеть их строго и д о конца, -это значит на всю жизнь здоровья лишиться. Туберкулез, и из больн ичек не вылезешь". Вечером пришел надзиратель в барак, ищет Буйновского спрашивает бриг адира, а тот темнит, "тянет бригадир, Буйновского хоть на ночь спасти, до пр оверки дотянуть". Так надзиратель выкрикнул: "Буйновский - есть?" "А? Я! -отозв ался кавторанг. Так вот быстрая вошка всегда первая на гребешок попадет ", - заключает Шухов неодобрительно. Нет, не умеет жить кавторанг. На его фон е еще более зримо ощущается практичность, несуетность Ивана Денисовича. И Шухову, с его здравым смыслом, и Буйновскому, с его непрактичностью, прот ивопоставлены те, кто не «принимает на" себя удар», «кто от него уклоняетс я» . Прежде всего, это кинорежиссер Цезарь Маркович. Вот уж устроился так у строился: у всех шапки заношенные, старые, а у него меховая новая шапка, пр исланная с воли ("Кому-то Цезарь подмазал, и разрешили ему носить чистую но вую городскую шапку. А с других даже обтрепанные фронтовые посдирали и д али лагерные, свинячьего меха"); все на морозе работают, а Цезарь в тепле в к онторе сидит. Шухов не осуждает Цезаря: каждый хочет выжить. Но вот то, что Цезарь как само собой разумеющееся принимает услуги Ивана Денисовича, е го не украшает. Принес ему Шухов обед в контору «откашлялся , стесняясь пр ервать образованный разговор. Ну и тоже стоять ему тут было ни к чему. Цеза рь оборотился, руку протянул за кашей, на Шухова и не посмотрел, будто каша сама приехала по воздуху ...". "Образованные разговоры" - вот одна из отличит ельных черт жизни Цезаря. Он образованный человек, интеллектуал. Кино, ко торым занимается Цезарь игра, то есть выдуманная, ненастоящая жизнь (тем более с точки зрения зэка). Игрой ума, попыткой отстраниться от лагерной ж изни занят и сам Цезарь. Даже в том, как он курит, "чтобы возбудить в себе сил ьную мысль , сквозит изящный эстетизм, далекий от грубой реальности. Примечателен разговор Цезаря с каторжанином Х-123, жилистым стариком, о ф ильме Эйзенштейна "Иван Грозный": "'объективность требует признать, что Эй зенштейн гениален. "Иоанн Грозный" - разве это не гениально? Пляска опрични ков с личиной! Сцена в соборе!" - говорит Цезарь. "Кривлянье! ... Так много искус ства, что уже и не искусство. Перец и мак вместо хлеба насущного!" - отвечает старик. Но Цезаря прежде всего интересует "не что, а как", его больше всего занима ет, как это сделано, его увлекает новый прием, неожиданный монтаж, оригина льными стык кадров. Цель искусства при этом - дело второстепенное; "<...> гнус нейшая политическая идея - оправдание единоличной тирании" (так характер изует фильм Х-123) оказывается вовсе не такой важной для Цезаря. Он пропуска ет мимо ушей и реплику своего оппонента по поводу этой "идеи": "Глумление н ад памятью трех поколений русской интеллигенции". Пытаясь оправдать Эйз енштейна, а скорее всего себя, Цезарь говорит, что только такую трактовку пропустили бы. "Ах, пропустили бы? - взрывается старик. - Так не говорите, что гений! Скажите, что подхалим, заказ собачий выполнил. Гении не подгоняют т рактовку под вкус тиранов!" Вот и получается, что "игра ума", произведение, в котором слишком "много ис кусства", - безнравственно. С одной стороны, это искусство служит "вкусу ти ранов", оправдывая таким образом то, что и жилистый старик, и Шухов, и сам Це зарь сидят в лагере; с другой - пресловутое "как" (посылаемое стариком "к чер товой матери") не пробудит мысли автора, "добрых чувств", а потому не только не нужно, но и вредно. Для Шухова, безмолвного свидетеля диалога -все это "образованный разго вор". Но насчет "добрых чувств" Шухов хорошо понимает, - идет ли речь" о том, чт о бригадир "в доброй душе", или о том, как он сам "подработал" у Цезаря. "Добрые чувства" - это реальные свойства живых людей, а профессиовализмы Цезаря - э то, как будет писать позднее сам Солженицын "образовавщина". Цезарь и с кавторангом пытается говорить на свои излюбленные темы: мон таж, крупный план, ракурс. Но и Буйновский "ловит" его на игре, на нежелания с оотнести выдуманное к реальности. Кино (сталинское, советское кино) и жизнь! Цезарь не может не вызывать ув ажения влюбленностью в свое дело, увлеченностью своей профессией; но нел ьзя отделаться от мысли, что желание поговорить об Эйзенштейне во многом связано с тем, что сидел Цезарь целый день в тепле, трубочку покуривал, да же в столовую не ходил ("не унижался ни здесь, ни в лагере", замечает автор. О н живет вдалеке от реальной лагерной жизни. Вот не спеша подошел Цезарь к своей бригаде, что собралась, ждет, когда п осле работы в зону можно будет идти: Ну как, капитан, дела? Гретому мерзлого не понять. Пустой вопрос - дела как? - Да как? - поводит капитан плечами. - Наработался вот, спину распрямил". Цеза рь в бригаде "одного кавторанга придерживается, больше ему не с кем душу о твести". Да Буйновский смотрит на сцены из "Броненосца..." совсем другие гла зами: "... черви по мясу прямо как дождевые ползают. Неужели такие были? Думаю , это б мясо к нам в лагерь сейчас привезли вместо нашей рыбки говенной, да не моя, не скребя, в котел бы ухнули, так мы бы..." Реальность остается скрытой от Цезаря. Он расходует свой интеллектуал ьный потенциал очень избирательно. Его, как Шухова, вроде бы не занимают "н еудобные" вопросы. Но если Шухов всем своим существом и не предназначен н е только для решения, но и для постановки подобных проблем, то Цезарь, видн о сознательно уходит от них. То, что оправданно для Шухова оборачивается для кинорежиссера если не прямой виной, то бедой. Шухова иной раз даже жал еет Цезаря: "Небось много он об себе думает, Цезарь, а не понимает в жизни ни чуть". По Солженицыну, в жизни понимает больше других сотоварищей, включая не только Цезаря (невольного, а подчас добровольного пособника сталинског о "цесаризма"), но и кавторанг и бригадира, и Алешку - баптиста, - всех действующих лиц повести, сам Иван Де нисович со своим немудрящим мужицким умом, крестьянской сметкой, ясным п рактическим взглядом на мир Солженицын, конечно, отдает себе отчет в том, что от Шухова не нужно ждать и требовать осмысления исторических событи й интеллектуальных обобщений на уровне его собственного исследования Архипелага ГУЛАГ. У Ивана Денисовича другая философия жизни, но это тоже философия, впитавшая и обобщившая долгий лагерный опыт, тяжкий историче ский опыт советской истории. В лице тихого и терпеливого Ивана Денисович а Солженицын воссоздал почти символический в своей обобщенности образ русского народа, способного перенести невиданные страдания, лишения, из девательства коммунистического режима, ярмо советской власти и блатно й беспредел Архипелага и, несмотря ни на что, - выжить в этом "десятом круге" ада. И сохранить при этом доброту к людям, человечность, снисходительнос ть к человеческим слабостям и непримиримость к нравственным порокам. Один день героя Солженицына, пробежавший перед взором потрясенного чи тателя, разрастается до пределов целой человеческой жизни, до масштабов народной судьбы, до символа целой эпохи в истории России. "Прошел день, нич ем не омраченный, почти счастливый. Таких дней в его сроке от звонка до зво нка было три тысячи шестьсот пятьдесят три. Из-за високосных годов - три дн я лишних набавлялось..." Солженицын уже тогда - если не знал, то предчувствовал: срок, накрученный стране партией большевиков, подходит к концу. И ради приближения этого ч аса стоило бороться, не считаясь ни с какими личными жертвами. А началось все с публикации "Одного дня Ивана Денисовича"...С изложения п ростого мужицкого взгляда на ГУЛАГ. Может быть, если бы Солженицын начал с печатания своего интеллигентского взгляда на лагерный опыт (например, в духе его раннего романа "В круге первом"), ничего бы у него не получилось. П равда о ГУЛАГе еще долго бы не увидела света на родине; зарубежные публик ации, вероятно, предшествовали бы отечественным (если бы те оказались во обще возможными), а "Архипелаг ГУЛАГ", с потоком доверительных писем и рас сказов, легших в основу исследования Солженицына, начался именно после п убликации "Одного дня" в "Новом мире"... Вся история нашей страны, наверно, сл ожилась бы по-другому, если бы в ноябрьском номере журнала Твардовского за 1962 год не появился бы "Иван Денисович". По этому поводу Солженицын позже писал в своих "очерках литературной жизни" "Бодался теленок с дубом": "Не ск ажу, что такой точный план, но верная догадка-предчувствие у меня в том и б ыла: к этому мужику Ивану Денисовичу не могут остаться равнодушны верхни й мужик Александр Твардовский и верховой мужик Никита Хрущев. Так и сбыл ось: даже не поэзия и даже не политика решили судьбу моего рассказа, а вот это его доконная мужицкая суть, столько у нас осмеянная, потоптанная и ох аянная с Великого Перелома". Заключение Совсем немного прошло времен и после распада Советского Союза, ознаменовавшего собой окончательный крах тоталитарного государства, созданного Лениным и Сталиным, а времен а вне закона отошли в глубокое и, кажется, уже невозвратимое прошлое. Утратило свой зловещий и роковой д ля культуры смысл слово "антисоветский" . Однако слово "советский" не утрат ило своего значения и по сей день. Все это естественно и понятно: при всех своих поворотах и переломах история не изменяется сразу, эпохи "наслаива ются друг на друга, и подобные переходные периоды истории обычно наполне ны острой борьбой, напряженными спорами, столкновением старого, пытающе гося удержаться, и нового, завоевывающего себе смысловые территории. С ч ем не жалко расстаться, а что опасно потерять, безвозвратно утратить? Как ие культурные ценности оказались истинными, выдержали испытание време нем, а какие мнимыми, ложными, насильственно навязанными обществу, народ у, интеллигенции? В то время казалось, что победа тиранического централизованного госуд арства над литературой и художественной интеллигенцией была полная. Ре прессивно-карательная система безукоризненно срабатывала в каждом отд ельном случае духовной оппозиции, инакомыслия, лишая провинившегося и с вободы, и средств к существованию, и душевного покоя. Однако внутренняя с вобода духа и ответственность перед словом не позволяла умалчивать дос товерные факты истории, тщательно скрываемые от большинства населения. Сила "оппозиционной" советской литературы заключалась не в том, что она призывала к "сопротивлению злу силою". Сила ее - в постепенном, но неумолим ом расшатывании изнутри самих устоев тоталитарного строя, в медленном, н о неизбежном разложении основополагающих догм, идейных принципов, идеа лов тоталитаризма, в последовательном разрушении веры в безупречность избранного пути, поставленных целей общественного развития, используе мых для достижения средств; в незаметном, но тем не менее эффективном раз облачении культа коммунистических вождей. Как писал Солженицын: "Не обна дежен я, что вы захотите благожелательно вникнуть в соображения, не запр ошенные вами по службе, хотя и довольно редкого соотечественника, которы й не стоит на подчиненной вам лестнице, не может быть вами ни уволен с пост а, ни понижен, ни повышен, ни награжден. Не обнадежен, но пытаюсь сказать ту т кратко главное: что я считаю спасением и добром для нашего народа, к кото рому по рождению принадлежите все вы - и я . И это письмо я пишу в ПРЕДПОЛОЖЕНИИ , что такой же преимущественной заб оте подчинены и вы, что вы не чужды своему происхождению, отцам, дедам, пра дедам и родным просторам, что вы - не безнациональны". В тот момент Солженицын ошибался относительно "вождей Советского Союз а", как ошибались в их отношении и все предшествовавшие ему писатели "друг ой" советской литературы обращаясь с письмами и статьями, очерками и поэ мами, рассказами. В Солженицыне они могли видеть только врага, подрывной элемент, "литературного власовца", т.е. изменника Родины, в лучшем случае - ш изофреника. Даже на общей национальной почве у "вождей" с инакомыслящим п исателем, лидером невидимой духовной оппозиции правящему режиму, не ока залось ничего общего. Как писал о Солженицыне другой протестант нашего времени и борец с сове тской тиранией - академик А.Д.Сахаров: "Особая, исключительная роль Солжен ицына в духовной истории страны связана с бескомпромиссным, точным и глу боким освещением страданий людей и преступлений режима, неслыханных по своей массовой жестокости и сокрытости. Эта роль Солженицына очень ярко проявилась уже в его повести "Один день Ивана Денисовича" и теперь в велик ой книге "Архипелаг ГУЛАГ", перед которой я преклоняюсь". "Солженицын являе тся гигантом борьбы за человеческое достоинство в современном трагиче ском мире". Солженицын, в одиночку ниспровергавший коммунизм в СССР, разоблачавши й "Архипелаг ГУЛАГ" как сердцевину человеконенавистнической системы, бы л от нее свободен. Свободен мыслить, чувствовать, переживать со всеми, кто побывал в репрессивной машине. Проделав структурную композицию от судь бы простого заключенного Ивана Денисовича до масштабов страны, предста вленной едиными островами, соединенными между собой «трубами канализа ции», человеческими жизнями и общим укладом, автор тем самым как бы предо пределяет наше отношение к главному действующему лицу - к Архипелагу. Яв ившись первым и последним зачинателем нового литературного жанра, имен уемого «опытом художественного исследования», Солженицын смог в какой- то мере приблизить проблемы общественной морали на такое расстояние, пр и котором четко прослеживается линия между человеком и нечеловеком. На п римере всего одного персонажа - Ивана Денисовича показывается именно та главная особенность, присущая русскому человеку, которая помогла найти и не переступить эту черту - сила духа, вера в себя, умение выходить из любо й ситуации - вот оплот, который помогает удержаться в безмерном океане на силия и беззакония. Таким образом, один день зэка, олицетворяющего судьб ы миллионов, таких же как он, стал многолетней историей нашего государст ва, где «насилию нечем прикрыться, кроме лжи, а лжи нечем удержаться, кроме как насилием». Избрав однажды такой путь своей идеологической линией, н аше руководство невольно избрало ложь своим принципом, по которому мы жи ли долгие годы. Но писателям и художникам доступно победить всеобщую лич ину неправды. «Против многого в мире может выстоять ложь - но только не про тив искусства». Эти слова из Нобелевской лекции Солженицына как нельзя л учше подходят ко всему его творчеству. Как говорится в одной известной р усской пословице: «Одно слово правды весь мир перетянет» И действительн о, монументально-художественное исследование вызвало резонанс в общес твенном сознании. Узник Гулага, ставший писателем для того, чтобы поведа ть миру и своей родине о бесчеловечной системе насилия и лжи: в его лице р усская культура открыла источник своего возрождения, новых жизненных с ил. И помнить его подвиг - наш общечеловеческий долг, ибо забыть и не знать его мы не имеем права. "Ваше заветное желание, - писал, обращаясь к "вождям", Солженицын в 1973 г., - что бы наш государственный строй и идеологическая система не менялись и сто яли вот так веками. Но так в истории не бывает. Каждая система или находит путь развития или падает". Жизнь подтвердила- менее чем два десятилетия с пустя - правоту нашего великого соотечественника, предсказавшего в свое й "Нобелевской лекции" победу "слова правды" над "миром насилия". Список использованной литер атуры: 1. Л.Я.Шнейберг Начало конца Архипелага Гу лаг// От Горького до Солженицына. М:.Высшая школа, 1997. 2. А.Солженицын Рассказы// малое собрание соч. Т.3 3. В.Лакшин Открытая дверь: Воспоминания и портреты. М.,1989. С.208 4. А.Солженицын Бодался теленок с дубом// Н овый мир. 1991.№6.с18 5. Т.В.Гегина "Архипелаг ГУЛАГ" А.Солженицы на: Природа Художественной правды 6. С.Залыгин Вступительная статья//Новый м ир.1989.№8.с.7 7. А.Зорин «Внебрачное наследие Гулага»// Новый мир.1989.№8.с.4
1Архитектура и строительство
2Астрономия, авиация, космонавтика
 
3Безопасность жизнедеятельности
4Биология
 
5Военная кафедра, гражданская оборона
 
6География, экономическая география
7Геология и геодезия
8Государственное регулирование и налоги
 
9Естествознание
 
10Журналистика
 
11Законодательство и право
12Адвокатура
13Административное право
14Арбитражное процессуальное право
15Банковское право
16Государство и право
17Гражданское право и процесс
18Жилищное право
19Законодательство зарубежных стран
20Земельное право
21Конституционное право
22Конституционное право зарубежных стран
23Международное право
24Муниципальное право
25Налоговое право
26Римское право
27Семейное право
28Таможенное право
29Трудовое право
30Уголовное право и процесс
31Финансовое право
32Хозяйственное право
33Экологическое право
34Юриспруденция
 
35Иностранные языки
36Информатика, информационные технологии
37Базы данных
38Компьютерные сети
39Программирование
40Искусство и культура
41Краеведение
42Культурология
43Музыка
44История
45Биографии
46Историческая личность
47Литература
 
48Маркетинг и реклама
49Математика
50Медицина и здоровье
51Менеджмент
52Антикризисное управление
53Делопроизводство и документооборот
54Логистика
 
55Педагогика
56Политология
57Правоохранительные органы
58Криминалистика и криминология
59Прочее
60Психология
61Юридическая психология
 
62Радиоэлектроника
63Религия
 
64Сельское хозяйство и землепользование
65Социология
66Страхование
 
67Технологии
68Материаловедение
69Машиностроение
70Металлургия
71Транспорт
72Туризм
 
73Физика
74Физкультура и спорт
75Философия
 
76Химия
 
77Экология, охрана природы
78Экономика и финансы
79Анализ хозяйственной деятельности
80Банковское дело и кредитование
81Биржевое дело
82Бухгалтерский учет и аудит
83История экономических учений
84Международные отношения
85Предпринимательство, бизнес, микроэкономика
86Финансы
87Ценные бумаги и фондовый рынок
88Экономика предприятия
89Экономико-математическое моделирование
90Экономическая теория

 Анекдоты - это почти как рефераты, только короткие и смешные Следующий
Соседи совсем обалдели! Три часа ночи, по батарее долбят! Хорошо я не сплю, на гармошке играю!
Anekdot.ru

Узнайте стоимость курсовой, диплома, реферата на заказ.

Обратите внимание, реферат по литературе "Произведения Солженицына- монументально-публицистическое исследование репрессивной системы", также как и все другие рефераты, курсовые, дипломные и другие работы вы можете скачать бесплатно.

Смотрите также:


Банк рефератов - РефератБанк.ру
© РефератБанк, 2002 - 2016
Рейтинг@Mail.ru