Реферат: Пушкин и Цветаева, Пушкин и Ахматова - текст реферата. Скачать бесплатно.
Банк рефератов, курсовых и дипломных работ. Много и бесплатно. # | Правила оформления работ | Добавить в избранное
 
 
   
Меню Меню Меню Меню Меню
   
Napishem.com Napishem.com Napishem.com

Реферат

Пушкин и Цветаева, Пушкин и Ахматова

Банк рефератов / Литература

Рубрики  Рубрики реферат банка

закрыть
Категория: Реферат
Язык реферата: Русский
Дата добавления:   
 
Скачать
Microsoft Word, 243 kb, скачать бесплатно
Заказать
Узнать стоимость написания уникального реферата

Узнайте стоимость написания уникальной работы

32 Пушкин Марины Цветаевой Вся его наука – Мощь. Светло – гляжу: Пушкинскую руку Жму, а не лижу. Марина Цветаева. « Станок». Из «Стихов к Пушк ину» Марину Ивановну Цветаеву я считаю принцессой русской поэзии. О на так самоотречённо была влюблена в поэзию, что часто в других любила её больше, чем в себе. Отсюда столько стихотворных посвящений поэтам, её сов ременникам: В.Брюсову, А.Ахматовой, А.Блоку, В.Маяковскому, Б.Пастернаку, П.А нтокольскому и многим другим. Но поистине первой и неизменной её любовью был Александр Сергеевич Пушк ин. “С тех пор, да, с тех пор, как Пушкина на моих глазах на картине Наумова – убили, ежедневно, ежечасно, непрерывно убивали всё моё младенчество, д етство, юность, – я поделила мир на поэта – и всех, и выбрала – поэта, в по дзащитные выбрала поэта: защищать – поэта – от всех, как бы эти все ни од евались и ни назывались”, – пишет Марина Цветаева в статье «Мой Пушкин». Однако всё-таки мало сказать, что наш великий поэт был “вечным спутником ” для Марины Ивановны, Пушкин был для Цветаевой тем чистым родником, из ко торого черпали творческую энергию русские поэты нескольких поколений – от Лермонтова до Блока и Маяковского. Поразительно, но иногда мне кажется, что Цветаева считала Пушкина своим современником вопреки тому, что жила в другую эпоху, вопреки даже здраво му смыслу. Силой своего воображения Марина Цветаева однажды в детстве создала себ е живого поэта Пушкина да так и не отпускала его ни на шаг от своей души в т ечение всей жизни. С А.С. Пушкиным она постоянно сверяет своё чувство прек расного, своё понимание поэзии. Таким образом, заполнив собой значительную часть духовного мира Марины Цветаевой, Пушкин, естественно, вторгся и в её поэзию. Один за другим стали появляться стихи, посвящённые Пушкину. В лирические произведения из цикла «Стихи к Пушкину» вместе с лирически м героем – Александром Сергеевичем Пушкиным – перекочевали и многие п ушкинские герои: Бич жандармов, бог студентов, Желчь мужей, услада жён – Пушкин – в роли монумента? Гостя каменного? – он, Скалозубый, нагловзорый Пушкин – в роли Командора? В это первое стихотворение цикла «Стихи к Пушкину» и Медный Вс адник прискакал, и даже “Ваня бедный” явился: Трусоват был Ваня бедный, Ну, а он – не трусоват. Пушкин был для Марины Цветаевой олицетворением мужественнос ти. Александр Сергеевич возник в духовном мире поэтессы “серебряного ве ка” как волшебник, божественное существо, подаренное ей русской историе й: И шаг, и светлейший из светлых Взгляд, коим поныне светла... Последний – посмертный – бессмертный Подарок России – Петра. А утверждением о божественном происхождении солнца русской п оэзии могут служить строки из четвёртого стихотворения цикла: То – серафима Сила – была. Несокрушимый Мускул крыла. Думая и говоря о Пушкине, о его роли в русской жизни и русской ку льтуре, Цветаева была близка к Блоку и Маяковскому. Она вторила автору «Д венадцати» и «Соловьиного сада», когда говорила: “Пушкин дружбы, Пушкин брака, Пушкин бунта, Пушкин трона, Пушкин света, Пушкин няни... Пушкин – в бе счисленности своих ликов и обличий – всё это спаяно и держится в нём одн им: поэтом” (статья «Наталья Гончарова»). Но ближе всего Цветаева к Маяковскому с его яростным признанием Пушкину : “Я люблю вас, но живого, а не мумию”. В отношении Цветаевой к Пушкину, в её понимании Пушкина, в её безгранично й любви к Пушкину самое важное, решающее – твёрдое убеждение в том, что вл ияние Александра Сергеевича Пушкина на поэта и читателя может быть толь ко освободительным: “...чудный памятник. Памятник свободе– неволе– стих ии – судьбе и конечной победе гения: Пушкину, восставшему из цепей” (стат ья «Мой Пушкин»). Ведь именно об этом писал поэт в своём стихотворном завещании: И долго буду тем любезен я народу, Что чувства добрые я лирой пробуждал, Что в мой жестокий век восславил я Свободу И милость к падшим призывал. («Я памятник себе воздвиг нерукотворный...», 1836) В поэзии Пушкина, в его личности Цветаева видит полное торжест во той освобождающей стихии, выражением которой является истинное иску сство: И пред созданьями искусств и вдохновенья Трепеща радостно в восторгах умиленья. Вот счастье! вот права... (А.С. Пушкин. «Из Пин демонти», 1836) Мне кажется, что и сам Пушкин для Цветаевой, особенно в юности, – больше повод, чтобы рассказать о себе, о том, как она сама по-пушкински м ятежна и своевольна: Запах – из детства – какого-то дыма Или каких-то племён... Очарование прежнего Крыма Пушкинских милых времён. Пушкин! – Ты знал бы по первому слову, Кто у тебя на пути! И просиял бы, и под руку в гору Не предложил мне идти... Не опираясь на смуглую руку, Я говорила б, идя, Как глубоко презираю науку И отвергаю вождя... – писала М.Цветаева в стихотворении «Встреча с Пушкиным» 1 октяб ря 1913 года. Отношение Марины Цветаевой к Пушкину совершенно особое – абсолютно св ободное. Отношение к собрату по перу, единомышленнику. Ей ведомы и понятн ы все тайны пушкинского ремесла – каждая его скобка, каждая описка; она з нает цену каждой его остроты, каждого произнесённого или записанного сл ова. Самым важным и дорогим Цветаева считала пушкинскую безмерность (“безме рность моих слов – только слабая тень безмерности моих чувств”). Недаром ведь из всего Пушкина самым любимым, самым близким, самым своим с тало для неё море: “Это был апогей вдохновения. С «Прощай же, море...» начина лись слёзы. «Прощай же, море! Не забуду...» – ведь он же это морю обещает, как я – моей берёзе, моему орешнику, моей ёлке, когда уезжаю из Тарусы. А море, м ожет быть, не верит и думает, что – забудет, тогда он опять обещает: «И долг о, долго слышать буду – Твой гул в вечерние часы...»” (статья «Мой Пушкин»). Пушкин для Марины Цветаевой – не “мера” и не “грань”, но источник вечной и бесконечной стихии поэзии. Б.Л. Пастернак писал об этом так: Стихия свободной стихии С свободной стихией стиха... И эти строки из стихотворения Пастернака (1918), тоже обращённого к А.С. Пушкину, открыла для меня Цветаева в статье «Мой Пушкин». Конечно, русские поэты, русские читатели ещё долго – бесконечно долго – будут вновь и вновь открывать для себя нового Пушкина, своего Пушкина. Буду для себя вновь и вновь открывать своего Пушкина и я, но сейчас мне по душе именно цветаевский Пушкин – воплощение красоты, гениальности, муж ества, ума и неисчерпаемости. Исследователи неоднократно отмечали драматургичность цветаевской ли рики, ее склонность к напряженному внутреннему диалогу. [Михайлов, 1967; Ельн ицкая, 1990; Ревзина, 1996. С.195-201]. Тексты М.Цветаевой – это поиск идеального собесе дника-слушателя, по сути alter ego. Для М.Цветаевой таким собеседником может стать человек родной по духу, Д уше, то есть - Поэт. Именно с Поэтом Цветаева вступает в диалог, который для нее – своеобразная форма борьбы равного с равным или с сильнейшим. Цвет аевой свойственны разные типы диалога с Поэтом. Первы й тип – диалог с Поэтом - человеком равным ей по силе дар а и духа. Диалог, который мог бы стать реальным, очным, но от которого она са ма сознательно уклоняется. (В.Маяковский, Б.Пастернак) В торой тип – диалог с абсолютным Поэтом, уже перешагнувш им черты земного бытия. Это диалог, реплики которого доносятся из одного мира в другой. (Р.– М.Рильке) И третий тип - диалог, который даже нельзя назвать собственно диалогом, из-за от страненности собеседника, – наддиалог , когда адресат не подозревает о наличии диалогических отношений. Высшей формой диалога - диалогом с нададресатом - можно считать диалог, в к оторый вступает Цветаева с А.Блоком. Ему она поклонялась как божеству. Дл я нее он был единственным поэтом, почитаемым не как собрат по перу, по реме слу, а как божество от Поэзии. Всех остальных поэтов она ощущала соратник ами и считала их братьями не только духовными, но и по плоти и крови, так ка к знала, что и их стихи рождаются не из одного вдохновения, а мучительно-вы страданно. Творчество А.Блока Цветаева ощущает как поднебесную, очищенн ую от житейского быта высоту. Поэтому единственная связь с ним – колено преклонение, идолопоклонничество. Диалог с таким нададресатом далек от обычного диалогизма. Лирическая ге роиня изначально отказывает себе в праве надеяться на ответ, исключает в озможность реальной встречи. Но там, “ в метафизической дали”, она должна быть услышана и понята. Все эти типы ди алогов объединяет одно – изначальная принципиальная “ не-встреча ”, почти всегда сознательный уход от жи вого общения в пользу заочного. Диалог Цветаевой с Пушкиным несет в себе черты всех трех типов диалога. С обратья по перу, равновеликие по силе дара, они не были современниками в о бщеупотребительном значении этого слова. При этом Пушкин для Цветаевой живой, идущий рядом с ней, хотя формально диалог с Пушкиным – это диалог и з разных миров, когда адресат и не подозревает о существовании адресанта . Но в отличии от всех выше названных типов диалогических отношений, диал ог с А. Пушкиным – это прежде всего встреча. Пушкин для Цветаевой (и смерть, и век его, и памятник ему) – с самого младенчества – дар Встречи, вечной, навечно, над – вечной Вст речи. Встречи – вопреки действительности, над – действительностью, так ая же действительность, как все реалии ее детской и последующей жизни. То гда как каждая ее явная встреча кончалась разлукой, потерей, Пушкин жил в ней - с ней – постоянно. Он становится ее alter ego, постоянным, незримым собесед ником, спутником. Вся ее жизнь как бы пропускается через Пушкина. Это подт верждают записи ее сводных тетрадей, опубликованные в 1997 г. Издание “Неиз данное. Сводные тетради” [Цветаева, 1997] и послужило материалом нашего иссл едования. Обращение к этому источнику объясняется тем, что “Сводные тетради” обна руживают в едином потоке все то, что в собрании сочинений расходится по р азным томам. Для нас было важно то, что здесь все тексты представлено вмес те в реальном синкретизме творческого процесса: во взаимных сплетениях и переходах, диалоге, в обрамлении авторских ремарок и NB. Из ранее неопубл икованных материалов в рамках “пушкинской темы” у Цветаевой в сводных т етрадях напечатаны строки, не вошедшие в окончательную редакцию “Стихи к Пушкину”. Нас интересовало, что именно Цветаева отбирает из своего арх ива перед отъездом в Россию, какие мысли ей особенно дороги, какие акцент ы она расставляет. Главный проблемный узел тетрадей - Я (ПОЭТ) и ДРУГИЕ (НЕ ПОЭТЫ) – имеет разл ичные вариации, рассмотрим некоторые из них. Именно Пушкин научил Цветае ву любить все, прощаясь навсегда. “Оттого ли, что я маленьким ребенком сто лько раз своею рукой писала: “Прощай, свободная стихия!”- или без всякого о ттого – я все вещи своей жизни полюбила и пролюбила прощанием, а не встре чей, разрывом, а не слиянием, не жизнь, а на смерть” [Цветаева, 1994-1995. Т. 5. С. 91.]. Пушкин – основа Цветаевой – поэта еще и потому, что именно он “заразил” ее любовью, все в ее жизни проходило под знаком любви, но любви обреченной . “…Для меня люблю всегда означало больно. Но дело даже не в боли, а в несвой ственности для меня взаимной любви” [Цветаева, 1997. С. 462]. Отказ от взаимной лю бви присутствует у Цветаевой изначально. “За последнее время я ставлю вс тречи так, что меня заведомо – нельзя любить, предпосылаю встрече – нев озможность, - которой нет и есть только в моей предпосылке, которая есть мо я предпосылка. – Не по воле, это делает все во мне: голос, смех, манера: за ме ня” [Цветаева, 1997. С. 64]. Стихи, голос их создающий, перегоняли реальные события. И заставляли отк азываться от себя – человека, Еву побеждала Психея. М. Цветаева говорила, что в ней нет ничего от Евы. “А от Психеи– все”. [Цветаева, 1994-1995. Т. 6. С. 263]. “Я наве рное любила бы гребенки… Любила бы- если бы что? Очевидно, если была бы жен щиной. … Женственность во мне не от пола, а от творчества. … Да, женщина – по скольку колдунья. И поскольку – поэт” [Цветаева, 1997. С. 78]. И эта победа Психеи – “победа путем отказа”. Формула, выведенная Цветаевой из собственной ж изни. Ярким примером такого отказа (следованием за своим голосом, словом, звуком) является принципиальная не-встреча с А.Блоком. В стихотворении 1916 г. Цветаева напророчила, предсказала, а точнее предопределила (запретила себе) реального, живого Блока: И по имени не окликн у, И руками не потянусь. Восковому святому лику Только издали поклонюсь. [Цветаева, 1994-1995. Т. 1. С. 290] И впоследствии, как и звестно, находясь рядом с Блоком, она так и не подошла, то есть, выполнила в олю голоса. Цветаеву роднит с Пушкиным их “беспарность”. “Мне пару найти трудно – н е потому что я пишу стихи, а потому что я задумана без пары…” [Цветаева, 1997. С . 462] Поэт и другой (не поэт), это не пара, это, по Цветаевой, все и ноль. А пара – э то равенство душ, в жизни реальной для Цветаевой его не существует. Не суждено, чтобы си льный с сильным Соединились бы в мире сем. [Цветаева, 1994-1995, Т. 2. С. 237] Стихия роднит поэтов , для Цветаевой мятеж это пароль, по которому она узнает в дальнейшем родн ую душу. “Две любимые вещи в мире: песня и формула. (То есть, пометка в 1921 г., сти хия – и победа над ней!)” [Цветаева, 1994-1995. Т. 4. С. 527] Наитие стихий - это наитие и Бо га и, и демона – божественных и демонических сил. Детское впечатление от стихии, как от стихов, оказалось взрослым прозрен ием Цветаевой. И стихия стихов, в начале которой стоит Пушкин, как Поэт Чер ной Чары искусства предопределила судьбу поэта. Пушкин, каким – то невед омым образом, возможно, именно как черная чара, сотворил душу Цветаевой. Б лагодаря Пушкину, хотя это был даже не сам Пушкин, а миф, мечта о нем, в жизнь Цветаевой вошло ощущение трагичности бытия поэта. Первое, что она узнае т о Пушкине, это то, что его убили, значит, поэтов в этом мире убивают, должны убить. И она как поэт, тоже обречена. Ожидая каких-то известий, она всегда н адеялась на негатив, в ее тетрадях есть запись реплики сына: “Мама! Почему Вы всегда надеетесь только на неприятные вещи?? (“Вот придем, а их не будет ”, “вот дождь пойдет – и ты простудишься” и т. д.)” [Цветаева, 1997. С. 456]. Цветаева добровольно обрекает себя на одиночество, которое, как и все у н ее, возводится до абсолютного. И именно этот отказ от жизни реальной: “Я в жизни не живу” [Цветаева, 1994-1995, Т. 6. С. 354], позволяет преодолеть абсолютное один очество, как это ни парадоксально звучит. Она творит свой мир, по своим зву ковым, а не бытовым законам. Явственно осознавая свою ино-человеческую с ущность: “Бог хочет сделать меня богом – или поэтом – а я иногда хочу быт ь человеком и отбиваюсь и доказываю Богу, что он не прав. И Бог, усмехнувши сь, отпускает: “Поди-поживи”...” [Цветаева, 1994-1995. Т. 6. С. 596] Однако жить, как все люди Цветаева не может: “Когда я не пишу стихов, я живу как другие люди. И вот, вопрос: - Как могут жить другие люди? И вот, на основании опыта: другие люди НЕ живут” [Цветаева, 1997. С. 291]. Само понятие жизнь полу чает иную трактовку у Цветаевой, становится формулой: “вовсе не: жить и пи сать, а жить – писать и: писать – жить. Т. Е. все осуществляется и даже живе тся (понимается) только в тетради” [Цветаева, 1997. С. 5]. Не только Пушкин – поэт, но и пушкинское имя играет важную роль в жизни Цв етаевой. Обычно имя нейтрально окрашено и не предполагает никакой оценк и. Для Цветаевой само имя Пушкина становится оценочным, а “пушкинская ст рока”, “пушкинские места” и прочее “пушкинское” выражают не отношение, а качество предмета. Пушкинское имя является паролем в общении с людьми и миром, благодаря которому Цветаева различает своих и чужих. Вспоминая св ою встречу с С.М.Волконским, она, прежде всего, вспоминает его голос, когда он читал Пушкина [Цветаева, 1997. С. 13]. В письме М.А.Кузмину, рассказывая ему о св оих встречах с ним как постороннему, Цветаева описывает свое впечатлени е от книги его стихов так: “Открываю дальше: Пушкин: мой! все то, что вечно говорю о нем - я” [Цветаева, 1997. С. 35]. Таким обр азом, имя Пушкина становится не только паролем, но и главной характерист икой человека. Помимо этого Цветаева отмечает, что большие имена (Шуман, Пушкин, Некрасо в, Фет) утрачивают свой первоначальный смысл. Следовательно, они получаю т иное этимологическое происхождение, связанное не с историей языка, а с ассоциативностью мышления и звучания. Однако Цветаева осознает, что ее Пушкин, это прежде всего ее “мечта”, “тво рческое сочувствие”, а сама она всю жизнь прожила мечтой. “Ибо Пушкин – в се-таки моя мечта, мое творческое сочувствие. Казалось, не я это говорю, я в сю жизнь прожившая мечтой, не мне бы говорить, но – мое дело на земле – пр авда, хотя бы против себя и от всей своей жизни” [Цветаева, 1997. С. 449]. “Влияние далекого современника уже не влияние, а сродство. Для того, чтоб ы напр. Генрих Гейне (1830г.) повлиял на меня (1930) нужно, чтобы он заглушил во мне в сех моих современников, он – из могилы – весь гром современности. Следо вательно, уже мой слуховой выбор, предпочтение, сродство”. [Цветаева, 1997. С. 346] Африканец … Братски – да, арапски – Да, но рабски – нет (НО! люблю Пушкина. Нев ошедшее. А жаль.) [Цветаева, 1997. С. 445]. ..Собственного слуха Эфиоп – арап._ …где хозяин – гений. Тягости Двора – Шутки – по сравненью С каторгой пера… Узы и обузы Сердца и Двора – Шутки - перед грузом Птичьего пера Мур: - Не обреченность (кто-то о П), а африченнность. (т. е. обреченность на Афри ку) [Цветаева, 1997. С. 446]. “…Страсть всякого поэта к мятежу… К одному против всех – и без всех. К преступившему ” [Цветаева, 1994-1995. Т. 5. С. 509] Цв етаевская любовь к Пушкину как к изгою, гонимому, “негру”, распространял ась и на остальных гонимых, всех тех, кто по различным причинам оказывалс я в оппозиции к большинству. “Пушкину я обязана своей страстью к мятежни кам – как бы они не назывались и ни одевались. Ко всякому предприятию – л ишь бы было обречено” [Цветаева, 1994-1995. Т. 5. С. 510]. Эта обреченность относится и к жизни Цветаевой. Она впустила в свою жизнь (поэзию) стихию необузданных с трастей, попала под чары наваждения. Страсть – это, то чувство, которое отличает поэтов от обычных людей, и кот орое делает существование поэта в мире “мужей и жен” невозможным. *** Когда-то Ираклий Андр оников уверял, что только 13 дней в жизни Пушкина остаются белым пятном для пушкинистов: не знают они, где он был в эти дни, с кем встречался, что делал и, главное, что писал. Тому свидетельству Андроникова почти полвека. И нын че захотелось осведомиться у знатоков: уменьшилось ли для них то белое п ятно? Однозначного ответа не прозвучало. 13 дней на протяжении 37 лет – пустяковейший пустяк, не правда ли? Да, но толь ко по хронометражу ординарной жизни. А однажды он сам повел счет на дни. Это когда к плану издания “Евгения Онег ина” прибавил календарную выкладку – ему захотелось узнать, сколько вр емени писался роман. Начал 9 мая 1823-го в Кишиневе. Кончил 25 сентября 1830-го в Бол дине. Итого: “7 лет, 4 месяца, 17 дней”! Таким плодоносным бывало время его жизни, что каждый день просился взять его на учет! А у тех, кого он одаривал собою, у сменяющихся поколений читателей-почита телей, всегда бывал свой счет времени “на Пушкина”, на общение с ним. Бессмертно евангельское: “Много званных да мало избранных”. На Пушкина, как на праздник жизни и поэзии, бывали званы все. Начиная с первоклашек. И школьное время на школьного Александра Сергеевича, которого “проходил и”, всегда и всюду в России было почти одинаковым. И это учебное Время нере дко превращалось еще и в Бремя, как обычно, когда духовная пища становитс я принудительной. Но для избранных из званых хрестоматийный классик лег ко и свободно вырастал в покоряющего вечной новизной, незапрограммиров анного, нескончаемого Пушкина. И в меру собственной одаренности каждый и збранный прокладывал свою тропу в Пушкиниане. И обретал право сказать со временникам, что есть на свете его (сегодня пошутили бы – “приватизиров анный”) “мой Пушкин”. Замечательно материализовала это право Марина Цветаева. В 1937 году, в злоп олучном году нашей истории, волей случая тот год совпал со столетием гиб ели Пушкина, и цветаевское эссе “Мой Пушкин” оказалось как бы приуроченн ым к печальной дате. Написанное в Париже на исходе 1936 года, оно впервые увид ело свет в парижских “Современных записках”. И только через тридцать лет , в 1967-м, удостоилось публикации в России в журнале “Наука и жизнь”. До сих пор памятна та публикация. 3 600 000 был тираж тогдашней “Науки и жизни”. Для текста Марины Цветаевой – ти раж фантастический! Ее гениальная, но трудная проза никогда еще не адрес овалась многомиллионному читателю. Все цветаевское, напечатанное до то й поры в России, Чехии, Франции, совокупным числом экземпляров не достига ло и десятой доли щедрости не-литературного журнала. Мне посчастливилос ь быть сопричастным той публикации: надо было написать короткое вступле ние к ней. Дочь Цветаевой – Аля – Ариадна Сергеевна Эфрон до последнего часа не в ерила, что “Мой Пушкин” появится в таком массовом журнале без урона для т екста. И не сомневалась, что усмиряющая ручка редактора или цензора “ути шит” вступление, начинавшееся “слишком громко”: “Мой Пушкин – это проза необычная, проза поэта. И необычайная – проза о п оэзии. Это рассказ о вторжении в душу ребенка стихии стиха. И рассказ о неумолчн ом ответном эхе, родившемся в этой душе. Незаурядной душе: ребенку ведь и с амому предстояло стать поэтом, да еще выдающимся, решительно непохожим н и на кого на свете. Это проза-воспоминание и проза-прозрение. Проза-исповедь и проза-пропове дь. А сверх всего проза-исследование...” Слово исповедь, пожалуй, здесь самое важное. В исповедальности “Моего Пу шкина” содержалось поразительное признание: Время “на Пушкина”, на обще ние с ним маленькая Марина стала исчислять с младенчества. Может быть, он о, младенчество одаренности, и кончилось, когда началось то исчисление. З ваная и сразу же избранная трехлетняя девочка увидела в спальне матери к артину на стене – “Дуэль”: “Снег, черные прутья деревец, двое черных людей проводят третьего, под мы шки, к саням – а еще один, другой, спиной отходит. Уводимый – Пушкин, отход ящий – Дантес... Первое, что я узнала о Пушкине, это – что его убили. ...Пушкин был мой первый поэт, и моего первого поэта – убили. С тех пор, да, с тех пор, как Пушкина на моих глазах на картине Наумова – уби ли, ежедневно, ежечасно, непрерывно убивали все мое младенчество, детств о, юность – я поделила мир на поэта – и всех и выбрала – поэта, в подзащит ные выбрала поэта: защищать поэта – от всех, как бы эти все ни одевались и не назывались...” По ее словам, оглянувшись назад, она увидела, что в семь лет стала не тольк о любить и жалеть Пушкина, но и стихи его понимать. В семь лет! И невольно пр иходят на память пушкинские “7 лет, 4 месяца, 17 дней” на создание великого ро мана. Ну конечно, тут нет никакой параллели с семилетним “созреванием Пу шкина” в душе удивительной девочки. Но близкие числовые совпадения всег да искусительны: они словно бы намекают на тайную – кентаврическую – с вязь явно несвязуемых явлений. Без мистики, а просто в угоду нашему вообр ажению! Так нам в угоду “лишний раз” связываются два гения русского иску сства слова. Когда Цветаева писала “Мой Пушкин”, ее бедственная жизнь эмигранта-изго я шла еще и под знаком сдвоенного трагизма тогдашней Истории Евразии: ги тлеровский террор на Западе и сталинский террор в России. Под каждодневн ым гнетом быта и бытия вспоминала она, избранная, как рано окликнул ее Пуш кин. Кроме картины в маминой спальне, был черный монумент на близлежащем бульваре. И назывался Памятник-Пушкина (через дефис). Цветаевский дом в Трехпрудном был в пяти минутах ходьбы – нет, лучше дет ского бега – от Памятник-Пушкина. И знаменитый чугунный монумент Опекуш ина годами был участником детских игр уже начинавшей все понимать дочер и филолога и музыкантши. А потом стал метафорическим началом размышлени й верной наследницы умнейшего мужа России, да притом таких размышлений, что, к несчастью, не стареют и могли бы родиться сегодня: “Под памятником Пушкина росшие не будут предпочитать белой расы... Памят ник Пушкина, опережая события – памятник против расизма, за равенство в сех рас, за первенство каждой – лишь бы давала гения. Памятник Пушкина ес ть живое доказательство низости и мертвости расистской теории. Расизм д о своего зарождения Пушкиным опрокинут в самую минуту его рождения...” Когда Марина Ивановна писала эти строки в дни гитлеризма-сталинизма, ей оставалось жить на свете всего пять лет. Пушкин был с нею до конца. Она вед ь убежденно говорила: “Да, что знаешь с детства – знаешь на всю жизнь...” И, возможно, она тогда предчувствовала, что этой “всей жизни” ей отпущено у же немного. “Оттого ли, что я маленьким ребенком столько раз своею рукой писала: “Про щай, свободная стихия!”... я все вещи своей жизни полюбила и пролюбила прощ анием, а не встречей, разрывом, а не слиянием, не на жизнь – а на смерть”. Невесело. Но язык больших поэтов – кентавр: сочетание несочетаемого – точности с многозначностью. И не надо верить, будто Цветаева пролюбила П ушкина только прощанием. Да ведь и само пушкинское “Прощай, свободная ст ихия!” означало вместе с тем – “здравствуй!”. И потому радовало душу... А за шесть лет до “Моего Пушкина” Цветаева написала в одном письме: “Ведь Пушкина убили, потому что своей смертью он никогда бы не умер, жил бы вечно...” Так можно было написать, только пролюбив его на жизнь! И к 200-летию со дня ег о рождения лучших слов сказано не было. Общие мотивы в поэзии Пуш кина и Ахматовой Имя Ахматовой не раз ставили рядом с именем Пушкина. И в этом есть нечто па радоксальное. Об Ахматовой заговорили как о продолжательнице пушкинской традиции бу квально после ее первых поэтических шагов. Но в то же время ее имя всегда п роизносилось как имя совершенно самостоятельного, неповторимо оригина льного поэта. Сама Ахматова, преклонявшаяся перед именем Пушкина, черпавшая душевные силы в изучении его творчества и внесшая в пушкинистику весомый вклад, с некоторой настороженностью относилась к настойчивым попыткам слишком категоричного сближения их имен. "Приглушите, - сказала она как-то Льву Озе рову. - Если говорить об этом, то только как о далеком-далеком отблеске..." Она была воспитана на преклонении перед оригинальностью, охватившем в н ачале ХХ века все виды искусства; всякое подражание или заимствование ка залось ей недопустимым и лишь в редких случаях - извинительным. Ахматова жаловалась, что "Евгений Онегин", "как шлагбаум", перегородил дорогу русско й поэме и что успеха удалось достичь лишь тем, кто умел найти собственный путь. Проблема, вызывавшая разноречивые мнения у исследователей, усложнилас ь под влиянием исторических обстоятельств. Постановление 1946 года ЦК ВКП(б) о журналах "Звезда" и "Ленинград", полное площ адной брани по адресу Зощенко и Ахматовой, на долгие годы сделало невозм ожным серьезное исследование этой проблемы. Насмерть перепуганным литературоведам само сопоставление имен Ахмато вой ("барыньки, мечущейся между будуаром и молельной") и Пушкина - святыни р усской культуры - стало казаться недопустимым кощунством. Такой точки зр ения придерживались, например, историк советской литературы А. И. Метчен ко и надзиравший за состоянием советской поэзии П. С. Выходцев. Эта официа льная точка зрения держалась довольно долго - Выходцев утверждал ее и в 60- е годы в своей книге "Поэты и время", и в статьях 70-х годов. Поэтому даже в 1987 году никого не удивляло высказывание, например, некоего В. Сахарова: стихи Ахматовой - "поэзия шепота", ближе всего стоящая к "холодн овато- правильным конструкциям акмеистов", "несопоставимая по масштабу с поэтическим миром Пушкина" Вплоть до 20 октября 1988 года, когда решением ЦК КПСС было официально отменен о постановление 1946 года, поэзия Ахматовой, говоря словами А.Тарковского, о ставалась "полупризнанной, как ересь". И всякий, кто писал о ее творчестве как о настоящем искусстве, волей или неволей должен был занимать оборони тельную позицию, каждый раз заново доказывая право этой поэзии на сущест вование. Конечно, борьба за возвращение имени Ахматовой началась гораздо раньше - сразу после ХХ съезда КПСС. Книга А. И. Павловского "Анна Ахматова", написа нная именно с этой благородной целью, вышла в 1966 -м , в год ее смерти, и имела о тчасти характер победной реляции: поэтесса достойно завершила свой тво рческий путь, ее имя невозможно вычеркнуть из истории советской литерат уры. Для окончательного закрепления этого тезиса А. И. Павловский нашел эффек тный ход: он заговорил о любви Ахматовой к Пушкину - более как о влюбленнос ти, "женской пристрастности", "даже ревности" Живую Ахматову это могло бы покоробить. Но после ее смерти такой подход б ыл вполне в духе мифологизированного сознания эпохи. Цитаты из книги Пав ловского стали кочевать из одной популярной публикации в другую, любовь ее к Пушкину приобрела символический характер, стала знаком чудесного с пасения грешницы от ереси модернистов - вроде истории любви Марии Магдал ины к Христу. Вошло в обычай отмечать любые черты сходства Ахматовой и Пушкина, не вда ваясь в смысл этого сходства: "Когда же речь идет о пушкинских реминисцен циях в творчестве Ахматовой, (...) то их необходимость и естественность так очевидны, что любое их истолкование в конечном счете кажется маловажным ..." Примером того, как в некоторых работах понятие "пушкинская традиция" пре вращается в некую туманную абстракцию, единственным ощутимым качество м которой остается положительный знак, может быть следующее высказыван ие Наума Коржавина: "Об Ахматовой (...) необходимо говорить и потому, что, нес мотря на погруженность в "романность" своего века, по природе она поэт ско рее пушкинского склада, чем романного или романтического" Но для того, чтобы продолжить анализ, необходимо иметь перед глазами и те кст ахматовского стихотворения. 1. Мне от бабушки-татарки Были редкостью подарки; И зачем я крещена, Горько гневалась она. А пред смертью подобрела И впервые пожалела И вздохнула: "Ах, года! Вот и внучка молода". И простивши нрав мой вздорный, Завещала перстень черный. Так сказала: "Он по ней, С ним ей будет веселей". 2. Я друзьям моим сказала: " Горя много, счастья мало" - И ушла, закрыв лицо; Потеряла я кольцо. И друзья мои сказали: "Мы кольцо везде искали, Возле моря на песке И меж сосен на лужке". И, догнав меня в аллее, Тот, кто был других смелее, Уговаривал меня Подождать до склона дня. Я совету удивилась И на друга рассердилась, Что глаза его нежны: "И зачем вы мне нужны? Только можете смеяться, Друг пред другом похваляться И цветы сюда носить". Всем велела уходить. 3. И, придя в свою светлицу, Застонала хищной птицей, Повалилась на кровать Сотый раз припоминать: Как за ужином сидела, В очи темные глядела, Как не ела, не пила У дубового стола, Как под скатертью узорной Протянула перстень черный, Как взглянул в мое лицо Встал и вышел на крыльцо. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Не придут ко мне с находкой! Далеко над быстрой лодкой Заалели небеса, Забелели паруса. История создания ахматовского стихотворения известна хотя и не столь давно, однако не менее достоверно. Здесь не понадобились кропот ливые изыскания биографов - один из участников любовной драмы сам поведа л о ней. Художник Борис Анреп - один из наиболее известных адресатов ахмат овской любовной лирики. Именно ему подарила она свой черный перстень. Об щей чертой, сближающей обе истории, является мотив разлуки. В обоих случа ях разлука была не литературной, а настоящей. Борис Анреп уехал в Англию и большую часть своей жизни провел там. С Ахматовой они вновь увиделись сп устя полвека после расставания - срок, отличающийся от того, что мы находи м в пушкинской истории, но не имеющий принципиального значения. В обоих с лучаях совместное счастье было невозможным и разлука имела окончатель ный характер. Есть трогательный штрих, подчеркивающий различие: в 1964 году Анреп, встретившись с Ахматовой, чувствовал себя полумертвым, скованным от смущения, потому что перстень у него пропал во время войны, и Анреп с уж асом ждал, что Ахматова спросит о судьбе подарка, а он не сможет ничего отв етить. Различие позволяет увидеть сходство : подаренный перстень воспри нимался более чем всерьез. Однако все эти штрихи напоминают нам скорее о том, что у жителей земли обы чай при расставании дарить любимым именно кольца имеет давнюю традицию и широкое распространение. Если поискать повнимательнее, мы найдем нема ло примеров, которые позволят выйти далеко за рамки двух столетий, девят надцатого и двадцатого. Именно распространенность этого обычая не позволяет рассматривать вто рую биографическую историю как подражание первой. Для нас существенно, что и Пушкин, и Ахматова выступают как лирики, в основ е произведений которых лежат глубоко личные переживания, известные био графам и литературоведам - роман с Е. К. Воронцовой у Пушкина, отношения Ах матовой с Б. Анрепом . В обеих историях фигурировало кольцо, подаренное пе ред разлукой: Воронцовой - Пушкину, Ахматовой - Анрепу. Необходимо отметить, что реальные подробности этих отношений не вошли в рассматриваемые произведения, они известны благодаря специальным разы сканиям и публикациям. Сами поэты не пожелали раскрывать читателю ни реа льные имена, ни реальные биографические обстоятельства. Более того, в об оих случаях эти обстоятельства были преображены мощным лирическим нач алом. Конкретные истории, произошедшие в жизни Пушкина и Ахматовой, имеют очен ь мало общего вследствие колоссальной разницы между эпохами, обстоятел ьствами и характерами участников . Достаточно отметить хотя бы несходство причин разлуки. Влюбленного в Во ронцову Пушкина правительство насильственно отправляет в северную ссы лку в результате обвинения в атеизме, опирающегося на слежку, организова нную и осуществленную генерал-губернатором Воронцовым. Борис Анреп, исп ытывающий восхищение перед ахматовским талантом, но мало увлеченный ее женственностью, добровольно покидает Россию - он влюблен в Англию, в циви лизованную европейскую страну, он не хочет зря погибнуть в дикой, варвар ской, как он считает, России. Мы можем сказать, что личные, политические и исторические факторы очень важны в предыстории обоих произведений, однако их разница остается чита телю практически незаметной, потому что никак не проступает в содержани и. Здесь Ахматова остается лириком ничуть не в меньшей мере, чем Пушкин. Штрих, сближающий их произведения, относится к традициям романтической лирики. Это осмысление любовного подарка как волшебного предмета, превр ащающее древний архетипический мотив в устойчивый литературный прием. В обоих случаях этот штрих потребовал от поэтов удаления от реальных обс тоятельств любовной истории. *** Стихотворение Пушки на, явно связанное с одесским периодом его жизни, прямо на Одессу не указы вает. Более того, существовавшие там уже в начале девятнадцатого века че рты европейского города, "второго окна в Европу", полностью в нем отсутств уют. Место действия вообще не обозначено как некий город, но его приметы у казывают на теплоту Юга и экзотику Востока. Если понимать первую строфу буквально, то талисман подарен настоящей во лшебницей из далекой мусульманской страны. В христианских странах волш ебство нередко связывалось с нехристианскими обычаями, "чернокнижием", и ноземностью, инакостью. Упоминание гарема, темы наслаждений и образа жиз ни мусульман здесь могли вырасти из недавних воспоминаний о пребывании в Крыму. Пушкин был в эту пору для читателя прежде всего любимым автором р омантических поэм, в том числе и знаменитого "Бахчисарайского фонтана", б ольшая часть действия которого сосредоточена именно в гареме. Отсутств ие мусульманских гаремов в Одессе на этом фоне становилось совершенно н есущественным. Мусульманский колорит - романтическая мотивировка волшебства. Однако с самим волшебством в пушкинском стихотворении дело обстоит не с овсем просто. Достаточно вспомнить, насколько ходовым был этот образ в европейской по эзии предшествующих лет, чтобы допустить возможность простого истолко вания его как "мадригальной блестки". Тогда "волшебница" превращается в ин осказательное именование Воронцовой, а все стихотворение становится л ишь слегка завуалированным сообщением о любовном приключении с получе нием прекрасного любовного трофея. Можно рассматривать эти два плана как существующие в стихотворении сам остоятельно, как два слоя : внешний - волшебная сказка, внутренний - расшиф ровка конкретных обстоятельств, за нею скрывающихся. Но при этом оба ост анутся совершенно плоскими. Некоторый дополнительный смысл в этом стихотворении мы обнаруживаем п ри более внимательном чтении. Вторая и третья строфы, в сущности, не тольк о не соответствуют канонам волшебной сказки, но прямо их отвергают. Пода рившая талисман волшебница перечисляет волшебные свойства, которых та лисман не имеет. Внимательно прочитав этот перечень, мы убеждаемся, что т алисман на самом деле вообще не может быть назван волшебным: его обладат ель так же беззащитен перед силами природы и истории, как любой другой см ертный. Но последняя строфа все же восстанавливает первоначальное понимание н азвания стихотворения. Талисман может сохранить "...от преступленья / , От с ердечных новых ран, / От измены, от забвенья...." Пушкин в 1827 году отходит от поэтики романтизма. Персонажи стихотворения - реальные земные люди. Они далеки от условного мира волшебной сказки. Но о ни сохранили романтически приподнятый строй чувств и романтически воз вышенное представление о любви. Счастливая в любви женщина может одарит ь не только "мигом блаженства" (излюбленная тема анакреонтической лирики , романтиками не отвергнутая). Чудесная сила любви наделяет ее таинствен ной властью влиять на судьбу любимого. Любящая может одарить его способн остью противостоять сердечным невзгодам, одолевать смертельные опасно сти стихии страстей. Очарования волшебства и тайны не исчезли полностью , но перешли в сферу любовных чувств, наделив их значительностью . Фактически перед нами смена мотивировки лирического сюжета. Новая прич ина волшебства - не мир инакости, мусульманского чернокнижия, а чувство, и спытываемое одним человеком к другому: "В нем таинственная сила! / Он тебе любовью дан". Пушкинская поэзия делает тему любви в русской литературе одной из важне йших. Способность к полнокровному, самоотверженно благородному чувств у станет в русской культуре мерой человеческой состоятельности личнос ти. Эта линия пройдет и через такие шедевры пушкинской лирики, как "Я вас л юбил...", "К ***", и через роман "Евгений Онегин", станет достоянием русской прозы, прежде всего русского романа девятнадцатого столетия. *** Мусульманский колор ит в ахматовской "Сказке о черном кольце", как и в пушкинском стихотворени и, лишь косвенным образом связан с реальными обстоятельствами - не больш е, чем Одесса с Крымом. Псевдоним Анны Андреевны Горенко - Анна Ахматова,- как известно, был выбра н не случайно . По материнской линии в роду были татары. Но девичья фамилия ее бабушки - Мотовилова; Ахматова - это девичья фамилия прабабушки. Однако ни с одной из них поэтесса не была знакома и, конечно, не могла от них получ ать подарков. Действие поэмы происходит на берегу моря, естественно было бы предполож ить Крым. Ахматова неоднократно бывала в Крыму. Некоторые стихотворения связаны с Бельбеком - там она гостила на даче у Анрепов. Но Бельбек находит ся не на берегу моря, а кольцо было подарено, судя по воспоминаниям Анрепа , в Петербурге. И уж, конечно, можно догадаться, что Анреп отбыл в Англию не н а парусной лодке, а на настоящем корабле. Таким образом, слово "сказка" здесь вполне уместно хотя бы для обозначени я степени достоверности данной истории. Но, конечно, сказочность здесь в полне определенно связана с мусульманским колоритом: именно для этого с ообщается, будто бы бабушка "гневалась", что героиня сказки "крещена". (На са мом деле служилый дворянский род Ахматовых давным-давно принял христиа нство, как и Чегодаевы, как и другие татарские роды, перешедшие на службу к русскому царю). Итак, маленькая первая часть ахматовской сказки заметно сближает ее про изведение с пушкинским. Мусульманский колорит создает атмосферу таинс твенности и ожидание волшебства. Первоначальный текст сказки предполагал большее акцентирование волше бых свойств перстня. Как и у Пушкина, они были связаны с любовью. Правда, в о тличие от пушкинского стихотворения, этот мотив у Ахматовой звучал прощ е и заземленнее (" Камень в перстне поцелую / И победу торжествую") - перстень оказывался чем-то вроде приворотного зелья. Однако в окончательный вари ант этот мотив дарования удачи в любви не вошел. Свойства перстня остают ся загадочными : " Он по ней, / С ним ей будет веселей". Однако в таком виде перс тень становится, благодаря неопределенности функций, более значительн ым и этим по-другому сближается с пушкинским образом. Хотя и нет у Ахматов ой перечисления волшебных свойств, ни отрицательных, ни положительных, в се же выражение "будет веселей" звучит как обещание таинственной способн ости подарка противостоять сердечным невзгодам. Впрочем, здесь необходима оговорка . В целом дальнейшее чтение ахматовск ого текста приводит нас преже всего к осознанию резкого отличия между дв умя стихотворениями. Хотя у Ахматовой , как и у Пушкина, перстень дарит жен щина мужчине, однако у Пушкина лирический герой - мужчина, получивший под арок, а в стихотворении Ахматовой - женщина, его отдавшая. В первом стихотв орении речь идет о приобретении, во втором - об утрате. Заметим, что роли мужчины и женщины в любви не совпадают. Мужчина более свободен - и по отношению к другим женщинам, и в плане сущест вования других жизненных интересов. Женщина традиционно ориентирована на любовь как на главную жизненную ценность, и ее поиск любимого - поиск е динственного . Пушкинское стихотворение начинается эпически спокойной интонацией, на страивающей читателя на восприятие истории, произошедшей в некотором о тдалении - не только географическом ("Там, где море вечно плещет..."), но и эмоц иональном. Само событие относится не просто к прошедшему времени, а, благ одаря идиллическим чертам первой строфы, к условно-сказочному или давно- прошедшему. Дарительница перстня названа волшебницей, и это сразу создает вокруг не е ореол могущества и неуязвимости. Она "подарила" "ласкаясь" и "говорила" "ла скаясь". Дважды повторенное обстоятельство образа действия создает пре дставление о действии не единичном и конкретном, а многократном и обобще нном. В пушкинском стихотворении "волшебница" - не столько героиня, скольк о функция волшебной сказки. В фокусе сообщения не она, а ее подарок. Героиня ахматовского стихотворения с первых строк предстает вполне уя звимым существом. У нее нелегкий характер ("нрав мой вздорный"), который ри фмуется с "перстнем черным", и это создает дополнительный эффект неожида нности, поскольку черный цвет в европейской культуре ассоциируется отн юдь не с весельем, а с мрачностью, тоской, отчаяньем. Нарочитая легкомысле нность повествовательного тона на этом фоне приобретает оттенок роман тической иронии, долженствующей скрыть чувство обреченности. Перстень был личным талисманом героини, другого у нее нет и, видимо, быть н е может. То же можно сказать и о возлюбленном героини стихотворения. Тот, кому отдан талисман, никак не охарактеризован - он вообще не обозначе н ни именем, ни местоимением, и его изображение дано через единственную м етонимию : "очи темные". Только благодаря глаголам прошедшего времени с мужскими окончаниями м ы вообще узнаем, что речь идет о мужчине. Но как отличается это прошедшее в ремя от прошедшего времени в пушкинском стихотворении! Каждое действие предстает единственным и неповторимым. Любопытно, что это достигается п ри полном отсутствии прилагательных и наречий, одними интонационными с редствами : "Как взглянул в мое лицо, / Встал и вышел на крыльцо". Ахматова, ка жется, чистосердечно все рассказала, и читатель может вполне самоуверен но заявить, что отлично знает, к а к все произошло: "... за ужином сидела, / В очи темные глядела..." "... не ела, не пила / У дубового стола ..." "... под скатертью узорной / Протянула перстень черный ..." "... Взглянул в мое лицо, / Встал и вышел на крыльцо ..." Однако самого главного не рассказывают: как сидела? как глядела? как прот янула? как взглянул? как вышел? Обстоятельства образа действия принципиа льно отсутствуют. Это касалось только двоих присутствующих. Внешне все б ыло очень сдержанно. Друзья ничего не заметили и потом долго добросовест но искали пропажу. Так что бесполезно было бы и пытаться что-либо описать ... А между тем Ахматова сообщила нам несравненно большее количество подро бностей, чем Пушкин. И предоставила догадываться о еще большем... Разница о бусловлена исходной позицией: героиня ахматовского стихотворения навс егда отдала талисман и навсегда простилась с любимым. Единичность, конкр етность происходящего является важным моментом для понимания всего ст ихотворения. Его пронизывает едва высказанная , но от этого еще более ост ро ощущаемая боль разлуки. Один и тот же сюжет (одарение таинственным талисманом восточного происх ождения, возможно, приносящим счастье) превратился в две совершенно разл ичные истории. Мужчина-поэт рассказал о том, какое счастье быть любимым, как волшебно ще дра может быть любящая женщина. Женщина-поэт рассказала о том, как волшебница растеряла все свое могущес тво, потому что, полюбив, отдала его любимому и тем самым добровольно расп ростилась с надеждой на счастье. Кроме того, обе истории рассказаны совершенно по-разному. В целом формы л ирики за прошедшее столетие изменились столь решительно, что для коммен тария этой стороны вопроса необходимо отдельное исследование. Отметим лишь черту, бросающуюся в глаза. Формально пушкинское стихотворение более традиционно для лирики. Оно п редставляет собою два монолога: речь счастливого возлюбленного и речь в любленной волшебницы. Оба голоса объединены авторской интонацией, допу скающей и некоторую степень эпической отстраненности в первой, повеств овательной строфе. Однако лирическая стихия господствует на всех уровн ях: и как бурное эмоциональное начало в речи волшебницы, и как заворажива ющий ритм, и как заклинательные повторы окончаний каждой строфы. Ахматовская сказка уже по заглавию тяготеет к эпичности в гораздо больш ей степени. Правильной разбивки на строфы нет. Неравенство частей настол ько бросается в глаза, что делает незаметным использование того же разме ра, что и в пушкинском стихотворении - четырехстопного ямба. Все три ее час ти носят повествовательный характер; у каждой из частей есть свой малень кий повествовательный, почти кинематографически острый сюжет, но кажды й из сюжетов развивает повествование в самостоятельном плане. Первая часть - история получения кольца, вторая - история его пропажи и пои сков, третья - разгадка, сообщение о подлинной пропаже: кольцо подарено, по теряна любовь. Два вкрапления прямой речи подчеркнуто антилиричны. Но стихотворение Ахматовой - это тоже лирика. Все три части объединены об разом лирической героини. Образ этот отчетливо восходит к поэтике роман тизма: черты инакости, исключительности, одиночества ("друзья" - лишь стати сты, хор) создают особенно острый фон для передачи настроения тревоги и ж ажды счастья. Собственно говоря, настоящий, внутренний сюжет стихотворе ния - это лирическое переживание обещания и невозможности счастья. Само заглавие содержит не сразу улавливаемый читателем оксюморон . Сказка на страивает на добрый лад. Волшебный талисман - кольцо - создает ожидание чу да. Но сам вид кольца (оно черное) обозначает проблему: совместимо ли с ним счастье? В пушкинском "Талисмане" отрицание чудес сверхъестественных не перечер кивает возможности чуда человеческого счастья любви. В ахматовском стихотворении вопрос о сверхъестественных чудесах не ра ссматривается, его присутствие может быть обозначено как некая романти ческая и поэтическая условность. Однако скептицизм Ахматовой как будто порожден катастрофическим сознанием двадцатого века: возможно ли счас тье вообще? Этот вопрос, едва намеченный в сказочно спокойной первой час ти, остро поставлен во второй и определяет нарастание лирического волне ния по контрасту с нарочито легкомысленным тоном этой части. В третьей ж е эмоциональный накал достигает пика именно в изображении отчаяния гер оини и выражении боли разлуки. План выражения здесь, как и во многих други х ахматовских стихотворениях, неотделим от плана изображения и создает тот удивительный образно-эмоциональный сплав, который был когда-то назв ан А. Урбаном плазмой. Само изображение героини ("застонала хищной птицей ") говорит не только о степени ее горя, но и о ее принадлежности к некоему те мному началу, несовместимому с самим понятием счастья. (В самом деле, как с ебе представить счастливую хищную птицу?) Однако заключительное четверостишие сказки написано совершенно в иной тональности. Это возвращение эпической интонации оглушает своим споко йствием и заставляет увидеть неожиданную умиротворенность там, где гор е казалось беспредельным: "Не придут ко мне с находкой! / Далеко над быстро й лодкой / Заалели небеса, / Забелели паруса". Можно рассматривать эту конц овку как перифрастическое сообщение о том, что любимый уплыл далеко и на долго. Можно предположить , что подчеркнуто бесстрастный тон служит авто ру средством намекнуть читателю: не только горечь разлуки , но и ужас безз ащитности перечеркивают жизнь героини настолько решительно, что ее отс утствие в последних строках поэмы - почти что знак ее гибели (особенно есл и обратить внимание на последний год, которым Ахматова обозначила работ у над сказкой). Однако независимо от этого существенно следующее. Последние три строки резко меняют план изображения. На протяжении всей сказки мы видели мир г лазами героини. Последнюю же картину она видеть глазами не может . Это то, что может увидеть сам герой, получивший загадочный перстень и отправивш ийся своим путем. Но поскольку повествование идет все-таки от лица герои ни, читатель понимает, что и лодка любимого, и ее паруса, и небо над ними пре дстают ее мысленному взору. Он увез не только талисман. С ним теперь всегд а ее любовь, которая должна его беречь и охранять. Таким образом, концовка неожиданно вновь возвращает нас к пушкинскому с тихотворению. Ведь его волшебница тоже знала о предстоящей ним вместо не е, и последняя строка - "сохранит мой талисман" - так же, как и у Ахматовой, рас творяет волшебницу в ее даре. Эта нота благородной самоотверженности у Пушкина была выражена в его зн аменитых строках "Я вас любил так искренно, так нежно, / Как дай вам Бог люби мой быть другим". Сумела ее выразить и Ахматова. Несмотря на видимое усиле ние плана изображения, ее лирика не превратилась в роман, она осталась ли рикой. Выразила она , несмотря на глубоко индивидуальный характер собств енных переживаний, тот же тип чувства, который ввел в русскую культуру Пу шкин. Представляется важным, что для выражения этого образа чувства Ахматова использовала тот же сюжетный мотив, который мы увидели и в одном из пушки нских произведений - мотив волшебного перстня-талисмана восточного про исхождения. Не менее примечательно, что этот сюжетный мотив, в широком культурном ко нтексте несущий отпечаток архаических верований, уходящих корнями в пе рвобытный фетишизм и примитивную магию, в данном случае претерпел сущес твенную трансформацию. Созданный Пушкиным образ любовного талисмана получил совершенно новый оттенок значения. Этот образ вкупе с другими его созданиями определил с воеобразие русской культуры настолько отчетливо, что , возможно, здесь у местна постановка вопроса о приобретении им качеств архетипа. Литерату рный энциклопедический словарь определяет это понятие как "неосознанн о воспринятые и трансформированные мотивы" и выводит из греческого "archetypon" - первообраз, модель. Пожалуй, можно утверждать , что созданный Пушкиным об раз превратился для Ахматовой именно в своеобразную модель , соединяющу ю планы изображения и выражения любовного чувства Ахматова не ставила своей целью подражание Пушкину. Она создала оригина льное лирическое произведение, выразившее и отразившее ее индивидуаль ные переживания, с самостоятельной лексикой, своеобразной композицией, неповторимой образностью и интонацией. Однако пушкинское стихотворени е "Талисман" проступает сквозь "Сказку о черном кольце" как архетип, опреде ляющий и характер любовного чувства, и способ его культурного воплощени я. Ли тература 1. Михайлов И. Опыты М. Цвет аевой // Звезда. 1967. №7. 2. М. Цветаева. Неизданное. Сводные тетради. М., 1997. 3. Цветаева М. И. Собр. соч. В 7 т. М., 1994-1995. Т. 5. 4. Жирмунский В. М. Творчес тво Анны Ахматовой. Л.,1973. 5. Сахаров В. Традиции Пушк ина и русская советская литература. // Наш современник, 1987. № 3. 6. Коржавин Н. Анна Ахматов а и "серебряный век"// Новый мир, 1989. №7 7. Шишман С. "Талисман " Пушк ина.// Брега Тавриды.
1Архитектура и строительство
2Астрономия, авиация, космонавтика
 
3Безопасность жизнедеятельности
4Биология
 
5Военная кафедра, гражданская оборона
 
6География, экономическая география
7Геология и геодезия
8Государственное регулирование и налоги
 
9Естествознание
 
10Журналистика
 
11Законодательство и право
12Адвокатура
13Административное право
14Арбитражное процессуальное право
15Банковское право
16Государство и право
17Гражданское право и процесс
18Жилищное право
19Законодательство зарубежных стран
20Земельное право
21Конституционное право
22Конституционное право зарубежных стран
23Международное право
24Муниципальное право
25Налоговое право
26Римское право
27Семейное право
28Таможенное право
29Трудовое право
30Уголовное право и процесс
31Финансовое право
32Хозяйственное право
33Экологическое право
34Юриспруденция
 
35Иностранные языки
36Информатика, информационные технологии
37Базы данных
38Компьютерные сети
39Программирование
40Искусство и культура
41Краеведение
42Культурология
43Музыка
44История
45Биографии
46Историческая личность
47Литература
 
48Маркетинг и реклама
49Математика
50Медицина и здоровье
51Менеджмент
52Антикризисное управление
53Делопроизводство и документооборот
54Логистика
 
55Педагогика
56Политология
57Правоохранительные органы
58Криминалистика и криминология
59Прочее
60Психология
61Юридическая психология
 
62Радиоэлектроника
63Религия
 
64Сельское хозяйство и землепользование
65Социология
66Страхование
 
67Технологии
68Материаловедение
69Машиностроение
70Металлургия
71Транспорт
72Туризм
 
73Физика
74Физкультура и спорт
75Философия
 
76Химия
 
77Экология, охрана природы
78Экономика и финансы
79Анализ хозяйственной деятельности
80Банковское дело и кредитование
81Биржевое дело
82Бухгалтерский учет и аудит
83История экономических учений
84Международные отношения
85Предпринимательство, бизнес, микроэкономика
86Финансы
87Ценные бумаги и фондовый рынок
88Экономика предприятия
89Экономико-математическое моделирование
90Экономическая теория

 Анекдоты - это почти как рефераты, только короткие и смешные Следующий
И на старуху бывает...Раскольников.
Anekdot.ru

Узнайте стоимость курсовой, диплома, реферата на заказ.

Обратите внимание, реферат по литературе "Пушкин и Цветаева, Пушкин и Ахматова", также как и все другие рефераты, курсовые, дипломные и другие работы вы можете скачать бесплатно.

Смотрите также:


Банк рефератов - РефератБанк.ру
© РефератБанк, 2002 - 2016
Рейтинг@Mail.ru