Диплом: Россия у А.Блока и поэтическая традиция - текст диплома. Скачать бесплатно.
Банк рефератов, курсовых и дипломных работ. Много и бесплатно. # | Правила оформления работ | Добавить в избранное
 
 
   
Меню Меню Меню Меню Меню
   
Napishem.com Napishem.com Napishem.com

Диплом

Россия у А.Блока и поэтическая традиция

Банк рефератов / Литература

Рубрики  Рубрики реферат банка

закрыть
Категория: Дипломная работа
Язык диплома: Русский
Дата добавления:   
 
Скачать
Microsoft Word, 594 kb, скачать бесплатно
Заказать
Узнать стоимость написания уникальной дипломной работы

Узнайте стоимость написания уникальной работы

46 Содержание Введение Глава 1. Формирование творческо го мировоззрения А.Блока 1.1. Влияние классической литерат уры 1.2. Романтические традиции Жуковского в раннем тво рчестве А.Блока 1.3. «Пушкинская культура» в лирике А.Блока 1.4 .Влияние А.Фета на творчество А.Блока 1.5. Н.В.Гоголь и Ф.М.Достоевский в творческом сознании А..Блока Глава 2 . Россия у А.Блока и поэтическая традици я 2.1. Традиции Н.А.Некрасо ва в развитии темы России в творчестве А.Блока 2.2.Влияние поэзии Вл. Соловьева на поэтическое творчество А.Блока Заключение Библиография Введение Одна из важнейших задач в словесности — выработка представления о литературе как о процессе, то есть о совокупности не раз розненных, а взаимосвязанных и взаимообусловленных явлений. Это легче д елать на примерах прозы, где преемственность сюжетов, мотивов, характеро в, важных деталей нагляднее и потому доступнее восприятию. Сложнее показ ать идейно-тематическую преемственность, если речь идёт о лирических пр оизведениях. Здесь, как правило, восприятие формы преобладает над воспри ятием содержания, так что звучание заслоняет смысловое наполнение прои зведения или, по словам Б.Пастернака, “образ мира, в слове явленный”. Тем б олее в этом случае важно иметь навыки исследования текста, умение опреде лять традицию, а затем и своеобразие сочетающегося с ней авторского нова торства. Этим обусловлена актуальность работы. Интересна она еще тем, что и менно А. Блок принадлежал к ч ислу тех поэтов, кто наиболее естествен но ощущал себя связанным с русск ой поэтической культурой кров ными узами родства, выявлению которых и п освящена наша работа . За относительно короткий период времени Блок в своей поэти ческой деяте льности проделал громадную эволюцию. Д. Максимов, посвятивший изучению т ворчества Блока несколько программных работ, очень точно назвал эту особенность блоковского тво рчества « воплощением идеи пути в его поэтическом сознании » [ 12 ] . Это связано с необычайной чуткостью по эта к событиям внешней жизни и с самой действительностью, менявшейся пои стине стре мительно. Блок формировался как поэт в 90-е годы XIX в., когда еще яв ственно давала о себе знать атмосфера эпохи «безвременья», как позже назвали 80-е годы символисты. Представление о символизме в сознании читателя часто связы вается с раз рушением традиций русской классики XIX в. . в о мно гом такое суждение справедливо. Одна ко требуется существенная оговорка: символизм действительно противост оял реалистическим традициям отечественной литературы, господствовав шим в про шедшем столетии, но при этом имелся в виду реализм как худо жест венный метод, а не пантеон имен, связанных с реализмом. В символизме не было, как позже в футуриз ме, нигилистически-пренебрежительного отношения к «дорогим именам». На против, считая себя наследниками всей мировой культуры, заимствуя, по до бно своим западным единоверцам, «краски со всех палитр и зву ки со всех кл авиров» (Теофиль Готье), русские символисты вме сте с тем всячески подчер кивали свою связь с отечественной клас сикой. А. Пушкин, М. Лермонтов, Ф. Тют чев, А. Фет, Н. Гоголь, Ф. Достоевский и Н. Некрасов — среди тех, кого символис ты называли своими великими предшественниками н е забывая о том, что вообще символистам был свойстве н своеобразный подход к творческому наследию великих художников прошл ого, когда оно интерпретировалось применительно к нуждам философско-эс тетических (правильнее сказать религиозно-эстетических) построений си мволистов, все же необходимо отметить, что активное обраще ние к русской художественной культуре выгодно отличало симво листов от последующих модернистских школ, и круг имен русских поэтов, оказавших заметное влиян ие на представителей «нового ис кусства», должен быть даже расширен за с чет включения таких, как Е. Баратынский, К. Батюшков, Я. Полонский, А. Майко в, An. Григорьев, А. Апухтин и др., не говоря уже о В. Солов ьеве, ставшем духовным отцом «младших» символистов. Провозглашая в публицистике символизм как принци пиально новое и вполне самостоятельное явление, на практике все без иск лючения виднейшие символисты считали себя продол жателями дела русски х классиков. Не составляет в этом смысле исключения и А. Блок. Для написания использовались работы, монографии, с татьи ученых, литературоведов, критиков. Так в монографии Авраменко А.П. « А.Блок и русские поэты» творчество поэта рассматривается на стыке двух эпох и предствалено как завершающее звено в развитии русской поэзии и открыва ющее новые пути в поэзии XX в. Л. Долгополова в книге «На рубеже веков» уместно де лает одну существенную оговорку, где речь идет о диалектике блоковского творчества. Вполне справедливо инте ресное суждение о литературе дает а втор , которая ста ла для Блока «не суммой программ., а сумм ой личностей, каждая из ко торых обладала в его глазах своей особой ценно стью и была ве личиной самостоятельной»[4]. Д.Максимов в книге «Поэзия и проза А.Блока» отмечает, что более созвуч ным и настроениям поэта в дореволюционный период становятся те авторы, чье трагическое мирочувствование, так же как у Блока, отразилось в темах неу юта, непокоя, трагизма жизни: Е. Баратын ский, Ап. Григорьев, Ф. Тютчев и М. Лер монтов. Н а «всея дность» символистов показывает В Орлов в книге «Жи знь А.Блока» Объединяя в своих рядах художников не только блестяще одаренных, но и без ис ключения великолепно образованны х (не случайно М. Горький, например, называл В. Брюсова «самым культурным п исателем» России), символизм усилиями своих приверженцев вырабатывал э стетику, учитывающую лучшие достижения мировой литературы. Этим и объяс няется столь необычайно широкий диапазон имен ав торов, почитаемых ими своими: от Данте и Пушкина до Гамсуна и Метерлинка, в представлении обычн ого читателя едва ли име ющих точки соприкосновения. В этом смысле, если п равомерно вообще говорить о традициях мировой культуры, так как это по н ятие слишком уж обширно и неопределенно по содержанию, то эти традиции р азличимы в эстетике символизма. Об этом пишет П. Гро мов в своей монографии « Блок, его предшественники и современники» И. Машби е – В еров в монографии «Русский символизм и путь А.Блока» отмечает, что б удучи по происхождению романтическим явлением искусс тва, символизм на исходе XIX в. производил свою переоценку ценно стей, где ед ва ли не главной составляющей стала борьба за ду ховное обновление жизн и, понимаемое, правда, очень специфично. Такое поним ание за дач в свою очередь повлияло на изменение литературных ориенти р ов, почитаемых в среде символистов как объект особого внима ния и творче ского подражания. На передний план выдвигаются ху дожники романтическо й плеяды, которые в XIX в., казалось, бы ли прочно отодвинуты на обочину истор ико-литературного процес са и не могли претендовать на роль властителей умов, такие, как В. Жуковский, Е. Баратынский, А. Фет и особенно Ф. Тютчев, по т еснивший в представлении символистов даже Пушкина. Хотя символисты, кон ечно, первыми заметили значительность этих ав торов, надо признать, что в большей мере именно благодаря их усилиям, возрождавшим романтические п ринципы в искусстве ру бежа XIX— XX вв., художественное наследие указанных п оэтов прочно перешло в разряд отечественной классики. О символистах и их связи с русской литературой пише т З.Минц, где частности отмеча ется, что г енезис символизма, как и всякого романти ческого искусства, в отрицании действительности, в данном случае — в от рицании без духовного мещанского бытия России. Но нега тивное отношени е к действительности само по себе еще не может быть плодотворной програм мой искусства, необходимо ясное со знание того, во имя чего отрицается да нная действительность. У символистов отрицание определялось идеалисти ческой природой «ордена», как они сами иногда называли это новое направл ение в литературе. Залог возрождения литературы, по Мережковскому, в уси ле нии прежде всего мистического содержания. Нужно еще учесть, что симво лизм вырастал в период некото рого спада критического реализма, обнаруж ившего свою недо статочность в отображении всей сложности современной жиз ни. 90-е годы стали узловым моментом в развитии русской лите ратуры, ког да единый ствол литературы XIX в.— критический реа лизм— как бы разветвл яется в направлении ПОИСКОВ: во-первых, продолжение линии критического р еализма в творчестве Л. Тол стого и его младших последователей (Д. Мамин-С ибиряк, В. Вере саев, А. Куприн) и обогащение реалистического письма явств енно ощутимым лирическим элементом (А. Чехов, В. Короленко, И. Бунин), во-втор ых, реалистическая литература, усваивавшая новые, передовые социалисти ческие идеи общественного разви тия,— будущая литература социалистич еского реализма (М. Горь кий) и, наконец, в-третьих, литература модернистск их школ, пер вой из которых заявила о себе в середине 90-х годов школа симво лизма. Символизм, таким образом, стал одним из направлений поисков при от талкивании от критического реализма; частично и в этом заключен смысл пр отивопоставления символистами себя и своего творчества реализму. Г.А.Гуковский в статье «К вопросу о твор ческом методе Блока отметил одно противореч ие: - историзм не в том. что поэт пишет о прошлом, а в глу бинных качествах. его мироощущения, что и подчерки вает сам автор словами «все, что он (А.Блок) пишет, — истори чно...» [1 ,67 ] . Цель работы: исследовать процесс развития художественного творч ества А.Блока в связи с традициями русской поэтической культуры XIX в. Для достижения цели необходимо решить следующие задачи : - показать связь символизма и классической литературы; - рассмотреть творчество А.Блока на стыке двух эпох отечественной литера туре; - выявить основные традиции классической литературы. Работа состоит из введения, двух глав, заключение и литературы. Глава 1 Глава 1. Формирование творческого миров оззрения А.Блока 1.1. Влияние классической литерат уры Расцвет творчества А.Блока пришелся на бурный рев олюционный пе риод в начале века, а завершился уже в советское время. И на протяжении всей жизни Блока отличала обращенность к тради циям русской классической литературы, прежде всего поэзии, ха рактеризующаяся своео бразной избирательностью в разные перио ды его творчества. Н а раннем этапе творчества ег о развитие не означало смену одного увлечения другим, например: Жуковски й — Фет — Соловьев. Всегда это было освоение новых идей, новых духовных ц енностей, новых завоеваний в области художественного мастерства, но во все не означало полного и безоговорочного отказа от всего, что со ставля ло его веру вчера. Блок пережил н а своем пути не один кризис и умел проводить личную «инвентаризацию» И переоценку ценн остей, но даже самые решительные разрывы с идейным прошлым (например, с ми стицизмом в 1906 г.) не приводили к забв ению дорогих образов и имен. Так, в новую эпоху с нарастанием трагических интонаций в лирике, обращаясь к близким ему теперь Григорьеву, Баратын с кому, Тютчеву, Лермонтову, он вовсе не охладел навсегда к ку мирам его мол одости. Важно еще и другое. Мы знаем, что первым учителем Блока был Жуковск ий, что увлечение Вл. Соловьевым пришло после того, как А. А. Кублицкая-Пиот тух, мать поэта, по дарила ему на пасху весной 1901 г. книгу стихов Соловьева. П оэты , о которых говорили выш е , каждый по – своему оттеняет раз ные грани блоковского творчества: так, собствен но в теме гибели человека в страшном мире преимущественно близкими Бло ку оказались Григорьев и Баратынский, в освещении других тем — любви, человека в мире и во времени, его окружающих, России — велика роль Тютчев а, и наконец воспитание воли к под вигу, укрепление жажды протеста и борьб ы, преодоление трагизма жизни проходили под несомненным воздействием Л ермонтова. Подчеркнем еще раз слово преимущественно, так как прак тичес ки Блок, конечно, имел в виду всю свою литературу сразу. Вследствие этого в полне может быть, что в стихотворении, кото рое мы чисто условно называем в его творчестве «тютчевским», «просвечивает» Баратынский, а в «григорь евском» уже слышен Тютчев или Лермонтов. К проблеме обнаружения традиций классического искусства, классической литературы в творчестве какого-либо автора возмо жен двойственный подх од. Один путь — выявление сходных тем и художественных обра зов, выявление похожих структур, приемов в творчестве разных авторов. При всей важности и трудоемкости такой работы ну жно помнить, что она существенно ограничивает исследователя и тре бует большой осторожнос ти в выводах, так как часто это оболочка, наполненная другим по сравнению с «первоисточником» содержанием. Особенно существенна эта оговорка в о тно шении Блока, о чем очень верно заметил видный исследователь его твор чества Н. Венгров: «В поэтической речи Блока они («ши роко известные образ цы». ) выполняют функцию, схожу ю с литературной цитацией и сп лошь и рядом , но более того» [5] . Но и пренебрегать подобным «сближением» не следует: когд а в про изведениях Жуковского мы обнаруживаем первичную огранку об раз ов, которые позже засверкают в произведениях великих Пуш кина, Лермонто ва, Тютчева, Блока,— это, может быть, еще не ли тературная традиция, но уже истоки ее, п омогающие яснее увидеть единую линию развития нашей литературы. Другой подход — более масштабный, когда важнейшей предпо сылкой двуеди нства поэтов устанавливаются типологические вза имосвязи между систе мами мышления художников. Представляет ся, что вне этого принципиальног о положения проблема исследо вания традиций и новаторства в творчестве того или иного авто ра не может быть раскрыта. И суждение того же Венгрова : «Ра боты о творческих связях Блока дают плодотворные результаты лишь в том случае, если они вскрывают мировоззренческие, твор ческие связи и вл ияния» [ 6 ] — справедливо не только в отношении Блока. Таким образом, действительные творческие связи художника покоятся, с од ной стороны, на стилеобразующей (или чуть уже — формообразующей) традиц ии, однако прежде всего они опосредо ваны общностью мировоззренческих п ринципов, мирочувствований художников. Такой подход к изучению литерат урных истоков твор чества Блока определяет круг имен русских поэтов XIX в., кото рых мы называем его предтечами: В. Жуковского, А. Фета, Ап. Григорьева, Е. Баратынского, Ф. Тютчева, М. Лермонтова. Ес тественно возникает вопрос, п очему в этом ряду нет имен А. Пуш кина, Н. Некрасова, Я. Полонского, А. Апухтин а . Через всю жизнь пронес Блок благоговейное отношен ие к ве ликому Пушкину. То, что последним из написанного им стало по слани е «Пушкинскому дому»,— совпадение, но в общем не случай ное. Имя Пушкина рассыпано в статьях, дневниках и письмах по эта , его строки и образы часто возникают «в кадре» блоковс ких стихотворений. Пушкинская национальная и общекультурная тра диция ощущалась Блоком как постоянное животворное начало в литературе. Однак о в выработке собственного художественного метода творчества Блок иде т в стороне от Пушкина. И даже там, где, казалось бы, пересечение неминуемо, где возникает пушкин ская тема («Шаги командора», например), решение ее не пуш кинское. Т аков же характер связей Бло ка с Некрасовым. Возникнове ние и усиление гражданских мотивов в поэзии Блока в револю ционную эпоху, развитие в ней темы России и народа неминуе мо сближало его с поэтом-демократом (например, в ранней лирике — «Из газе т», в более поздней — «На железной дороге», ц иклы «Ро дина», «Вольные мысли», «Город»), Но опять-таки мож но отме тить лишь некоторое совпадение структуры произведений Блока с н екрасовскими, своеобразие же раскрытия темы в них вполне блоковское. Пластика и ясность пушкинских образов, их скульптурная зри мость, сугуб о заземленный характер поэзии Некрасова, требова ние простоты художест венной формы, обязательное для обоих по этов, то есть все то, что характер изует их творчество как реали стическую поэзию русской литературы XIX в., н е было органиче ски свойственно художественному методу Блока. Блок прин адле жал и сам ощущал себя принадлежащим романтической ветви отечестве нной литературы, к тому же он был художником траги ческого мировоззрени я. Поэтому для него оказался важным и ор ганически усвоенным в природе ег о творчества опыт русских по этов-романтиков, указанных выше. Круг этих и мен, «подпирающих» Блока, и определяет содержание нашей работы О том, что нужнее — сладкие яд ы забвения, парализующие волю, «елисейские поля», где воздух синеет блаж енством, или гру бая демократическая пища, он произнесет сам по своему ад ресу почти тот же приговор. По счастью, история редко ставит перед художн иком проблему подобного дихотомического выбора,— по счастью, так как он всегда грозит драмой жизни художника, что и было в судьбе Блока, драмой ис кусства. Это всегдашнее проти воречие между поэзией гражданской, обраще нной к нуждам сего дняшнего дня страны, народа, и поэзией, апеллирующей к вечным ценностям или понимаемой исключительно так ее оппонентами. В определенные моменты истории, например в моменты предре волюционной с итуации, эти противоречия, как правило, обостря ются. Поэзия вечных ценно стей, как бы она ни была хороша, от влекает, с точки зрения критиков, читате ля от животрепещущих проблем его времени. Так «сбрасывали с парохода сов ременности» классику футуристы, так воевал с Пушкиным Писарев, по тем же причинам отрицали Жуковского декабристы. 1 . 2 . Романтические традиции Жуковского в раннем твор честве А.Блока Итак, когда мы ведем речь о Блоке, на раннем этапе тв орчест ва «повторяющем» Жуковского, то два важнейших фактора долж ны пр иниматься в расчет: идеалистическое мировоззрение, мисти цизм юноши и в целом социальная пассивность, аполитич ность быта его семьи, сближавшая ся с мистицизмом и внесоциальностью творчества Жуковского. Что же касае тся подражательно сти, ученичества Блока 90-х годов, то и своего, блоковско го, в нем было не меньше, чем ученического, жуковского. Для Блока одушевленность поэзии как неотъемлемое качество подлинного искусства оставалась, вне всякого сомнения, всегда. Дело не в том, что начи нающий поэт в «Ante lucem» и стихах, к циклу примыкающих, не устает повторять за Ж уковским: Когда б я мог дохнуть ей в душу Весенним счастьем в зимний день! [ т. 1, с. 10 ] или Мечтаю я, чтоб ни одна душа Не видела Твоей души нетленной... [ т. 1, с. 329 ] В июне 1900 г. он, н апример, создает целый ряд стихотворений («Уже бледнеет день прощальный », «В ночь молчаливую чудесен», «Полна усталого томленья» и др.), как бы под хватывающих де виз Жуковского «Все для души». Показательно, что в апреле 1921 г., в пре ддверии кончины, смертельно больной Блок, полемизируя с Н. Гумилевым в за щиту дорогих ему принципов искусства, упрекал акмеистов в том, что «в сво ей поэзии (а следовательно, и в себе самих) они замалчива ют самое главное, единственно ценное: душу» -[ т. 6, с . 183 ] . Как видно, уроки Жуковского не прошли бесследно не только для начинающег о поэта, но и для Блока-мастера. Акцент на чувство, природное, естественное, раскрепощенное, преобладает в поэзии Блока начальных лет. Герой юного Блока предстает перед нами мечтательным юно шей с душой, час то печальной, страждущим красоты и не находя щим е е, отчего даже время и пространство, его окружающее, ка жутся ему наполненными грустью. К своему двойнику в рубежный час стол етий (стихотворение «31 декабря 1900 г.») он обращается с безрадостным приветом: «И ты, мой юный, мой печальный, ухо дишь прочь! Привет тебе, привет прощальный...!» Или: Отчего я задумчив и нем?.. Отчего мои песни больны?.. Отвечай, отвечай мне, зачем Эти вечно-тоскливые сны?.. [ т. 1, с. 431 ] Примечательно это «вечно-тоскливые», написанное о дним сло вом, как выражение неизбывности печали в жизни героя. При та ком мироощущении, когда преобладает давнишняя печаль, тоска о прежних днях, он не мог не найти в герое Жуковского родствен ную душу. Поэтому иногда ег о стихи воспринимаются почти как дословное цитирование старого романт ика. Например: Блаженно ты, былое время, Младые трепетные сны...(т. 1, с. 410) ИЛИ Там, за далью бесконечной, Дышит счастье прошлых дней... (т. 1, с. 337) Обе лирические миниатюры написаны с интервалом в две не дели, в мае— июн е 1899 г. Можно считать, что это было вре мя наи более тесного сближения Блока с Жуковским. Большинство дру гих ст ихотворений, используемых нами в сопоставительном анали зе, тоже приход ится на этот период. А вот еще одна «вариация на тему», написанная Блоком чуть позже, не зная ав торства которой, не сразу и скажешь, кому при надлежит стихотворение — Б локу или Жуковскому: Лелея то, что было сном... Увы! Душа презреть не в силах И чует в песнях старины Страстей минувших, вечно милых Былые призраки и сны. («Не презирай воспоминаний...») Во всех приведенных стихотворениях очевидно совпадение не только выра зительной темы невозвратного счастливого прошлого, темы Жуковского, ка к мы условно ее называем, но совпадение лек сического строя, образных пос троений, ритмико-интонационных хо дов. Вторичность содержательных элем ентов у такого по э та, как Блок, исче знет очень быстро, а вот вырабатывающийся поэтиче ский стиль, даже разви вшись в могучее и блоковское индивидуальное мастерство, надолго еще сох ранит обертоны н краски поэтики, которым он учился у Жуковского. Конечно, «перепевов» Жуковского у Блока много. Если собрать весь романти ческий реквизит ранней лирики Блока, наберет ся выразительный, пользуяс ь понятием, близким Жуковскому и наиболее точно определяющим суть подбо рки, лексикон: былые вдохновения, годов печаль, заветная печаль, день дохн ул страданьем, безнадежное стремленье, ночной хлад, мрак и мол чанье, стра даний чаша, страданьем сердце растравлять, печаль и грусть, душа усталая, смятые крыла, печальные порывы, бесплод ные мечты, усталый соловей, оборв авшаяся песня... и многое дру гое. Особенно разнообразны формы плача и рыд аний: неутешно, долго, сладко, близ тебя, без тебя и т. д. Вот еще лишь небольшой ряд стихотворений, относимых нами к разряду произ ведений, написанных под влиянием Жуковского: «Хожу по камням старых плит », «Есть много песен в светлых тай никах», «Как мучительно думать о счасть е былом», «Былая жизнь, былые звуки», «Молодость», «Глухая полночь. Цепене н ье», «Пло ды неизведанной ст расти», «Какой-то вышний серафим», «Старые письма». Вообще стилизация — один из важнейших моментов в разра ботке эстетичес кой тезы символистов, ей отдали заметную дань и «старшие» (В. Брюсов и К. Ба льмонт), и «младшие» (А. Белый). Впрямую связывать Блока в 1890-е годы с символис тской поэти кой, как мы установили, не следует — он еще не примкнул к «ор д ену», но и не принимать в расчет общности художественных ус тановок моло дого поэта и деятелей «нового искусства» тоже нель зя — без этого, возмо жно, не было бы никакого сближения. Известная современная исследовательница литературы Л. Я Гинзбург, может быть, несколько резко умаляет рол ь и зна чение стилизации в эстетическом арсенале искусства: «Стилиза ци я работает на вторичном, опосредованном материале. Работает слепками го товых ценностей, которые переосмысляются, ассимили руются иным строем с ознания, для иных целей. Стиль выражает мировоззрение непосредственно, н епосредственно строя эстетиче скую структуру — единство идеи и формы. Стилизация действует через уже существующую эстетическую форму» [5] . Столь резко отзывается Гинзбур г о стилизации, видимо, потому, что считает необходимым вывести Блока из к руга стилизаторов, так как «по этика Блока — поэтика стилей в эпоху, когд а вокруг процветала стилизация» [5] . Приведенная выразительная характеристика сти лизации впол не применима к молодому Блоку, хотя некоторые оговорки и уточнения необх одимы. Можно указать, например, на несколько нарочитое употребле ние Блоком не которых архаических лексических форм, уместных в литературе карамзинс ко-жуковской эпохи и явственно зияющих в языке новой литературы: Воспомнить язвы тех страданий... Я пред тобой о счастье воздыхал... Я мнил единая струна... Младые трепетные сны... Вперяясь и сумрак ночи хладной... Количество подобных примеров можно умножить. . Когда Жуковский восклицает, например, «С сим гибел ьным чувством ужасен и свет», то это от ражение его боли, его отчаяния. Ест ественность чувства и новиз на формы его выражения (открытый лиризм) зна менуют рождение в поэзии Жуковского нового оригинального стиля стиха, ч то было значительным завоеванием для всей отечественной литературы в ц елом. К тому времени, когда эти открытия были отданы в распо ряжение молод ого Блока, они оказались ценностями, в значитель ной мере изжитыми русск ой литературой. Блок не может быть убедительным его. Счастливая пора, дни юности мятежной! Умчалась ты и тихо я грущу.(1, 405) Это написано восемнадцатилетним юношей (1 апреля 1899 г.). Излишне добавлять, что с точки зрения житейской ностал ьгия по счастливой поре, ушедшей в прошлое, лишена всяких реальных начал, равно как «душераздирающие мольбы»: «Мне сердце ре жет каждый звук, О есл и б кончились страданья...» Иногда, даже забыв о правилах игры, он и на прошл ое бросит тень пе чали и горести: Мы все уйдем за грань могил Без счастья в прошлом и в грядущем.(1,451) Необходимо специально подчеркнуть, что, видимо, Блок уже тогда не хуже са мых строгих критиков сознавал ученический ха рактер многих своих созда ний: из рассмотренных нами более тридцати стихотворений Жуковского цик ла в первоначаль ные сборники и собрания сочинений им были включены все го лишь четыре стихотворения. Когда же Блок впоследствии обращался к пра вке своих юношеских стихов, то устранял в них прежде всего именно эту под ражательность. Так, у него в ранних стихах, подоб но Жуковскому, различима тема скорби врачующей, которую ге рой голубит: «Буди прошедшей скорби те нь,— Она приносит исцеленье» («Не отравляй души своей»). В стихотворении «Лет ний вечер» (первоначальный вариант) мотив скорби углублен и усилен: нарастая в каждой последующей строфе, в финале он зву чит почти страстно: Ты, вечер, тих и можешь успокоить, Но столько чудного луна в себе таит, Что хочется любить и сердца боль удвоить, Все воскресив, что в сердце мирно спит!(1, 635) Герой зрелого Блока понял, что боли сердца — не красивая сказка, а следст вие трагических потрясений, выпадающих на долю человека в страшном мире , и при подготовке ранних стихов к пуб ликации в последующие годы красиво сти, подобные приведенным строкам, безжалостно поэтом вычеркивались. Понятно, что таких не удовлетворяющих поэта в первой редакции стихотвор ений было немало в юношеской лирике. Фигурально выражаясь, их можно назв ать заявками на будущее. Так, из беспомощного «Не презирайте, бога ра ди» впоследствии возник шедевр «Друзьям» («Друг другу мы тай но враждебны»). Вот для сравнения сопоставимые строфы: Не презирайте, бога ради, Меня за мысли и мечты, Когда найдете их тетради И пожелтевшие цветы. Когда умру, прошу пас, дети, Сложить к безжизненной груди Останки жизни грустной эти И c ними в гроб меня снести. Когда- нибудь мои потомки, Сажая вешние цветы, Найдут в земле костей обломки И песен желтые листы. (23 января 1899 г.) (т. 1, с. 399) Предатели в жизни и дружбе, Пустых расточители слов, Что делать! Мы путь расчищаем Для наших далеких сынов! Когда под забором в крапиве Несчастные кости сгниют, Какой-нибудь поздний историк Напишет внушительный труд... ... Зарыться бы в свежем бурьяне, Забыться бы сном навсегда! Молчите, проклятые книги! Я вас не писал никогда! (24 июля 1908 г.) (т. 3, с. 125, 126) Такую же метаморфозу претерпело невыразительное стихотво рение «Усни, пока для новой жизни...» (т. 1, с. 407), ставшее под линной жемчужиной в лирике поэ та «О нет! не расколдуешь серд ца ты» (т. 3, с. 147). А мелодраматическое «Как душн о мне! От крой окно...» (т. 1, с. 430) отозвалось в поздних циклах потряса ющим по гл убине раскрытия трагизма жизни «Миры летят. Года летят. Пустая...» (т. 3, с. 41). Со своей стороны, отметим, что сама по себе идея повтора, ви димо, не являет ся открытием новой поэзии. Просто этот прием ста новится заметным и выра зительным элементом стиля. Но в более обобщенном виде самоповтор различ им и в творчестве авторов бо лее ранних эпох. Надо полагать, в романтическ ой поэзии по причине некоего преднамеренного сужения тематики и в силу э того поэтических изобразительно-выразительных средств повторы вооб щ е неизбежны. Так, у того же Жуковского мы без труда найдем сквозные образы — луны, песни, тумана и т. д. Один только любимый «уголок поэта» в двух тома х его лирики возникает не менее десяти раз. Почти шаблонными (уже у Жуковс кого, а после него и тем более) воспринимаются вариации на тему «верную ру ку— на долгую разлуку». И , на конец, взятый едва ли не наугад отрывок из послания «К княгине А. Ю. Оболен ской» можно счи тать не просто самоповтором, но рефреном всей поэзии Жук овско го. Образы и интонации безошибочно маркируются; кстати, слова в тек сте выделены самим поэтом как повторяющийся смысловой знак, что делаетс я им неоднократно. Как сон воздушный, мне предстала На утре дней моих она. И вместе с утром дней пропала Воздушной прелестию сна. Но от всего, что после было, Что невозвратно истребило Стремленье невозвратных лет, Ее, как лучший ЖИЗНИ цвет, Воспоминанье отделило... ...Нашлось иль нет земное счастье — Но милое минувших дней (На ясном утре упованья Нас веселившая звезда) Милейшим будет завсегда Сокровищем воспоминанья.( т. 1, 243) Как видим, и в этом Блок в известном смысле шел вслед за Жу ковским, но шел в полне самостоятельно. В отечественном литературоведении начиная с Белинского и до наших дней за Жуковским прочно укрепилась характеристика по эта печали и утрат, по эта — певца одиночества и скоротечности земных радостей, что, безусловн о, справедливо в плане осмысле ния идейно-содержательной и эмоционально й сторон его творче ства. Но этого оказывается мало для правильного пони мания зна чения Жуковского в литературе, для понимания характера его вл ияния на других поэтов, в их числе на Блока, то есть того, что мы и называем т радициями Жуковского. В самом общем виде Жуковского нужно назвать поэтом рефлексии. Привлекат ельны не печаль, страдание или тем бо лее смерть сами по себе. Привлекател ьны сила мысли и чувства страдающего героя. Герой рефлектирующий кажетс я более глубо ким, более знающим жизнь, более значительным, чем герой, в ха рактере которого действие преобладает над мыслью. Можно даже сказать, чт о рефлексия делает героя более благородным. А печаль и страдание уже как бы усугубляют все эти качества. Жуковский первым явил такого героя. Черт ы его героя мы узнаем и в «лишнем человеке» Пушкина и Лермонтова, и в героя х Турге нева, Толстого, Достоевского, и в лирике Баратынского, Тютчева . В згляд Фета на искусство, кот орое в его представлении есть путь постижения прекрасного. Мысль о том, ч то красота — единственная цель искусства вообще и поэзии в частности не од нократно высказывалась Фетом. «Дайте нам прежде всего в по эте его зор кость в отношении к красоте, а остальное на заднем плане»24,— варьирует он один и тот же тезис о главенствующем положении красоты в искусстве в ста тье «О стихотворениях Ф. Тютчева», на которую мы ссылались выше. Известны его не однократные попытки оспорить стремление И. С. Тургенева на полнит ь свое творчество отзвуками общественной борьбы, ставить проблемы, выдв инутые современностью. Красота, относимая по этом к категории вечных це нностей, открываясь художнику, оза ряет его жизнь священным огнем, напол няет ее глубоким смыс лом, так как дает возможность приблизиться к возвы шенному, вырваться из плена земной неприглядной повседневности. В ф е товской концепции красоты, побе ждающей время, вся она обра щена к вечности, так как «в грядущем цвету;- все права красоты» («Солнца луч промеж лип был и жгуч и высок...»): 1 .2 . «Пушкинская культ ура» в лирике А.Блока «Что такое поет? Ч еловек, который пишет стихами? Нет, конечно. Он называется поэтом не потому, что он пишет сти хами; но он пишет, то есть приводит в гармонию слова и звуки, потому что он — сын гармонии, поэт»,— говорил Блок в своей речи «О назначении поэта», посвященной Пуш кину [6, 161]. Имя Пушкина для Блока есть совершеннейшее воплоще ние гармонии, и потом у это имя — звук: «Паша память хра нит с малолетства веселое имя: Пушкин. Э то имя, этот звук наполняет собою многие дни нашей жизни». Звуком, музыкой становится и то, что напоминает о Пуш кине: Имя Пушкинского Дома В Академии Наук! Звук понятный и знакомый, Не пустой для сердца звук! По мысли Блока, у поэта «три дела». И первое: «освобо дить звуки из родной б езначальной стихии». Создание произведения начинается тогда, когда «по кров снят, глубина откры та, звук принят в душу» (VI, 163). Блок опирается на мысли Пушкина, рисовавшего образ по эта, который засти гнут «божественным глаголом», вдохновени ем: Бежит он, дикий и суровый, И звуков и смятенья воли, На берега пустынных волн, В широкошумные дубровы. Сущность этих звуков — социальная и духовная, им внимает «душа поэта». П ушкинский пророк — поэт, «духовной жаждою томим», (in «внял» музыке мира, е го гармонии. Космос, мир, история — конечное и бесконечное собираются в о дин «звук». Тогда, как полагал Блок, начинается «второе дело поэта»: «звук» должен бы ть, «заключен в прочную и осязательную форму слова; звуки и слова должны о бразовать единую гармо нию. Это — область мастерства» [6, 163]. В седьмой главе «Евгения Онегина» есть крылатые строки: Как часто в горестной разлуке, В моей блуждающей судьбе, Москва, я думал о тебе! Москва... как много в этом звуке Для сердца русского слилось! Как много в нем отозвалось! Читатели порой совершают характерную ошибку, произно ся: «и этом слове». Но Пушкин сказал: «в этом звуке». В сло ве «Москва» СЛИЛОСЬ, отозвалось сл ишком многое («как мно го», «как- много», повторяет Пушкин), и это многое нер асчле нимо, теперь это уже родной звук, родной голос, принимаемый душой па веру, прежде осознания его смысла. Быть может, для кого-то Москва это всег о лишь «слово», знак понятия, но «для сердца русского» это звук, полный муз ыки, которую не исчер пать словами. Слово в поэзии окружено музыкальным ореолом, слитно отражающим предста вления поэта о духовных ценностях. «Му зыка», «звуки» — ценностное пост ижение, летуче замыкающее в себе неделимый образ мира. Поэтический звук, будучи открыт всем, социально избира телен, в нем есть в нутренняя посвященность. Это и имел в ви ду Блок, когда говорил об «испыта нии сердец гармонией». У Лермонтова мотив «звука» акцентирует одиночество поэ та в последекаб ристском обществе: Не встретит ответа Средь шума мирского Из пламя и света Рожденное слово; Но в храме, средь боя, I И где я ни буду, Услышав его, я Услышу повсюду. Не кончив молитвы, На звук тот отвечу, И брошусь из битвы Ему я навстречу. «Наступает очередь для третьего дела поэта: принятые в душу и приведенн ые и гармонию звуки надлежит внести в мир. Здесь происходит знаменитое с толкновение поэта с чернью»,— отмечает Блок [2,с.136]. Здесь пути «звуков» расходятся. Музыка или самоуглубля ется, уходя от бо рьбы, или вступает в борьбу. МОЛЧИ, скрывайся и таи ИI чувства и мечты свои — афористический девиз поэта-философа. Лишь жить в себе самом умей — Есть целый мир в душе твоей Таинственно-вол шебных дум; Их оглушит наружный шум, Дневные разгонят лучи,— Внимай их пенью — и молчи!..[т.2,с.121] Но это молчание поэтическое, оно само является «звуком», звуком глубокой тишины зреющих дум, соединенных с миро зданием. То потрясающие звуки, То замирающие вдруг... Как бы последний ропот муки, В них отозвавшися, потух! Тютчев — сосредоточенность. Фет — пение. Из конфликта с чернью поэтиче ский «звук» пришел к Фету отъединившимся от «наружного шума», но распахн утым любви и природе. В некрасовском «звуке» Блок услыхал и страсть, и стон, и могущество. Блок перечитывал поэму Некрасова «Рыцарь на час». В цен тре поэмы — восп оминание о матери, пробужденное звуками, несущимися над ее могилой. Поднимается сторож-старик На свою колокольню-руину, На тени он громадно велик: Пополам пересек всю равнину. Поднимись! — и медлительно бей, Чтобы слышалось долго гуденье! В тишине деревенских ночей Этих звуков властительно пенье...[т2,143] К образу матери и устремлены слова Некрасова, ставшие «властительным пе ньем» свободолюбивой молодежи. Для одних, как известно, эти слова были лишены музыки и поэзии; для других то были уж не просто слова, а поистине святые звуки. Такими они были и для Б лока. Блок не представлял музыки вне истории, вне жизни на рода. Музыка, в поним ании Блока, безмерна, бесстрашна, бес компромиссна. С ней не найти «уюта» и «покоя». Вся она — о подвиге. «Двенадцать», рассказывал Блок, «было писано в согласии со стихией: напр имер, во время и после окончания «Двенадца ти» я несколько дней ощущал фи зически, слухом, большой шум вокруг — шум слитный (вероятно, шум от крушен ия старого мира)» (11,474). Один из «Двенадцати», красногвардеец Петруха, оплакива ет гибель своей возлюбленной, Катьки. До того ли, когда идет «последний и решительный»! И б ойцы революции, понимая го ре товарища, сурово, «комиссарски» урезонива ют его: — Верно, душу наизнанку Вздумал вывернуть? Изволь! Поддержи свою осанку! Над собой держи контроль! Не такое нынче время. Чтобы нянчиться с тобой! Потяжеле будет бремя Нам, товарищ дорогой! Блок — воспитанник глубоко ин теллигентного, насыщенного литературны ми впечатлениями «бекетовского дома» (дом родителей матери Блока, учены х и пе реводчиков, где прошло детство поэта), вместе с тем привык ший к комн атному воспитанию, к «дворянскому баловству» (3, 462), и длитель ным отсутств ием «жизненных опытов» (5, 13). Для такого юноши естественным было стремлени е хотя бы отчасти ком пенсировать удаленность от жизни обилием и яркост ью куль турных впечатлений. Поэтому искусство прошлого (в первую очеред ь — поэзия) для Блока периода «Ante Lucem» — интим но близкое, живое, сегодняшне е!. Он может посвящать стихи давно умершим Е. Баратынскому или Л. К. Толстом у, поле мизировать... с Дельвигом («Ты, Дельвиг, говоришь: минута — вдохнове нье...», 1899). Стихотворения Блока зачастую ориенти рованы на традицию не тол ько в силу обычной для начинаю щего художника подражательности, но и поэ тически осознан но. Отсюда, например, обилие эпиграфов и графически выде ленных в тексте цитат из Библии и Платона, Шекспира, Гейне, Жуковского, Пуш кина и Лермонтова, Некрасова, Бодлера и др. Отсюда же — обилие стихотворе ний-вариаций па темы, за данные традицией: литературной («гамлетовский» цикл или стих. «Мери» с подзаголовком «Пир во время чумы», 1899), живописной (С тих. «Погоня за счастьем (Рош-Гросс)», 1899) или оперной (стих. «Валкирия (На мот ив из Вагнера)», 1900). Наконец, погруженность в мир культурных впечатлений пр и водит к тому, что стихотворения Блока -1898— 1900 годов за частую строятся на сложной и поэтически осознанной «вязи» разнообразных цитат, реминисце нций и другого рода «чужих слов», органически вплетенных в текст. Нередк о это цитаты Из нескольких произведений, отсылающие нас к далеким друг о т Друга авторам и культурам. Так, стихотворение «Есть в дикой роще, у овра га...» (1898) в первоначальной редакции имело два эпиграфа: из «Евгения Онегин а» и из «Гамлета» (I, 574). Как часто бывает у Блока (и отнюдь не только раннего, э пиграфы эти, в окончательной редакции отсутствую щие, оказывались ключо м не только "к теме, но ко всей образ ной системе стихотворения. В итоге соз дается текст, где опи сание могилы лирического героя-поэта, построенное на системе отсылок к описанию могилы Ленского в VII главе «Евгения Онегина », истолковывается в финале и как изображение места, где зарыт Гамлет: Там, там, глубоко, под корнями Лежат страдания мои, Питая вечными слезами, Офелия, цветы твои! (I, 11) Параллель «Ленский— Гамлет», намеченная уже Пушкиным, здесь приводит к отождествлению этих персонажей с ли рическим «я» стихотворения. Тем сам ым Блок не только пояс няет сущность лирического героя через сложное пе реплетение традиции, но и создает свой образ литературной традиции. В да нном случае по очень существенно, что образ этот не нов. Важнее другое: Бло к уже сейчас полон того особого, ставшего затем специфически символистс ким, чувства истории, которое подразумевает раскрытие глубинных чувств личности с мировым целым и с человечеством через те или иные историко-ку льтурные уподобления. В дальнейшем такое специфическое переживание де йствительности, пока еще отдающее романтиче ским предпочтением искусс тва, сменится постановкой явлении искусства в жизни в единый ряд. Произв едение искусства ока жется частью действительности (ничуть не менее реа льной, чем, например, феномены бытовой повседневности), а сопостав ление я влений «п.! всех областей: жизни» (III, 297) обнаружит глубинное родство «фактов искусства» и «фактов реальности». Отсюда — возможность такого построе ния художественного текста, при котором в один ряд выстраиваются впечат ления жизни — и отзвуки других текстов, и создается произведение, входя щее одновременно и в ряд «литература», и в ряд «мета-литература» («литера тура о литературе», точнее — об искус стве). Одним из аспектов такого род а композиции и станет сложное переплетение символов и символических ми фологем, о которых речь шла выше. Что же касается особого ощущения жизни и искусства, поз волившего Блоку отождествить лирического героя, Гамлета и Ленского, то и оно свидетельст вует о внутренней созвучности блоковского мировосприятия «поэтике соо тветствий» уже тогда, когда структура его собственных произведений был а еще впол не традиционной. 1.4 .Влияние А.Фета на творчество А.Блока В 1915 г., отвечая на воп росы анкеты, Блок назвал поэтов, оказавших решающее влияние на формирова ние его как художни ка: Жуковского, Фета, Вл. Соловьева. Если учесть тот фак т, что Соловьев и сам был поэтом фетовской школы, разделявшим мно гие твор ческие принципы своего старшего современника, друга и учителя, станет яс но, в каком источнике черпал молодой Блок си лы для укрепления своего тал анта. Правильнее, видимо, даже го ворить не о влиянии Фета и Соловьева на Б лока, а о прямом сле довании его в русле лирики этих поэтов. Характерно вп ечатление, произведенное на современников первыми публикациями Блока: «Точно воскресла поэзия Владимира Соловьева. Это казалось прямо каким-т о чудом. Кто-то пришел, как прямой и законный на следник отозванного певца ...» [8 ,108 ] . Впечатление оказалось устойчи вым, за Блоком надолго сохра нилась характеристика «поэта-мис тика соловьевского толка». Скажем сра зу, дело не только в мис тицизме; даже преодолевая его, Блок все же оставал ся последова телем традиций названных поэтов. В силу особенностей своег о по этического таланта Блок принадлежал к школе, художественные принци пы которой вырабатывались прежде всего усилиями Фета, затем его последо вателями, среди которых выделялся Вл. Со ловьев. Исследователи, характеризуя поэтическую доминанту лирики этого рода, д али ей определение мелодической. Как ни вели ко влияние Фета и Соловьева на всю символистскую поэзию, надо признать, что наиболее глубоко и орган ично их творчество было усвоено молодым Блоком, для которого мелодизм (б олее позд ний термин Андрея Белого) оказался в высшей степени близким на чалом в поэзии. Трудно сказать, эта ли формальная особен ность лирики Фет а и Соловьева обусловила интерес юноши к их идеям или же, напротив, первон ачальная тяга к мистицизму, или мистическому романтизму в духе иенских романтиков (Навалис, Брентано) и Жуковского, затем Фета и Соловьева, приве ла Блока к той поэти ческой платформе, с которой начался его путь в литературе. Важно, однако, ч то молодой Блок заявил о се бе не просто как художник , работающий в манере Фета и Солов ьева, н е просто обнаружил формальное стилевое единство сти ха с ними, но прежде всего показал общность мировоззренческой концепции. Блоковское понимание роли поэта и назначения искусства со временного м ира, так резко обозначившее отчуждение его в среде символистов в эпоху м еж двух революций, первоначально вполне соответствовало канонам симво лической тезы, отчетливо перекли каясь с мыслями Фета. Стихотворение «П усть светит месяц — ночь тем н а...», открывающее все собрания сочинений Блока, написан ное се мнадцатилетним юношей, сразу же проясняет идею осозна ния героем Блока своей исключительности, противопоставленно сти людям, «толпе». Еще резч е эта мысль выражена в стихотво рении «Когда толпа вокруг кумирам рукоп лещет»: Затянут в бездну гибели сердечной, Я — равнодушный серый нелюдим... Толпа кричит — я хладен бесконечно, Толпа зовет — я нем и недвижим.(т. 1, с. 18) Примечательно, что эпиграфом к этому стихотворению служат строки из «Ду мы» М. Лермонтова: «К добру и злу постыдно рав нодушны, В начале поприща мы вянем без борьбы»; но, как вид но из текста, молодой Блок не только не разде ляет горечи и не годования великого поэта при виде апатии и равнодушия с воих современников, а, напротив, скорее солидаризируется с настрое ниям и бесславного поколения. В этом же ряду находятся стихо творения «Душа м олчит. В холодном небе...», «Поэт, тебе ли по карать...» и «Пока спокойною стоп ою...» Причем в последнем стихотворении автор позволил себе даже демонст рацию презрения в адрес «жалкой толпы». Это чувство объясняется вполне ф етовским представлением о поэте как уникуме среди людей, наделен ном ре дчайшим даром соприкасаться с неведомым, «провидеть новый свет» («Хоть в се по-прежнему певец...»): Небесное умом не измеримо, Лазурное сокрыто от умов. Лишь изредка приносят серафимы Священный сон избранникам миров. («Небесное умом не измеримо...») [т.2,78] Сказано в духе традиционных символистских противопостав лений науки и искусства с явным предпочтением последнему. Схожий образ запечатлен в с тихотворении «Ты много жил, я боль ше пел...»: Ко мне незримый дух слетел, Открывший полных звуков море (т. 1, с. 5) Это одно из самых первых стихотворений Блока. Неопытная ли рука начинающ его мастера допустила стилистическую ошиб ку— «полных звуков море» вм есто «полное морс звуков», или уже тогда юный Блок гениальной интуицией ощутил свою «стезю» — полнозвучие поющих стихов, подчеркнув тем самым с вое родство мелодической лирике Фета . А теснейшее это родство выявляется даже при поверхностном сличении про изведений первого тома (раннее творчество Блока) с поэзией Фета. Если Фет принципиально отстаивал узость тема тики своего творчества, ограничив ал ее сферой интимных качеств человека, то и юный Блок, весьма далекий от всяких жизненных з абот и тревог, идет по стопам своего учителя. Более того, первая его книга «Стихи о Прекрасной Даме», по существу, воплощает одну тему — любви свящ енной; даже диапазон лирики Фета ока зывается для него широк. Когда же он пытается вырваться за рамки этой темы и хочет сказать свое слово о жизни, о смысле бытия человека, то неискушенность, неразвитость мысли приводит к такому откровенному повторению ранее слышанных строф, что нельзя не ул ыбнуться: Все настоящее ничтожно, Серо, как этот серый день, И сердцу рваться невозможно Схватить мелькающую тень. («Все настоящее ничтожно..,») Конечно же, мы уже читали это и у Вл. Соловьева, и у Фета. Выше приводился выр азительный финал послания Фета «А. Л. Бржеской», где возникает символиче ский образ напрас но сгорающей души человека: «Не жизни жаль с томительным дыханьем, Что жизнь и смерть? А жаль того огня, Что просиял над целым мирозданьем, И в ночь идет, и плачет, уходя». А вот фрагмент из стихотворения Блока: Не жаль мне дней ни радостных, ни знойных, Ни лета зрелого, ни молодой весны. ...Мне жаль, что день великий скоро минет, Умрет едва рожденное дитя. О, жаль мне, друг, — грядущий пыл остынет, В прошедший мрак и в холод уходя!(т. 1, с. 115) Это был период ученичества Блока, и подражательность в ка кой-то степени была неизбежной. Показательно другое: в 1919 г. общепризнанный мастер стиха, всеми почитаемый поэт, Блок, со бирая для публикации книжку своих ранних стихотворений, дал ей название «За гранью прошлых дней» [ 7 ] Во вступлении он по яснил: «Заглавие книжки заимствовано из с тихов Фета, которые некогда были для меня путеводной звездой» [ 7 ] . В этом коротень ком признании заключено очень многое: и мудр ое сознание того, что сладкий плен фетовского лиризма был им все же изжит, и драгоценная, всегда ему сопутствовавшая блоковская искрен ность— та к было! — и благодарность одного поэта другому, ко торый так много значил для пего в трудную и прекрасную пору становления. А как много взял молодо й Блок у Фета, показывает анализ образной системы ранних его произведени й. Одна из особенностей фетовской лирики — его постоянная при верженност ь к неопределенности, недосказанности. Как будто его d се время влечет некая тайна, ск рытая в переходах, в полутонах. Отсюда и пристрастие к употреблению конс трукций с неопреде ленными местоимениями, нарочитое подчеркивание неи звестности и невыразимости: «тяжкое что-то», «парод, чему-то рад», «какой-т о тайной жаждою», «какие-то носятся звуки», «как-то странно мы оба молчали », «и откуда-то вдруг, я понять не могу», «что-то к саду подошло», «что за зву к в полумраке вечернем? Бог весть...» и др. Той же цели служит и передача невн ятицы, приглушенности звуков; едва ли не самые распространенные «звуки» в стихах Фета — шепот и шуршание: «Шепот, робкое дыханье...», «Тихо шепчет л ист печальный. Шепчет не слова...» и т. п. Юный Блок очень хорошо почувствова л это своеобразие поэзии Фета. В сти хотворении, посвященном его памяти, о н воспроизводит начало, обильно насыщая текст «фетовской» лексикой: Шепчутся тихие волны, Шепчется берег с другим, Месяц колышется полный... ... Слышно ночное шептание... («Памяти А. А. Фета») Та же приглушенность господствует у Фета в цвете. Он не чу рается ярких кр асок, сочного звука, графического рисунка, но это, в его представлении, как бы передний план мира, то, что Вл. Соловьев назвал «грубою корою вещества» , а глубинный смысл явлений, сокровенная суть мира открывается взгляду х удожника в изменчивых бликах, в полутонах. Преобладающее «ос вещение» в стихах Фета — сумерки или лунная ночь. Любимый его образ — тени. В немате риально сти ее, в постоянной из менчи вости видит поэт вспыхивающую и мгновенно ускользающую тайну. Свет ночной, ночные тени, Тени без конца, Ряд волшебных изменений Милого лица... («Шепот, робкое дыханье...») В стихотворении «Месяц зеркальный плывет по лазурной пус тыне...» возник ают «неверные тени»; а в стихотворении «Над озе ром лебедь в тростник про тянул...» обронена совершенно, каза лось бы, непримечательная фраза «Легли вечерние тени», по име н но она стала буквально откровением для Блока. Оп снова и сно ва возвращ ается к этому образу, выискивая в нем разгадки ча емой встречи с Женой. Зн ачимость или значительность этого об раза подчеркивается тем, что он по является сразу, в первой же строке стихотворения и служит исходным момен том В цепи мыс лей о ней: «Не легли еще тени вечерние...», «Тихо вечерние тен и...», «Снова ближе вечерние тени...», «Вечереющий сумрак, поверь...». Правда, не следует забывать, что Блок не просто повторяе Фе та. Романтизм Фета, выра жавший его идеалистическое мировоз зрение, в эстетике символистов, и Бл ока в первую очередь, был существенно дополнен мистическими, апокалипси ческими идеями Соловьева. В своих мыслях, чувствах герой Фета все же ближ е к природе, к земной жизни, чем это имеет место в символистской поэзии. Ес ли у Фета в центре внимания чувство, то у символи стов— дух. И даже там, где молодой еще Блок как будто всего лишь повторяет, иногда дословно, Фета, да же там подтекст блоковской лирики более глубок в специфическом символи стском тол ковании этого слова. Сравним первые строфы известных стихотв о рений Фета и Блока. У Фета: Растут, растут причудливые тени, В одну сливаясь тень... Уж позлатил последние ступени Перебежавший день.( т., с. 91) И хотя в дальнейшем мысль поэта, абстрагируясь от зримых явлений, перест ает быть «вещной», все же она сосредоточивается па понятиях, связанных с реальной жизнью,— воспоминаниях ге роя, его судьбе. Т о же у Блока, хотя он, казалось бы, повторяет не только образный стр ой Фета, но даже его рифму: Бегут неверные дневные тени. Высок и внятен колокольный зов. Озарены церковные ступени, Их камень жив — и ждет твоих шагов.(т. 1, с. 156) Известно, правда, что большинство стихотворений из «Стихов о Прекрасной Даме», откуда взято цитириуемое, навеяны чувст вом любви поэта к своей не весте. Но известно также, что цен тральный образ лирической героини перв ой книги стихов двойст вен— в нем черты и вполне реальной девушки Л. Д. Ме нделеевой, и Жены, Облаченной в Солнце. А в стихотворении «Вхожу я в темные храмы...», обращенном к Вечной Жене, он прямо утвер ждает: «... я верю: Милая — Ты». Милая — так Блок называл Л. Менделееву. Та же двойственность ощущает ся в строках «Бе гут неверные дневные тени...», а в заключительном двустиш ии Блок «переменой освещения» усиливает элемент мистики: Ложится мгла на старые ступени... Я озарен — я жду твоих шагов(т. 1, с. 156) Да и посвящено стихотворение С. Соловьеву, племяннику Вл. Соловьева, даль нему родственнику Блока, его «брату» по мистике, по символизму. Еще один пример дублета и «углубления» смысла в стихах Блока по сравнени ю с Фетом. У последнего в стихотворении «Всю ночь гремел овраг соседний...» явление летящих над степью жу равлей увлекает думу героини (стихотворе ние написано от ее ли ца) вслед их полету. а затем следует характерный вопрос: «Как вер ить перелетной тени?» -промел ькнувшей тени журавлей, хотя и здесь уже ощутим привкус расширения образа: тень журавлей — перелетна я тень — мечта. Блок реализует эту возможность рас ширения до конца: Смотрю на бледный цвет осенний, О чем-то память шепчет мне... Но разве можно верить тени, Мелькнувшей в юношеском сне? («Старик») Здесь ни о какой реальной тени летящих птиц или чего-либо подобного не уп оминается; более того, иллюзия усиливается — тень мелькнула во сне. И в следующей строфе Блок вводит у же перемену понятий «тень — мечта», при этом образ, рисуемый им, едва ли н е самый расплывчатый во всей символической поэзии: «Мне иногда подолгу с нилась Мечта, ушедшая в туман». Смысл этой нарочитой аморфности образа т ак же, как демонстративности прошедшего времени (мелькнувшая тень, ушедш ая мечта), раскрывается во фразе последней строфы: «Глупым сказ кам я не в ерю» — и в местоположении «Старика» в композиции сборника: стихотворен ие взято из последнего раздела «Стихов о Прекрасной Даме», где доминируе т мотив прощания с несбывшей ся мечтой, разочарования после долгих тщет ных ожиданий Жены. Следование Фету у Блока достаточно разнообразно, иногда это прямое пере несение образов, даже с использованием фетовской лексики, иногда образы Блока воспринимаются как отзвук, как эхо фетовских строк. Например, у Бло ка: «Дышит утро в окошко твое» — несомненно перефразировка строки «Утро дышит у ней на груди» из извес тного стихотворения-романса Фета «На заре ты ее не буди...», «Глубокий жар случайных встреч» («Там, в по лусумраке собора»), напротив, лишь отдаленно напоминает «на прасный жар души» Фета, тем не менее близость этих образо в не случайна. Близость Фету у Блока ощущается даже там, где нет внешнего п одобия образов. б локовское че тверостишие Встану я в утро туманное, Солнце ударит в лицо. Ты ли, подруга желанная, Всходишь ко мне па крыльцо? - (т. 1, с. 127) В роде бы далеко отстоит от ст ихотворения Фета «Я пришел к те бе с приветом Рассказать, что солнце вста ло...». Далеко ли? Эмо циональный импульс, чувство жизнерадостности, молод ости, ощу щения счастья встречи с любимой на заре нового дня заимствова н ы Блоком у Фета. Не всегда фетовский образ присутствует у Блока в снятом, так сказать, вид е. Любопытный пример раздвоения пли разнесе ния образа Фета найдем мы в с тихотворениях Блока «Я отрок, зажигаю свечи...» и «За темной далью городск ой». У Фета: Над озером лебедь в тростник протянул, В поде опрокинулся лес, Зубцами вершин он в заре потонул. Меж двух изгибаясь небес. («Над озером лебедь и тростник протянул...») Одна половина этого образа - з убчатые вершины лес а и заря - воспроизведена в первом из ук азанных стихотворений: И от вершин зубчатых леса Забрезжит брачная заря.(т. 1, с. 204) Другая - опрокинутые в воде не беса во втором: Как опрокинулся в воде Лазурный сон небес.(т. 1, с. 209) Одна из самых выразительных тем молодого Блока — тема пу ти, дороги вдал ь. Д. Максимов, видный исследоват ель творчества символистов, убедительно показал связь этой темы с самой идеей движения, развития художника [8] . У молодого Бло ка в этой теме, как и во всех других, господс твует мистика: в представлении героя его путь — это путь к святой цели, да же по вествуя о тяготах дороги, он не лишен выспренности от сознания свое й высокой миссии. Таковы стихотворения «Я шел к блажен ству. Путь блестел ...», «Я стар душой. Какой-то жребий черный — Мой долгий путь...», «Лениво и тяж ко плывут облака...», «Я шел во тьме дождливой ночи...», «Медленно, тяжко и вер но...», «В пол ночь глухую рожденная...», «Я вышел. Медлен но сходили...» и др. И все же нельзя не согласиться с Д. Максимовым: здесь зар оне но зерно мысли о необходимости движения вперед, в этом предоп ределе ние эволюции Блока-художника. Никакого отношения к Фету тема пути вообще не имеет. Но любопытно: у Блока есть как бы вариант темы пути, связанный с любовным переживанием,— путь вдвоем. Он раскрывается в та ких, например, стихотворениях: «Помнишь ли го род тревож ный...», «Шли мы стезею лазурного...», «Сегодня в ночь одной тро по ю...», «Странно: мы шли одинокой тропою...» и др. К ним же и принадлежит стихотв орение «Я помню вечер. Шли мы розно». И вот тут-то оказывается, что стихотв орение, как часто в других случаях, буквально повторяет строки из «В темн оте, на треножни ке ярком...» Фета: Мы с тобой отворили калитку И по темной аллее пошли. Шли мы розно. Прохлада ночная...(1 , 25) У Фета это едва ли не единственное стихотворение, где в с тречается типично «блоковский» образ. Слишком смело было бы утверждать, что из однажды оброненного Фетом двуст ишия Блок развил целую поэтическую тезу. Блоковская тема неизмери мо шире мимолетного образа Фета. Особо отметим блоковскую тему, которую условно можно назвать как «тема д алекой пес ни и звуков, доносящ ихся с того берега». Она становится одном из сквозных в блоковском творч е стве и завершается в поэме «Соловьиный сад». Истоки ее - тоже в лирике Фета. У Фета образ конкретн ого, земного происхожде ния содержит элемент тайны, колдовства: Дождешься ль вечерней порой Опять и желанья, и лодки, Весла и огня за рекой? («Вдали огонек за рекою...») [т.1,с106] Для создания такого эффекта Фет вводит любимое сумереч ное освещение, п ытаясь в светотени уловить неведомое. Стихотво рение «Вечер» развивает этот образ, показательно, как Фет мис тифицирует читателя, нарочито не на зывая объект действия, что создает ощущение неопределенности, загадочн ости: Прозвучало над ясной рекою, Прозвенело в померкшем лугу, Прокатилось над рощей немою, Засветилось на том берегу.( т. 1 , с.1 18) Лишь слегка обозначенное у Фета ощущение, у Блока полу чает подчеркнуту ю акцентировку; если Фет романтизирует дейст вительность, то Блок привл екает фетовскую атрибутику — сумер ки, вечерние огни, отзвуки песни, дру гой берег реки — вне ма териальности, для него они — изначально символы , в которых отражается мир ноуменальный. Наиболее рельефно это различие демонстрирует сам Блок: взяв эпиграфом приведенные выше три строки из «В дали за рекою...», он разворачивает фетовский мотив ожидания в совсем ином плане и наполняет фетовские образы иным содержанием. Вот полный текст эт ого стихотворения: Сумерки, сумерки вешние, Хладные волны у ног, В сердце - надежды нездешние, Волны бегут на песок. Отзвуки, песня далекая, Но различить - не могу. Плачет душа одинокая Там, на другом берегу. Тайна ль моя совершается, Ты ли зовешь вдалеке? Лодка ныряет, качается. Что-то бежит по реке. В сердце - - надежды нездешние, Кто-то навстречу — бег Отблески, сумерки вешние, Клики на том берегу.(т. 1, с. 119) Блоковские нездешние надежды, совершающаяся тайна, зов издалека, стремл ение навстречу вместе с той неопределенностью,которая уже есть у Фета, уводят в русло апокалипсическ их чаяний, заимствованных у Вл. Соловьева. Поскольку мотив этот самый важный в ранней лирике Блока, то и обращается он к не му гораздо чаще Фета. Можно назвать еще стихотворе нии, где та кой мотив присутствует: «Последний пурпур догорал...», «Видно, д ни золотые пришли...», «Зарево белое, желтое, красное...», «Мы отошли и стали у кормила...», «Я, отрок, зажигаю свечи...», «Гру стно и тихо у берега сонного...», «Мы встречались с тобой на за к ате»: Мы встречались с тобой на закате, Ты веслом рассекала залив. Я любил твое белое платье, Утонченность мечты разлюбив... и т. д.(т. 1, с. 194) Кроме совершенства формы, ярко выраженной звуковой инст рументовки, о ч ем речь еще впереди, приведенные строки и все лирическое стихотворение з апоминаются тем, что здесь, кажется, впервые у Блока возникает образ бело го платья как символа мо лодости, любви и женского очарования. Потом он не раз повто рится в его поэзии и наконец, появится в «Соловьином саде». Бе л ое платье — один из элементов (может быть, правильнее назвать это знаком) стихии лиризма, «соловьиного сада» творчества Блока. 1 . 5 . Н.В.Гоголь, Ф. Достоевский в творческом сознании Блока Интерес к объективной действительности, в том числ е к быту и социаль ным вопросам, ведет Блока к традициям русской прозы XIX ве ка. Однако линия социально-бытовая, социально-психологиче ская и т. п. (Л. Т олстой, повесть и роман 1840— 60-х гг.) пока не притягивает поэта. Ей приписывае тся узко-натуралистическая устремленность. Значительно ближе Блоку ре алистические произведения, включающие в себя элементы условности, фант а стики. Большая степень обобщенности дает возможность истол ковать их «синтетизм» (Б. В. Томашевский) как символизм, а вполне реалистическим (по значению) символам — приписать не только бытовой, социальный и т. п. смысл , но и значения, касающиеся «миров иных». Так возникает интерес к линии рус ского реализма, ведущей от пушкинского «Медного всадника» и «Пиковой д амы» к творчеству Гоголя и Достоевского. Для блоковского творчества 1903— 06 гг. характерно появление полигенетических образов, ведущих одновремен но к Пуш кину, Гоголю и Достоевскому. Таковы, к примеру, все повороты «пете рбургской темы» в творчестве Блока, а также и другие образы и сюжеты, о кот орых пойдет речь в дальнейшем. Однако «пушкинское», «гоголевское» и «достоевское» не только слиты в тв орческом сознании Блока. Они, вместе с тем, и разграничиваются. С известно й степенью упрощенности разграничение это можно представить так. — Осм ысление земного мира как игры «инфернальных» сил или же как борьбы их с х ристианским «положительно-прекрасным» началом — основа «мистическог о реализма» как художественного миросозер цания — ведет Блока обычно к образам и сюжетам Достоев ского. Сам же способ построения текста как чер едования «бы товых» и «фантастических» образов и сцен — основа «мистич е ского реализма» как художественного языка — связан у поэта всегда с т радицией Гоголя (и более того, совершенно фа культативен для рецепций До стоевского). Разумеется, указанное противопоставление не абсолютно. Бло к периода «Города» вос принимает и Гоголя как писателя «мистического», акцентируя внимание на романтических элементах его миросозерцания и н ередко осмысляя его метафоры как имеющие прямой смысл. Но все же главная линия воздействия Гоголя на Блока 1903— Об гг. связана с освоением принцип ов чередования «фанта стического» и «бытового». Блок, с одной стороны, обращается к созданию «картин» внешнего, объектив ного мира: к природоописаниям («Пузыри земли»), сценам городской жизни («Г ород») и т. д. С другой- именно эти «объективные картины» насыщаются фанта стиче скими (для самого поэта — мистическими) образами, вкрап ленными, к ак И у Гоголя, в самые «реальные», «бытовые» опи сания: Утро. Тучки. Дымы. Опрокинутые кадки. В светлых струйках весело пляшет синева. По улицам ставят красные рогатки. Шлепают солдатики: раз! два! раз! два! В переулке у мокрого забора над телом Спящей девушки - трясется, бормочет голова; Безобразный карлик занят долом: Спускает в ручеек башмаки: раз! два! Башмаки, крутясь, несутся по теченью, Стремительно обгоняет их красный колпак...(«Обман» — 1904; 2, 147) Поясним мысль. Сами «чертенята», «карлики», «молчальни цы» и «осенницы» лирики этих лет имеют слишком широкий генезис — от фольклора до его сам ых различных интерпретаций у романтиков начала XIX в. и символистов (особен но у близ кого теперь Блоку А. Ремизова). Но стремление увидеть, как плывут в ручье дьявольские башмаки и колпак и чтоб это время делают на улице «со лдатики», восходит, думается, бли жайшим образом к Гоголю. Именно гоголев скими воздействия ми (учитывая, конечно, и хорошее знание творчества Гог оля и любовь к нему можно объяснить сочетание резко возросшего интереса к быту и людям с образами «низшей мистики». Сам мир народной фантастики представлен в вариантах, также близких Гого лю. В «Пузырях земли» более ощутим дух «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Он виден и в совсем не страшном «захудалом чорте», который стал «тише вод и ниже трав» (2,10), подобно побежденному Вакулой черту в «Ночи перед Рождест вом», и в забавных «чертенятах и карликах» из «Старушки и чертенят» (2,20), и, г лавное, в общем ощущении красоты и доброты природы, своеобразно дополняе мом всей этой смешной «нечистью» («Болотный попик» и др.). Другой вариант ф ольклорно-фантастических образов — не иронический, а поэтический — то же представлен в «Пузырях земли» и тоже родствен «Вечерам» (например, ст радающую «несказан ной болью» «русалку больную» в стихотворении «Осен ь поздняя. Небо открытое...» и грустную русалочку в «Майской ночи»). Но наиболее близка к Гоголю и наиболее важна для твор чества Блока 1903— 06 г г. третья группа фантастических персона жей - тех, изображение которых ок рашено в жуткие тона inferno и которые рисуются как носители и источник зла. Ге не тически они связаны гораздо теснее с «Миргородом» и «Петер бургским и повестями» и особенно важны для цикла «Город» ( «гоголевское» в образа х сти хотворения «Иванова ночь» — 2, 90). Урбанистическая тема, вообще, воспринималась символиста ми как унаслед ованная от Пушкина, Гоголя и Достоевского. Уже отойдя достаточно далеко от культурной атмосферы 1900-х гг., Г. Чулков писал о «своем» Петербурге как « Петер бурге «Пиковой дамы» и «Медного всадника», гоголевского «Невског о проспекта» и «Шинели», Петербурге Достоевского»[3,107]. Родство с Гоголем и менно в этом плане ощущали и Д. С. Ме режковский, и В. В. Розанов, и В. Брюсов и м н. др. Самостоя тельность Блока, как увидим ниже, проявилась в данном случ ае не в самом обращении к традиции, а в ее трактовке, вначале близкой к общ есимволистской, но постепенно все больше с пен расходящейся. «Город» Блока глубоко родствен «Петербургским пове стям», и это родство — не только в отмеченной А. Белым бли зости женских образов. Прежде всег о важно сходство общего отношения к теме. «Город» Блока, как и, к примеру, « Невский проспект» Гоголя -— не просто место действия, «среда», пассив но е географическое окружение героев. Типичная для Гоголя высокая оценка активности социальной среды, понимание ее решающей роли в формировании характера и судеб героев определяют прием превращения «среды» в персон аж, в дей ствующее лицо произведения. Подобная мысль и средства ее выраже ния усваиваются и Блоком. Это видно уже из самой поэтики названий (и «Невс кий проспект» и «Город» в заглавии фигурируют как субъекты действия; ср. также «Петербург» А. Белого; ср. «Urbi et orbi», где город, напротив, выступает как к освенный объект, подразумевающий в качестве субъекта авто ра, «поэта-пр орока», а в роли прямого объекта — его «слово» — творчество, обращенное к «городу и миру»). Петербург и в тексте выступает как персонаж. Таковы, к п римеру, у Гоголя постоянные олицетворения Невского проспекта типа: «О, не верьте этому Невскому проспекту Он лжет этот Невский проспект»[3, 45] Таков у Блока Петербург стихотворений «Город в красные пределы...», «Петр » В качестве персонажей могут выступать и раз личные детали городского антуража, например, очень часто встречающиеся и у Гоголя, и у Блока образы фонарей (ср. также особую роль в «Городе» образа Медного всадника, вос ход ящего к Пушкину сквозь призму концепций «гоголевского Петербурга»). Следует отметить одну особо важную для Блока особенность гоголевской и нтерпретации «среды». Как и во всем русском реализме XIX в., социальная (в час тности, городская) среда по стоянно оказывается, так сказать, «отрицател ьным полюсом» текста: именно она характеризуется несправедливостью, же стокостью, безобразием, противопоставленными правде, добру и красоте че ловеческой природы. Но у Гоголя тема эта получает и очень существенный и ндивидуальный поворот. Само положе ние, при котором среда может определ ять характер и судьбу живого, реального человека, представляется Гоголю странной и проти воестественной аномалией, - одним из главных-проявлени й не нормальности современной жизни. «Странное» соотношение не живого ( среда) и живого (личность) порождает в его творче стве и общий интерес к оп позиции «живое-мертвое», и специфическую сюжетную ситуацию, в которой «д ьявольски»-злая среда («судьба») оказывается субъектом, а герой-человек — объектом действия. Вместе с тем, понимание античеловеческого как по с уществу мертвого (хотя и умеющего принимать облик живого), а человеческо го — как в самой сущности своей жи вого порождает в Гоголе надежду на кон ечное торжество исконно-живой жизни. Блок, только начинающий путь к социальной теме, еще острее ощущает все ан омалии современности как «странность». В духе своих еще не преодоленных мистических представлений он объясняет «странное зло» города прямым в мешательством «инфернальных сил», в том числе и сил самого города, притв о ряющегося скоплением предметов лишь днем, а ночью прояв ляющего свою д ьявольскую силу и способность управлять жизнью живых людей: Он спит, пока закат румян. И сонно розовеют латы. И с тихим свистом сквозь туман Глядится Змей, копытом сжатый. Сойдут глухие вечера, Змей расклубится над домами. В руке протянутой Петра Запляшет факельное пламя и т. д. [2, 141]. В такой трактовке Медного всадника собственно -пушкин ское» начало (соо тношение «целого» и личности) оказывается оттесненным тем, которое сфор мировано Гоголевской идеей противостояния среды и человека — «мертво го» и «ЖИВОГО». Что касается веры в конечную победу «живого», то в первых с тихотворениях «Города» она ощутима еще мало, зато впослед ствии сыграет в творчестве Блока огромную роль. Отбор деталей городского антуража, их интерпретация и оценка у Блока час то до мелочей близки к гоголевским. В город ском окружении персонажей Го голь в качестве его главного признака чаще всего подчеркивает иллюзорн ость, обман чивость («О, не верьте этому Невскому проспекту... Все обман, все мечта, все не то, чем к алеет с я!» — III, 45). Для «Города» Блока тема «обмана» та кже оказывается одной из основных: Так заманчив обман (2, 148) Нет, опять он о б м а н у л (2, 202) На безысходные обманы Д уша напрасно понеслась (2, 204) ... Блистательная ложь (2, 182) и т. д., вплоть до назван ий стихотворений — «Обман», «На прасно» (ранний заголовок стихотворени я «Ты смотришь в очи ясным зорям...»( 2, 426). Символами »той «обманности» у обоих авторов чаще всего выступают витри ны (с их показным блеском) и особенно фонари (придающие всему лживое освещ ение). У Гоголя: «окошки магазинов» с их роскошью ( 3 , 14), обм а н ч и в ы й, чудесный свет» ( 3 , 15) — «обманчивый пит» фонаря (3 , 18); «но и кро ме фонаря, все дышит обм аном» (3 , 46). Обман этот имеет дьявольскую, инфер нальн ую природу: ночью «сам демон зажигает лампы для того только, чтобы показа ть все не в настоящем свете» ( 3 , 46) У Блока: ...Блеснут витрины и тротуары .. .Фонарь манящий (2, 141) .. .В электрическом сне наяву (2, 159) В поэме «Ее прибытие»: . . .Ты нам мстишь, электрический свет! Ты — не свет от зари, ты — мечта от земли (2, 54) А в набросках поэмы, приведенных В. II. Орловым, свет фонарей также сближен с «дьявольским» апокалипсическим символом неизбежной гибели «городов»: (2, 395) ... В магической глуби зажжен, Ты горишь, электрический взгляд Городов и последних времен Фонарь — почти непременное окружение героев и в «Петербург ских повест ях», и в «Городе». Даже там, где образ этот не одушевлен и не наделен прямо « магическими» свойствами, он — незримый участник драматических коллиз ий городской жизни (ср. у Гоголя отрывок «Фонарь умирал ...», у Блока — «Об м ан», «Повесть», «Легенда» и др.). На этом образе отчетливо видна одна очень важная для Блока особенность гоголевской прозы. Частые повторения неко торых (вполне предметных и реальных) деталей у Гоголя, включение их в ситу ации, где, казалось бы, они не играют решающей роли, заставляют искать в ни х второй, метафорический смысл. Совершенно очевидно, что для поэта-симво листа именно этот переносный смысл вос принимается как основной. С темо й «обмана» связано и типовое время действия и «Петербургских повестей» и «Города» — ве чер или ночь. У Гоголя: «Он лжет во всякое время, этот Нев с кий проспект, но более всего тогда, когда ночь сгущенною массою наляжет н а город» ( 3 , 46). Ночь — время и обм анов («Невский проспект»), и страшных превращений («Портрет»), и, вообще, вс яких злых дел (ограб ление в «Шинели» и т. д.). У Блока: Плащами всех укроет мгла... Пускай невинность из угла Протяжно молит о пощаде! (2, 141) Девушке страшно... ...Темный вечер ближе (2, 146) Был театр окутан мглою (2, 155) и т. д., и т. п. Ночь или вечер — время действия всех сюжетных стихотворений «Города», также связанных с темой обмана («Обман»), превращений («Петр»), зла («Обман », «Легенда», «Повесть»). Но ложь города потому и страшна, что сочетает с «дьявольской» злобой вне шний блеск, красоту. Это — и яркость красок, и шумы города (Гоголь: «... весь г ород превратился в гром и блеск» — 3 , 46; Блок: «блеснут витрины» — 2, 141; «музыка блеска», «были улицы пь яны от криков»-— 2, 159 и т. д.). В цветовой гамме города у обоих авторов особую р оль будет играть красное, а в звуковой — голоса; и то, и дру гое свяжется с женскими образами циклов (см. ниже, 145). Но, пожалуй, ярче всего «блеск» город а проявляется и у Го голя, и у Блока в его динамизме — выражении его «маги ческой» силы. В гоголевском Петербурге к вечеру «шаги всех ускоряют ся», люди бегут ( 3 , 15), и бег этот порой превращается в полет («он летел так скоро» — 3 , 16;. Однако и динамика города — одна из форм его «обмана». Это не то исполненн ое смысла и поэзии движение к цели, которое будет воспето Гоголем в образ е тройки и сыграет важнейшую роль в творчестве Блока 1906— 08 гг. Это движение к псевдоцели, к обманной цели: «В это время чувствуется какая-то цель или лучше что-то похожее на цель. Шаги всех уско ряются» [3, 15]. На безысходные обманы Душа напрасно понеслась [2, 204]. Недостижимая цель безумного «бега» городской жизни также рисуется в сх одных тонах. У Гоголя это — или страсть, погоня за женщиной, обманным виде нием красоты и чистоты («Невский проспект»), или погоня за деньгами («Порт рет») и чинами («Нос», «Записки сумасшедшего»). Последняя из этих тем Блока пока не интересует (она возникнет позже, в «Страшном мире», и тоже в конте ксте, близком к гоголевскому: Но надо, надо в общество втираться, Скрывая для карьеры лязг костей ... [ 3, 36] Сходные характеристики города дополняются и сходством обитателей «гог олевского» и «блоковского» Петербурга. Герои и «Петербургских повесте й», и «Города» отчетливо делятся на две группы: на жертв зл а и его носителей. Жертвы городской жизни у Го голя также бывают, грубо говоря, двух типов: один из них вошел в критическу ю, научную (а отчасти и художе ственную) литературу под именем «маленьког о человек;!», вто рой — «мечтателя». Полного разграничения их ни у Гоголя, ни у его последователей нет («маленький человек» может быть и «мечтателе м», как это чаще всего бывает, например, у раннего Достоевского). Однако ре чь идет все-таки о разных вариантах одного социального явления. «Мечтате ль», как правило, — бед ный интеллигент, и несправедливость среды по отно шению к нему проявляется как нанесение духовного ущерба — утрата веры в мир и в людей (Пискарев). «Маленький человек» лишен признака интеллигент ности (хотя отнюдь не лишен духов ности!), и несправедливость среды проявл яется здесь как нане сение материальною ущерба (Акакий Акакиевич), впроч ем, как и в первом случае, связанного, прежде всего, с чувством уни женного человеческого достоинства. Оба эти типа представлены и в «Городе». «Маленький чело век» нарисован в тонах, типологически близких Гоголю (бед ность, страдание от униженност и). Однако сходство здесь иногда бывает слишком общим, восходящим, по сути , ко всей традиции русского реализма XIX в. или, по крайней мере, к линии «Гого ль - Достоевский» (например, типичный и для «Петербургских повестей», и дл я «Бедных людей» образ бед няка, работающего ночью при скудном свете: О, если б не было в окнах Светов мерцающих! Штор и пунцовых цветочков! Лиц, наклоненных над скудной работой! — 2, 162). Что касается образа «мечтателя», то роль его в блоковском цикле огромна, а генетическая связь с гоголевским творчеством безусловна. Персонажи, рисуемые как носители зла (и в этом смысле совпадающие по функ ции с «окружением», средой), у Блока еще ближе к традиции «Петербургских п овестей». Как и у Гоголя, здесь также могут быть выделены пошляки (пассивн ые носи тели зла, изображаемые в тонах иронических) и герои «инфер нально го типа». Гоголевскому Пирогову, в смысле общей кон цепции характера, у Бл ока соответствуют «испытанные остря ки», которые, «заламывая котелки, С реди канав гуляют с дама ми» (2, 185). Правда, Блок (в известной мере, под влияние м Достоевского) еще больше разрушает грань между этими двумя разновидно стями персонажей: образ «пошлости таинственной» (2, 188) утверждает, что само е обыденное (пошлое) и есть самое странное, аномальное, то есть — для пери ода «Города» — самое мистически-непознаваемое и страшное. Но все же и дл я Блока .сохраняется гоголевское отличие Пирогова от ростовщика из «Пор трета». «Пироговы» окружены бытом, вещами: .. .Углами торчала мебель, валялись окурки, бумажки, Всех ужасней в комнате был красный комод [2, 139]. Сами они по-гоголевски неотличимы от вещей: «Над грудой рюмок, дам, старух » [2, 180]. Их характеристики — само довольство («испытанные остряки») и скука («они скучали и не жили», «над скукой их обедов чинных» — 2, 180; Тон их изобра жения хотя и не так последовательно-ироничен, как у Гоголя, однако, включа ет в себя элементы иронии или сатиры («Сытые»). От Гоголя идет и представле ние о пошлом мире как предельно неярком, лишенном примет, сером Персонаж и «инфернального типа»: Змей и Петр («Петр»), «пьяный красный карлик» («Обм ан»), «карлик» («В кабаках, в переулках, в извивах...»), «оборотень» («Иду — и в се мимо летно...»), «Третий» («Легенда»), Невидимка из одноименного стихотв орения и др. — ближе всего к рассматриваемой тради ции. И сама мысль о «дь явольской» (противопоставленной чело веческой норме) природе зла, и ее х удожественная реализация прямо ведут (по крайней мере, в. русской культу ре) именно к Гоголю. В отличие, однако, от «превращений» «карликов» и «черте нят», изменение о блика не отменяет первых впечатлений от «не знакомки»: она и в падении ос тается красивой и привлекатель ной («Никогда жалость так сильно не овла девает нами, как при виде красоты, тронутой тлетворным дыханием разврата » — III, 22; для Блока притягательность «падших дев» — один из главных мотив ов цикла). Женский образ строится не на фанта стических (несовместимых), а на оксюморонных (противоречи вых, сложно сосуществующих) характеристик ах. Основа такой «оксюморонности» для Гоголя — антиномия врожденно-пре красного и извращенного «дьявольской» социальной средой. Блок постепе нно движется к близкому пониманию действитель ности, однако, в 1904— 06 гг. он о чаще всего преломляется сквозь призму соловьевского мифа о вечной жен ственности, плененной земным хаосом и ждущей грядущего освобождения. Те м не менее его характеристики противоречий женщины сегодняшнего город а близки к Гоголю и в некоторых деталях и, главное, в общей концепции образ а. Женщина — не просто противоречивый характер, а наиболее яркое в ы р а ж е н ие противоре ч и е Ж и з н и: самое прекрасное и высокое ее начало в потен ции и самое жалкое «падшее» создание в реальности. Мы знали знаньем неск азанным Одну и ту же высоту И вместе пали за туманом, Чертя уклонную черту. Но я нашел тебя и встретил В неосвещенных воротах — 2, 183). Однако при всех очень существенных чертах и типологиче ской, и генетиче ской близости к Гоголю художественное виде ние мира у Блока отличается рядом важнейших особенностей. С одной стороны, в «Городе» еще отчетливо заметны следы мистического мир оощущения (хотя и преображенного интересом к реальности) и декадентский субъективизм. Они опреде ляют выборочный интерес к наследию Гоголя (ср., н апри мер, малую актуальность для этого периода «Мертвых душ») и трактовк у его, подчас смещенную в символистском, мистическом духе (ср., например, п о существу, разное истолкование проти вопоставлений «живого» — «мертв ого», «неподвижного — изме няющегося» и др. у Гоголя и Блока). Круг социал ьных проблем, волнующих Блока, значительно уже, решение их подчас лишь от даленно и смутно намечается, заглушённое эстетизированным «всеприятие м» «магических видений» городской жизни, открыв шейся перед героем. Чет ких этических оценок изображаемого у Блока, в отличие от Гоголя, нет. Но «Город» и другие стихотворения, так или иначе связан ные с наследием Г оголя, имеют и иного рода специфику. Дека дентское «всеприятие» и ослабл ение этического пафоса у Блока было сопровождением и следствием двух ос новных событий его духовной жизни 1903— 06 гг.: начавшегося отхода от «соловь евства» и сочувственного интереса к событиям революционной действител ьности. Поэтому явное, в сравнении с «Петербург сними повестями», ослабл ение критического пафоса было связано не только с «эстетизацией зла», но и, прежде всего, с «во сторгом мятежа», увиденного в жизни города. Действительно, изображение «заманчивых обманов» у Блока дано в соверше нно ином, не гоголевском, эмоциональном ключе для Гоголя основное разобл ачение обмане «путь, ведущий, в конечном итоге, к толстовскому «срыванию масок»). У Блока господствует чувство красоты и яркости «обманной» жизни . Лирический герой «Города» - вовсе не «Пискарев», как полагает А. Белый. Бо лее того: поскольку Блок, действительно, находится под впечатлением обра зов и ситуаций «Невского проспекта», у него появляется даже стремление б олее или менее осознанно отделить свою точку зрения от «пискаревской». Т ак, первые варианты стихотворения «Ты смотришь в очи ясным зорям...» (1907— 08) и заголовком («Напрасно»), и ситуацией, и отношением к герою: За кем плетешься ты, бродяга? Чей плащ перед тобой во мгле? Кому, кому еще, бедняга, Ты хочешь верить на земле! (2, 425— 426) — создавали образ, очень близкий к гогол евскому «мечтателю» — «беззлобной» жертве городского зла. Однако в око нчательном варианте стихотворения хотя и есть тема «напрасных», «безыс ходных обманов», но господствует утверждение красоты и поэтичности веч ерней городской жизни. Лирический герой Блока начинал (еще за пределами «Города») с романтическ ого противо поставления «голосов миров иных» и «суетливых дел мирских» . Спускаясь в мир, он заранее знает о его злой, «инфернальной» природе. Кри тика мира, его романтически-максималистское не приятие для лирического героя Блока подразумевались сами собой. Новое же состояло в том, чтобы ув идеть какой-то «высо кий» смысл «суеты». И он отыскивается (уже в период « мисти ческого реализма») в яркости и красоте жизни, а главное - в том, что м атериальный мир «воплощен», существует реально, а не в мечте, и, наделенны й динамичностью и силой, является за логом того, что и «мечта» может стать «существенностью» Это же различие — в столь важном для обоих авторов ж енском образе. Обнаружение «обмана», пошлой и развращенной сущности «не знакомки» — конец, гибель Пискарева. Для лири ческого героя «Города» гл авное — не увидеть «обман» (он по нятен и так), а осознать ценность земног о, «падшего», увидеть и в нем отблеск «небесного» или же какой-то еще новый высо кий смысл: .. .Я измерял твой путь в печали, Когда ты падать начала И этот взор — не меньше светел, Чем был в туманных высотах! (2, 183) . . .Смотрю за темную вуаль ,, И вижу берег очарованный И очарованную даль (2, 186) и т. д. Для Гоголя-эпика прощание с романтизмом «Вечеров» свя залось с темой ги бели «мечтателя». Блок-лирик заставил своего «мечтателя» переродиться внутренне, свел его на «горестную» и прекрасную землю. Для обоих авторов путь на этом не закон чился (в противоположность утверждению А. Белого!); н апротив, гибель или внутреннее преодоление «мечтателя» было лишь на чал ом пути. Следы рецепций гоголевского творчества заметны (хотя меньше, чем в «Горо де») и в других произведениях Блока этого периода. Отчетливее всего отзв уки «Невского проспекта». Мотив «двойничества» у Блока вообще имеет сли шком широкий гене зис, чтобы говорить именно о Гоголе: здесь и немецкие ро мантики, и Гейне, и русская лирика, и Достоевский... Но подчер кивание «двой ничества» в противопоставленных друг другу образах художника (поэта) и п ошляка, раскрытие этого мо тива в очень непохожих внешне и все-таки родст венных сценах, связанных с отношением к женщине, во многом близко к струк туре «Невского проспекта», к параллельным сценам и образам Пискарева-Пи рогова. Так, в «Ночной фиалке» герой-мечтатель «медленно идет» по городу, «и, кажется, друг мой со мной» (2, 26). Друзья видят в одном и том же совершенно р азное: .. .друг другу чужие, Разное видели мы (2, 26), Друг - пошляк: Он видел извозчичьи дрожки, Где молодые и лысые франты Обнимали раскрашенных женщин, Также не были чужды ему Девицы, смотревшие в окна Сквозь желтые бархатцы (2, 27). Подобно Пирогову, он лишен иллюзий относительно «раскра шенных женщин» и «девиц» и, подобно ему же, отправляется в погоню за одной из красавиц (2, 27). Лирический герой наде лен поэтическим зрением — ему и среди пошлости г ородской дни «доступны виденья» (2, 28). Эти же две параллельно развивающиес я сюжетные .линии определяют и композицию лирической драмы «Незнакомка ». «Незнакомка» Гоголя, «казалось, слетела с неба на Невский проспект» (III, 16). Для блоковской рецепции русской драма тической прозы XIX в. в эти годы, в ообще, весьма характерно истолкование метафор как символов, имеющих и «в торую» («мистическую») реальность. Его «звезда Мария» действительно «падает с неба» прямо в город, находя т ам своего «Пирогова» («господин в котелке») и «Пискарева» («Поэт»). Глава 3. Россия у А.Блока и поэтическая традиция 2.1. Традиции Н.А.Некрасо ва в развитии темы России в творчестве А.Блока Роль Блока на руб еже двух веков, исторических и ли тературных, во многом оказалась аналог ична роли Пушкина. Не случайно один из критиков отметил, что Блок «воскре шает давно забытое нами слово о Поэте — Эхо и ведет перекличку со всем ми ром»[ 7,187 ] . Подобно тому, как Пушкин синтезировал поэтические дости жения XVIII — начала XIX века, Блок объединял разные, под час противопол ожные, поэтические направления и системы XIX — начала XX века. В 1921 году Андрей Белый писал: «...в созвездии (Пушкин, Некрасов, Фет, Баратынск ий, Тютчев, Жуковский, Державин и Лермонтов) вспыхнуло: Александр Блок» . З наменательно са мое соединение имен Фета и Некрасова. Блок н е только — в ряду русских поэтов, по и заверш ение ряда. Разные начала, на которые раскололось цельное ядро пушкинског о творчества (Некрасов, Тютчев, Фет), вновь обнаружили тенденцию к сли яни ю в поэзии Блока; в ней «переплетались», по замечанию Б. М. Эйхенбаума, «Фет и Полонский с Некрасовым и Никити ным» [8]. Мощная устремленность к синтез у, характерная для Блока, находила выражение и в этой способности объеди нить разные поэтические потоки. Однако гармония, присущая пушкинскому поэтическому ми роощущению, уже и сключалась. Блок более, чем кто-либо, вы ражал состояние, которое сам он оп ределял как «трагическое сознание неслиянности и нераздельности всего — противоречий непримиримых и требовавших примирения» [3, 296]. Синтез, к которому стремился Блок, теоретически сознавая или не сознавая это на разных этапах, включал три ипостаси: «я», общее реальное — окружаю щий мир и общее идеальное — мир запредельный, мистический. Поиски гармо нии «я» и общего — вот суть поисков Блока. Одиночество и томление ранних стихов Блока разрешилось выходом в гармонию. Форму выхода дало соловьев ство. Известно, что Блок сам определял свое раз витие, воспользовавшись ф ормулой Белого из его «Кубка мете лен», как «трилогию вочеловечения», ка к путь от мгновения «слишком яркого света через необходимый болотистый лес (в примечании Блок пишет: «Нечаянная Радость» — книга, кото рую я, за н емногими исключениями, терпеть не могу»)— к отча янью, проклятьям, «возм ездию» и... к рождению человека «об щественного», художника...» [8, 344]. «Мгновение слишком яркого света» — чаемая, и, казалось, найденная гармо ния. Между «я» и общим идеальным устанав ливалась прямая связь при помощ и своеобразного медиума — Прекрасной Дамы. Однако гармония оказывалас ь иллюзорной, коль скоро выпадало важнейшее звено — жизнь. Так началис ь поиски себя в окружающем реальном общем и поиски общего идеального в э том же реальном общем, поиски синтеза всех трех начал. Блок писал позднее, что в России всегда было «при чудливое сплетение основного вопроса эры — социального во проса с умозрением, с самыми острыми вопросами личнос ти и самыми глубокими вопросами о боге и мире» [6, 139]. Именно такое «причудли вое сплетение» явила и лирика самого Блока. Какое же место занимал в этом сложном комплексе Некра сов? На вопрос изве стной анкеты К. И. Чуковского: «Но оказал ли Некрасов влияния на ваше творч ество?» — Блок ответил: «Оказал большое» [6, 483]. Однако влияние это было иным , чем, например, влияние Некрасова на поэтов-демократов. Блок — последова тель Некрасова, но не его ученик, не предста витель некрасовской «школы» в том смысле, в каком объединя ют под этим названием поэтов-демократов се редины XIX века. Для представителей «школы» Некрасов — некая абсолютная в еличина, даже если они теоретически иначе представляли себе подлинную и ерархию поэтических явлений. Но именно такая аб солютизация Некрасова, иногда сознательная, иногда нет, иола к сужению его. Каждый представител ь. «школы» как бы выбирал кусочек некрасовской поэзии по себе, по своей ме рке, невольно .сводя некрасовскую поэзию до этого кусочка. Обычно это был и «гражданственность» или «народность», понимаемые очень уз ко. Для Бло ка Некрасов лишь один в ряду других, значитель ных и любимых. Но в то же вре мя эта как будто бы меньшая значимость Некрасова для Блока, позволила са мого Некрасова на новом этапе русской поэзии ощутить бесконечно более м асштабно. Некрасов «закры вался» для литераторов, ориентированных толь ко на него са мого, он «открывался» в своей подлинной глубине и многосто ронности через поэзию, вбиравшую художественные достиже ния Пушкина и Т ютчева, Достоевского и Толстого. На разных этапах развития Блока Некрасо в воспринимался им, естествен но, по-разному. Хронологию Блок указал в той же анкете Чу ковского. На вопрос: «Как вы относились к Некрасову в детст в е?» — он ответил: «Очень большую роль он играл», а на во прос: «Как вы относ ились к Некрасову в юности?» — «Безраз личнее, чем в детстве и «старости» (VI, 483). В пору первого тома, условно говоря — фетовско-соловъевскую, Некрасов д ля Блока «безразличнее». Естественно, что и круге идей и настроений этой поры для Некрасова места не на ходилось. В статье «О Современном состоянии русского символизма» Блок пишет о худ ожнике, в сущности о себе: «...он полон мно гих демонов (иначе называемых «дв ойниками»), из которых его злая творческая воля создает по произволу пос тоянно меняю щиеся группы заговорщиков. В каждый момент он скрывает, при помощи таких заговоров, какую-нибудь часть души от се бя самого» [5, 429]. Но эт о лишь частное преломление более общего кризиса, более общего процесса о тчуждения. «При та ком положении дела,— пишет он,— и возникают вопросы о про клятии искусства, о «возвращении к жизни», об «общественном служени и», о церкви, о «народе и интеллигенции». Это — совершенно естественное я вление, конечно, лежащее в пределах сим волизма, ибо это искание утраченн ого золотого меча, который вновь пронзит хаос, организует и усмирит бушу ющие лиловые миры» [5, 431]. «Как сорвалось что-то в нас,-продолжает Блок,— так сорвалось оно и в России. Как перед народной ду шой встал ею же созданный синий призрак, так встал он и пе ред нами. И сама Россия в лучах этой новой ( вовсе не некрасов ской, но лишь традицией связанной с Некрасовым) гражда нст венности оказалась нашей собственной душой» [5, 431]. По скольку источни к событий, переворотов, человеческих состояний усматривается в «тех мир ах», постольку гражданственность, о которой говорит Блок, оказывается «н овой», «вовсе не некра совской». Но именно потому, что искание «утраченно го золото го меча» пролегает через этот мир, через жизнь, через общест ве нное служение, через уяснение отношения к народу, обнару живается связь с традицией Некрасова. Никакая высшая гармония для Блока невозможна, если не гармонизован этот мир. После 1904 года самое высшее, дальнее и идеальное принималось Блоком уж е только через конкретное, близкое, реальное. Знаменательно и то, что Некр асов назван здесь первым и единственным, и то, какая широкая жизненная об щественная проблематика связана для Блока с именем Не красова. Так Некр асов оказывается для Блока уже не только спутником в «страшном мире», но и проводником в нем. Где, как и когда ищет Блок в жизни ценности и как эти по иски соотносятся с поисками Некрасова? И для Некрасова, и для Блока одной из главных ценностей является родина, Р оссия. Особенно сближает обоих то, что от ношение к ней обычно раскрывает ся через отношение к третье му. Это третье — женщина. Однако сами женщины эти у Не красова и Блока разные, и разным оказывается характер отно шени й. Для Некрасова существен образ России-матери. И не случайно. Вообще мать и материнство в поэзии Некрасова при обрели огромное, даже исключительн ое значение, как ни у кого до него, включая Пушкина. Поэзия Некрасова в это м смысле уникальна. Нечто подобное мы находим лишь у Лермонтова. Прежде всего можно сказать, что у Некрасова есть тема ма тери в ряду други х тем, но в этом качестве она хотя отчасти и выражает, по никогда не поглощ ает колоссальной идеи мате ринства в его поэзии. Так, в беспощадно реальн ых картинах главы «Волчица» в поэме «Кому на Руси жить хорошо» образы ма тери-волчицы и матери-крестьянки, оставаясь реальнейшими сами по себе, п росвечивают друг друга и сливаются в некий символ материнства. Природность и духовность в своем крайнем проявлении — вот каков здесь н екрасовский диапазон. Именно символический образ строится в стихотвор ении «Внимая ужасам войны...», ког да в конце мы видим уже не простое по сход ству сравнение: об раз плакучей ивы и плачущей матери («То слезы бедных ма те рей!») как бы прорастают друг в друга. В то же время уже пер вые слова сти хотворения исключают какую бы то ни было алле горичность. «При каждой по вой жертве боя» — не при новых жертвах и даже не при новой, «каждая» — та к отмечена един ственность жертвы. У Некрасова мать — некое безусловное, абсолютное начало жизни, воплощен ная норма и идеал ее. Для Некрасова она ста новится внутренне, жизненно не обходимой, являя искомое «во имя». В этом смысле мать есть главный «полож ительный герой» некрасовской поэзии. Но Некрасов слишком «земной», и есть-таки последнее зем ное утешение, «вл астное» над ним до конца. Без него разреше ние всего не разрешение, и «бог » сходит на землю: Усни, страдалец терпеливый! Свободной, гордой и счастливой Увидишь родину свою. Баю-баю-баю-баю! В. Н. Орлов писал в свое время: «...тема материнства тесно связана у Блока с п оэзией Некрасова...»[ 1 3,205] Действ ительно, мно гие образы, сопряженные у Блока с этой темой, несут следы вли яния Некрасова. Так, стихотворение «Коршун» содержит строки, которые мог ут показаться цитатой из Некрасова и даже передают очень не частую у Бло ка прямую речь крестьянки: В избушке мать над сыном тужит: «На хлеба, на, на грудь, соси, Расти, покорствуй, крест неси»[ 1 ,174]. В конце поэмы «Возмездие» «образ матери склоненный» за ставляет вспомн ить о поэме Некрасова «Мать» и даже о «Ры царе на час». Но все же в решении э той темы есть между Не красовым и Блоком большая разница, и уже она объясн яет отчасти, почему для Блока образ России не связывается с обра зом мате ри. Прежде всего образ матери у Блока не складыва ется, как у Некрасова, в н ечто высшее. Кое-что здесь, видимо, объясняет и биография. Может быть, реал ьному образу матери поэта труднее было перейти в некую художественную и философскую идеальность, как это имело место у Некрасова, потому что она всегда была с ним связана не только жизненно, но и житейски. Впрочем, это, о чевидно, далеко-далеко не главное. В биографии Блока, и литературной тоже, мать, которую поэт называл своей «совестью» [9, 166], играла колоссальную роль , не меньшую, может быть, доже большую, хотя и иную, чем в жизни Некрасова. «До женитьбы...— вспоминает М. А. Бекетова,— мать была для него самым близ ким челове ком на свете...»[7,59]. Известно, что мать сильно влияла и на фор миро вание мистических настроений раннего Блока. Сам поэт говорил, что они с м атерью почти одно и то же. Это характер но. У Некрасова — совсем не «одно и то же». При всем ощуще нии неразрывности и духовного родства она — нечто высшее, идеальное. Любопытно, что у Блока очень много стихов, на чиная от с амых ранних, посвящено матери. Это стихи 1898 года «Моей матери» («Друг, посмо три, как в равнине небесной...»), стихи 1899 года «Моей матери» («Спустилась мгл а, туманами чревата...»), 1901 года— «Моей матери» («Чем больней душе мятежной... »), 1904 года — «Моей матери» («Помнишь думы? Они улетели...») и т. д. Все они — дан ь любви и уважения. Но это именно посвящения ей (моги, матери), а не стихи о н ей. Мать не оказывается для Блока, как для Некрасова, внутрен ней лирическ ой темой. Она не универсализуется в высшую все охватывающую идею. Отсюда невозможные для Некрасова в да же отчетливо полемичные по отношению к н ему строки: Всё н а земле умрет — и мать, и младо сть, Жена изменит, и покинет друг, Но ты учись вкушать иную сладость, Глядясь в холодный и полярный круг. И к вздрагиванья м медленного хлада Усталую ты душу приучи, Чтоб было здесь ей y и чего не надо, Когда оттуда ринутся лучи. Для Некрасова просто недопустимо ставить мать в обычный житейский ряд: ж ена, друг... («Увы! утешится жена, И друга лучший друг забудет; Но где-то есть д уша одна — Она до гроба помнить будет!»), а позднее она предстает уже прям о влучах, ринувшихся оттуда («Баюшки-баю»).[6,184] Таким образом, мать в общем совсем не занимает такого ме ста в поэзии Блок а, какое она занимает в творчестве Некрасова. Место, которое занимает у Не красова мать, в поэтическом мире Блока заняла другая единственная женщи на — жена. В стихах Блока немало образов женщин, но ни одной из них не дано бы ло играть роли, которую заняла жена. Это слово в применении к поэзии Бл ока можно смело выделять курсивом или начинать с большой буквы. Блок одн ажды, как бы повторяя толстовского Левина, заметил, что для него существу ют две женщины: Лю бовь Дмитриевна и все остальные. Так и в стихах Блока ок аза лись две женщины: она, «Прекрасная Дама», Жена, «Русь моя! Жена моя!» и в се остальные. Критики часто путали ее и остальных и писали о том, что на ме сто Прекрасной Дамы у Блока пришла проститутка, которую сменила жена — Россия, и все это-де были меняющиес я облики единой ее. Пег, ей Блок оставался верен до конца и с нею неизменно сочетал то, что было для него Главными Ценностями. Именно так почти всегд а сливается с образом Жёны образ России («Русь моя! Жена моя!»). В постоянстве, в длительности и страстности поиска обоб щенного образа России, пожалуй, некого поставить рядом с Некрасовым и Блоком, хотя путь и х и не был одинаков. Для Некрасова есть родина-мать и есть не только сила, н о и извест ная простота сыновних отношений. Кроме того, хотя родина, Росси я неизменно называется матерью, сам этот образ родины-матери и образ мат ери как таковой существуют сами по себе, по взаимопроникают. Блоку нужен уже иной образ — жены, любимой женщины, несущей бесконечную сложность, д инами ку, противоречивость чувств. И образ России и образ любимой женщин ы у него связаны так, что одно обычно раскрывается только через другое. Пр ограммные стихи 1907 года — вступле ние к циклу «Родина» — в рукописи были посвящены Любови Дмитриевне. К пей он обращается как к залогу спасения, к о торое дарит родина, в стихах 1909 года «Под шум и звон одно образный...»: Ты, знающая дальней цели Путеводительный маяк, Простишь ли мне мои метели, Мой бред, поэзию и мрак? Иль можешь лучше: не прощая, Будить мои колокола, Чтобы распутица ночная От родины не увела? Хотя сравнительно со сложным и противоречивым движени ем Блока путь Нек расова был бесконечно более ясен и прям, дорога к России и у Некрасова и у Блока была дальней. Не красову, даже уже вступившему в середине 40-х годов н а путь реализма и народности, чувство России оказалось еще не по плечу. Я п исал о том, какой большой шаг вперед сделал Некра сов, автор стихотворени я «В дороге», сравнительно с лермон товской «Родиной» в изучении народн ой жизни, углубляясь в нее аналитически1. По достижения в анализе сопрово ждались потерями в синтезе, утратой ощущения целого. «Влас», «Саша», «Несчастные», «Школьник» — произведе ния, по-разному важ ные на пути к синтетическому образу со временной России. Однако подлинн о этапным произведением стала лишь поэма «Тишина». События Крымской вой ны, ожи дание всероссийских перемен сыграли колоссальную роль в становл ении Некрасова-поэта, во многом аналогичную той ро ли, которую сыграли дл я Блока события 1905 года. Русская история на крутых своих поворотах выводи ла обоих к ощуще нию национальной жизни в целом, выявляла их качества нац и ональные поэтов. Только после этих событии каждый на них приобретает с пособность говорить с Россией в целом.. Важнейший мотив, объединяющий Некрасова и Блока, чувство исторической о тветственности и готовность делить судь бу с народом, брать на себя прич итающуюся долю того, что дает история народа. «Это — меньше всего,— писа л П. Медве дев,— национальный задор и упоение и больше всего — тяже лая и сторическая судьба...»[5] Блок полагал, что «художнику надлежит готовиться встретить великие события» и, встретив, «суметь склониться перед ними» [6, 59]. Именно этот прин цип, а никакой не либерализм сказался в заключительн ых стро ках одной из самых близких Блоку поэм Некрасова — поэмы «Тишина »[6,61]: Проблема бытия России в ее прошлом Некрасова волновала сравнительно ма ло. Блок же начал с Руси довизантийской, с пра- России. Мы находим у Блока Ру сь древних стихий, легенд и поверий. Если искать для образов Блока паралл елей в жи вописи, то придется называть и Рериха, и Нестерова, п Врубе ля. Са мо по себе это осмысление национальной истории во весь ее рост, очевидно, вызвала предреволюционная эпоха, как бы производившая генеральный смо тр всех сил нации, се возмож ностей и резервов. Путь Блока был путем от Руси к России. Синтетический об раз современной Р оссии в лирике Блока включал всю ее исто рию. «13 «Стихах о России» нет на од ного «былинного» обра за,— писал Георгий Иванов,— никаких молодечеств и «гой еси». Но в них— Россия былин и татарского владычества, Рос сия Лер монтова и Некрасова, волжских скитов и 1905 года»[4,56]'. Центральное стихотворение цикла «Родина» — «Россия». По сути это — цел ая лирическая поэма, подготовленная многи ми предшествовавшими опытам и, прежде всего такими, как «Осенняя воля» и «Русь». Интересно, что тематич ески стихо творения эти как будто бы должны были войти в цикл «Роди на», н о не вошли в него. Они — этюды, пусть гениальные, как «Осенняя воля»; «Росс ия» — сама картина. Некрасовское на чало живет у Блока в ряду других, вза имодействуя с ними. В «Осенней воле» Блок почти буквально повторяет пред шест венников. Да пьяный топот трепака Перед порогом кабака...— писал Пушкин. Смотреть до полночи готов На пляску с топаньем и свистом Под говор пьяных мужичков...— вторил Лермонтов. Буду слушать голос Руси пьяной, Отдыхать под крышей кабака...— заключил Блок. Однако Блок, следуя за Некрасовым, выявляет характер от ношения к России, гораздо более сложный, чем это было, на пример, у Лермонтова. У Блока, в отли чие от Пушкина, Лер монтова, тем более Тютчева, Россия персонифицирована: она предстает в его стихах как человек, вернее, как живое существо. У Блока некрасовский коробейник вообще счал очень ши роко истолкованны м образом-символом. Коробейник знает до рогу и выводит па псе. Так, под нек расовскую «Коробушку» по является коробейник в драме «Песня Судьбы», сп асая Германа, доводя его до «ближнего места». Но «Коробейники» важны для Блока и как поэма о любви. В поэзии и, шире,— в творчестве Блока любовь (в по эме у Некрасова еще только конкретная ча стная любовь парня и девушки, Ва ни и Катеринушки) связана с более общей темой: Россия, путь к родине, любов ь к ней. «Коробейники»,— отмечает Блок в шестнадцатой записной книжке, — поются с какой-то тайной грустью. Особенно — «Цены сам платил немалые, не торгуйся, по скупись...». Голос ис ходит слезами в дождливых далях. Все в этом голосе: простор ная Русь, и красная рябина, и цветной рукав девичий, и погуб ленная молодость. Осенний хмель. Дождь и будущее солнце. В этом буде т тайна ее и моего пути.— ТАК писать пьесу в этой осени» [9, 94]. Речь идет о пье се «Песня Судьбы», но так Блоком уже была написана «пьеса» — «Осенняя во ля». Это целый необычайно интимный роман с открывающимися на наших глазах чу вствами. Покажем это на примере подлинно удивительного четверостишья: Вот оно, мое веселье, пляшет И звенит, звенит, в кустах пропав! И вдали, вдали призывно машет Твой узорный, твой цветной рукав. [6,89] Что такое «мое веселье»? Само по себе это определение психологического с остояния, по у Блока сразу же остраненное, наглядное — «нот оно» — и тем объективированное. Слово «пляшет» еще более персонифицирует его, превр ащая в сим вол и одновременно придавая этому символу живость непосред с твенного действия. Все дальнейшее развитие образа — это усиление конкр етности: «пляшет... звенит... машет». Но проис ходит не только оживляющая кон кретизация. Образ начинает жить эмоциональной жизнью. «И звенит, звенит, в кустах припев»,— фраза не только о музыке, но и звучит музыкой, песен ны м повтором, еще более усиленным повтором следующей стро ки: «И вдали, вдал и призывно машет...» Музыка продолжает звучать, но уже не только его эмоцио нально обогащается образ. Здесь задано непроизвольное движение глаза, с ердца вдаль — и еще дальний, за нею. За этим и в этом сложнейшее и интим ней шее психологическое состояние. Образ все более обогащаю щийся, очеловеч ивающийся (последняя строка — «Твой узор ный, твой цветной рукав» — уже почти превращает символ в живую женщину), бесконечно приближающийся, одн овременно начинает удаляться, по уже увлекая. Слова о ней в третьем лице (« мое веселье») стали словами к ней, объяснение ее стало объяснением ей, обр ащением к пей, уговариванием (оттого так замедлился, растянулся третий, п оследний повтор: «Твой узор ный, твой цветной...»). И уже после этих стихов, где с такой же силой вершится любовь, мы понимаем ненужность никаких объяснений: «Кто взманил меня на путь знакомый, Усмех нулся мне в окно тюрь мы?» Почему иду? Любовь ведет! Непроизвольность и не преодолимость чувства любви к женщине, к женщине — природе, к женщине — России — вот что несет «Осенняя воля». Но бук вально женщиной образ-симв ол не стал. Может быть, все это только «рябина машет рукавом», как написал Блок в статье «Безвременье» [5, 75], давшей параллельную проза ическую разра ботку темы «Осенней воли». Ведь образ ее свя зан с пейзажем первых строк, стал выражением и его тоже, и даже не только этого конкретного пейзажа, оч ень конкретного у Блока (с «упругими кустами», и «битым камнем», и «желтой глиной»), по и осени на всей земле («Обнажила кладбища земли»). Однако Блок, видимо, стремился к тому, чтобы сильнее про звучало эпическо е начало, явственнее выступила сама Россия. Об этом говорит стихотворени е 1906 года «Русь». Здесь есть иное, чем, скажем, в «Осенней воле», приближение к родине. Создается образ масштабный, эпичный. Однако Русь в стихо творен ии живет как бы сама по себе и в этом смысле оказыва ется аллегоричной. Рисуемые картины не столько выражают Русь, сколько, так сказать, распола гаются на ней, прилагаются к ней. Она все же — сама по себе, они — сами по с ебе. И сама по себе «девуш ка», которая на «злого друга под снегом точит ле звее». И, на конец, сам по себе предстает собственно интимный, лирический мотив, даже располагающийся как бы отдельно, ибо в стихо творении первая, собственно эпическая, и вторая — лирическая части отделяются четко. И н е случайно. Русь здесь слишком условна, по-своему монументальна, но не реа льна, холодна, с этими почти одическими, рассудочными перечислениями: гд е-где... где... Уходит бывшее в «Осенней воле» песенное начало с характерным и повторами. Такой Руси здесь же объясниться в любви трудно, и лю бовь-лирика живет в с тихотворении отдельно: Так — я узнал в моей дремоте Страны родимой нищету, И лоскутах ее лохмотий Души скрываю наготу, Тропу печальную, ночную Я до погоста протоптал, И там, на кладбище ночуя, Подолгу песни распевал. ИI сам не понял, не измерил, Кому я поспи посвятил, И какого бога страстно верил, Какую девушку любил. Так пропадало непосредственное лирическое общение «объ екта» и «субъе кта». Путь Блока лежал от «Руси» к «России»: трансформируясь, «Русь» включалас ь в более сложное образование — «Россия» — с его удивительной смелость ю переходов от общего к частному и совмещений общего и частного. Некрасо в здесь — прямой предшественник Блока. Есть у него образ России, прямо го то вящий Россию Блока. В Европе удобно, но родины ласки Ни с чем несравнимы. Вернувшись домой, В телегу спешу пересесть из коляски И мар ш на охоту! Денек не дурной...(т2 , 319) Эта первая строфа — очень обычная некрасовская по своей конкретности, п о свободе обращения с «прозаическим» матери алом, по непосредственност и просторечных бытовых интонаций («И марш на охоту!»), по жанровой колорит ности. Здесь и сю жет с охотой, так часто появлявшийся в его стихах, и харак тер ный «некрасовский» трехслояшик — в общем все те качества,которые б ыли неожиданными и смелыми в 40-е годы, но кото рые в конце 60-х уже у самого Не красова должны были вос приниматься как традиционные некрасовские. Но поэт не останавливается, как часто было раньше, на этой эмпирике. Во вто рой строфе есть проникновенное обращение к родине в целом, к матери-роди не: Под солнцем осенним родная картина Отвыкшему глазу нова... О матушка-Русь! ты приветствуешь сына Так нежно, что кругом идет голова.[ 1 ,106] «Матушка-Русь» пока еще все же не более чем привычное условное обращение к родине, частое у Некрасова («Ты и могу чая, Ты и бессильная, Матушка-Русь! ») и им же, по существу, утвержденное. При всей теплоте вызванных чувств са ма по се бе она лишь некая не живущая конкретной жизнью отвлечен ность, о бозначение этих, самих по себе конкретных картин. И лишь третья строка об разует замок, объединяющий две пер вые и являющий иное качество, новое от ношение, близкое сим волизации у Блока: Твои мужики на меня выгоняли Зверей из лесов целый день, И ночью мой путь освещали Пожары твоих деревень[ 1 ,197]. «Матушка-Русь» перестает здесь быть условным обозначением, она зажила с воими мужиками и пожарами, получила кон кретное воплощение, а герой-поэт в свою очередь приблизился it ной, ушел от быта, лишился биографических при мет, содер жавшихся в первой строфе. «...Возвратный мой путь освещали пожа ры твоих деревень» — какая уж тут бытовая достовер ность — вся Россия г орит. Это совсем не то, что «В телегу спе шу пересесть из коляски». Она, обре тая конкретность, прибли зилась к нему, он, утратив конкретность,— к ней. Появилась возможность не обращения к России, по прямого общения с ней. «Чем больше,— писал Блок в «Ответе Мережковскому»,— чувствуешь связь с родиной, тем реальнее и охотней представ ляешь ее себе, как живой организ м; мы имеем на это право, потому что мы, писатели, должны смотреть жизни как можно пристальнее в глаза; мы не ученые, мы другими методами, чем они, сист ематизируем явления и не призваны их схематизиро вать. Мы также не госуд арственные люди и свободны от тягостной обязанности накидывать крепку ю стальную сеть юриди ческих схем на разгоряченного и рвущегося из прав овых пут зверя. Мы люди, люди по преимуществу, и значит — прежде всего обя заны уловить дыхание жизни, то есть увидеть лицо и тело, почувствовать, ка к живет и дышит то существо, которого присутствие мы слышим около себя. Родина — это огромное, родное, дышащее существо, подоб ное человеку...» [5, 443]. Такое «оживление», такая персонификация понятия «роди на» прямо связан ы с тем, как ощущал Блок динамизм, подвиж ность, текучий характер русской жизни. Это — «не государ ство, не национальное целое, не отечество, а неко е соединение, постоянно меняющее свой внешний образ, текучее и, однако, не изменяющееся в чем-то самом основном. Наиболее близко определяют это пон ятие слова: «на род», «народная душа», «стихия», но каждое из них отдельно все-таки не исчерпывает всего музыкального смысла слова Рос сия» (VI, 453). У Некрасова мы находим зерно многих образов блоковской России и прежде в сего той, что воплощена в стихотворении «Россия». И хотя многое усложнен о, сохраняется смелость пе реходов, «монтаж» крупных и дальних планов, ко нкретные приметы, обретающие значение символов, и символы, зажившие конк ретной жизнью. Блок сказал, что истинному поэту свойственно «чувство пу ти» [5, 369]. Именно о но неотразимо влекло к России наших великих поэтов. Это чувство пути, пои ски пути рождали устойчивый для рус ской литературы образ дороги. Как то лько начинался разговор с Россией — так в путь. Вспомним тройку Гоголя, « телегу» лермонтовской «Родины». Первая поэма Некрасова о России с больш ой буквы — «Тишина» — вся развертывается как движе ние, как проезд по Ру си. С этого начал свою «Россию» Блок: Опять, как в годы золотые, Три стертых треплются шлеи, И вязнут спицы росписные В расхлябанные колеи... Какой здесь взят крупный план, какая тщательная детализа ция, какой мале нький обзор. И вдруг— неожиданное, как вскрик, обращение, ни много ни мало , ко всей России: «Россия, нищая Россия»,— обращение, отделенное всего лиш ь паузой-многоточием. Это обращение напоминает некрасовское в стихах «Д о ма — лучше!», но совмещение разных планов сделано смелее, резче, внезап нее. Возможность такой поэтической смелости под готовлена уже всей русс кой поэзией и определяется ею. Ведь тройка в «России» уже не только тройк а блоковская, но и го голевская, и лермонтовская, и некрасовская — русска я, «сим волическая». Но тем более, принимая эту инерцию символа, приходитс я и преодолевать ее. И Блок даст свой поворот: «сим волист» Блок преодолев ает символ предельной конкретностью, зримостью, наглядностью («расхляб анные колеи» какая на туральная русская дорога). Поэт даже иг говорит о тр ойке, названы лишь «три стертых шлеи». Так символ и преодолен к сохранен, п отому — что реальнейшая, конкретнейшая дорож ная картинка так тесно вн утренне связана с примыкающим к ней обращением — «Россия», готовит его и ему соответствует. В третьей и четвертой строфах Россия на наших глазах во площается в женщ ину: Тебя жалеть я не умею И крест свой бережно несу... Какому хочешь чародею Отдай разбойную красу! Пускай заманит и обманет,— Не пропадешь, не сгинешь ты, И лишь забота затуманит Твои прекрасные черты... Пятая же строфа образует сложный органичный сплав разных планов. Кстати , традиция настойчиво влекла Блока по ста рому «плоскому» пути разверты вания сравнения в олицетворе ние. Еще в первоначальном тексте у Блока бы ло: Ну что ж? Одной заботой боле, Одною более и слезой...— стало: Ну что ж? Одной заботой боле — Одной слезой река шумней..[ 1 ,90]. Здесь уже почти превратившейся в женщину России возвра щены ее приметы и масштабы; однако сохраняется и интим ность женского образа. Река — от Р оссии, слеза — от женщины. Так создается образ России-женщины. Женский образ растворился в образе России, и в один ряд встали «лес», «пол е», «плат узорный». Опять мы видим, какая сила поэтической инерции преодо лена Блоком. «Роман» поэта с Россией был долгим, и если уж вслед за Блоком встать на пуп , подобных сравнений, то можно сказать, что в ТАКИХ стихах, как «Осенняя во ля», «Россия», есть свое образное «жениховство»: романтика чувств, радос ть первых приближений, узнаваний, ожидание. Однако отношение к Рос сии те м не исчерпывается. Речь идет даже не столько о разных сторонах этого отн ошения. Есть у Блока и зрелая трезвость «взрослых» чувств. Можно видеть п ри этом, как уходит роман тическая символизация и в «Осеннем дне», наприм ер, сменяет ся другим принципом построения образа. В стихотворении дана реальная, объективная картина русской осени, а последняя строфа, в котор ой смыкаются два начала — Россия — женщина, Россия — жена, образует уже только параллелизм: О, нищая моя страна, Что ты для сердца значишь? О, бедная моя жена, О чем ты горько плачешь? Но именно потому, что у Блока жена никогда не остается условным обозначе нием России (типа некрасовского «матушка-Русь»), но всегда живет в каждом отдельном случае индивиду альной жизнью, образ этот в некоторых стихах о России оказы вается просто невозможным. Так случилось со стихотворени ем «Грешить бесстыдно, непробудно...». «Блок,— писал Андрей Белый,— полюб ил нашу родину странной любовью: благословля ющей и проклинающей...»[ 12,90 ] Отвечая на вопрос о народолюби и Некрасова, Блок сказал: «Оно было неподдельное и настоящее, то есть двой ственное (любовь — вражда)»[ 12,91 ]. Именно таким было отношение Блока к России, и он отдавал себе в этом впол не осознанный отчет. «Грешить бесстыдно...» есть жуткая картина жестокости и отупения, картин а реальная, бытовая настолько, что критика не без оснований говорит о том, что здесь нарисован тип кулака. Да, и кулака тоже, хотя и не только. А воротись домой, обмерить На тот же грош кого-нибудь, И пса голодного от двери, Икнув, ногою отпихнуть, И под лампадой у иконы Пить чай, отщелкивая счет, Потом переслюнить купоны, Пузатый отворив комод, И на перины пуховые В тяжелом завалиться сне.. [ т 2 ,78] . Далее следует признание в любви России, объясняемое обычно критикой так : Блок любит Россию несмотря на это, во преки этому. Л. Я. Гинзбург находит, ч то в «Грешить бесстыд но...» «Блок изобразил... темную силу, навалившуюся на рус скую жизнь»[ 14,97 ]. В. Н. Орлов, о бобщая размышления о судьбе все отношение к жизни господствует в этом зн аменитом цикле, как и во многих других стихах и поэмах Александра Блока. Принявший мир, как звонкий дар, Как злата горсть, я стал богат,— говорит он. [6 ,89 ] И ощущение богатства жизни, богатства от много обр азия ее проявлений должно было выявить и ВЫЯВИЛО новые выразительные во зможности стиха. Все более существенную смысловую роль играет звукообр аз в стихе. Взять хотя бы стро ки из цикла «Заклятие огнем и мраком»: О, весна без конца и без краю — Без конца и без краю мечта! Узнаю тебя, жизнь! Принимаю! И приветствую звоном щита! [6,78] В звуковом повторе «н» слышится та самая музыка, чт о и в звоне щита, а в ритмической свободе некоторых стихотворе ний этого ц икла (например, «О, что мне закатный румянец..», «Гармоника, гармоника!..») мо жно почувствовать ту стреми тельную динамику, которая, десятилетие спус тя, выразит му зыку революции и в поэме «Двенадцать». Живая страсть наполняет ныне и любовную лирику Блока. Действительность развеяла красивый миф о Прекрасной Даме как воплощении Вечной Женствен ности, в стихах о любви ра зыгралась такая буря страстей, которая и поныне не имеет, пожалуй, себе равных в русской поэзии. Покоряющая искрен ность, обнаженность и драматизм чувства, безжалостный суд над всем, что искажае т его, в том числе и над самим собою,— таковы особенности любовной лирики Блока, открывающей но вую страницу в развитии этого лирического жанра. В поэзии Блока нашла воплощение многовековая культура русского народа, его историческое бытие и связанное с ним чувство Родины. Не случайно в го ды реакции, в годы торжества «сытых» поэт обратился мыслью к истории, к ее героическим страницам, написав цикл «На п оле Куликовом». Блок сам подчеркивал современное звучание этого цикла, проводя аналоги ю между двумя враждебными станами на поле Куликовом с одной стороны, и «п олуторастамиллионным наро дом» и противостоящей ему, оторванной от жиз ни частью ин теллигенции — с другой. Войско Дмитрия Донского одержало п обеду в Куликовской битве. Естественно, что и народ, который оно символиз ирует у Блока, должен победить, поэт верит в это, он ждет часа народного то ржества. Удивительной силы и свежести поэтические образы находит Блок для вопло щения патриотической идеи. «О, Русь моя! Же на моя!..» — восклицает поэт, вк ладывая в это неожиданное сравнение всю любовь и нежность, на какую спос обно его серд це. На этой же щемящей ноте прозвучит и стихотворение «Рос сия», непосредственно примыкающее к циклу «На поле Кули ковом»: Россия, нищая Россия, Мне избы серые твои, Твои мне песни ветровые — Как слезы первые любви! В контрасте с нищетою, «серыми» избами поэт видит и «раз бойную» красу, «п лат узорный до бровей», и «прекрасные чер ты» России — единственной, гор ячо любимой, в мечтах лелее мой. Для этой России он провидел великое будущ ее, в настоящем улавливал его черты, «начало великих и мятежных дней!». Рад и этого будущего стоило жить и работать, испыты вая «наслаждение» в бою: « И вечный бой! Покой нам только снится...» Повторенная в десятках поэтическ их вариантов, эта строка стала девизом русской поэзии, она символизирует высокий па-кал гражданских чувств как вернейший признак ее современ но го звучания. Образ России был в поэзии Блока путеводным маяком, ко торый светил ему в г оды глухого безвременья и реакции, вселяя надежду на лучшее будущее, ибо в нем воплощались, соединя лись для поэта и такие понятия, как парод, исто рия, судьба нации. Ярким факелом вспыхнул он, когда свершилась Великая Ок тябрьская революция. В ее метельных ритмах поэт услы шал ту самую музыку, гул которой по давал ему покоя всю жизнь. Примерно за два с половиной года до создания поэмы «Две надцать» Блок за писывал у себя в дневнике, что он еще не созрел для изображения современн ости. Поэма «Двенадцать» явилась необходимым актом гражданского и твор ческого пове дения Блока в дни революции, она опровергла теоретические построения о якобы необходимой дистанции времени для изо бражения собы тий современной действительности. Блок написал свою поэму в самый разгар революционных событий, работал на д нею вдохновенно. Недаром его поэма бук вально пронизана пафосом револ юционного действия, освежа ющим ветром революции. Это — ветер с красным флагом Разыгрался впереди... Образ ветра, воплощающий буйные силы революции, долго еще после Блока бу дет окрылять прозу и поэзию двадцатых годов, пока русская литература в н епрестанных поисках но вых художественных решений не придет к более кон кретному и реалистически многостороннему воспроизведению событий ре волюции и гражданской войны. Богат, многообразен и прекрасен поэтический мир Алексан дра Блока. И все самое прекрасное в этом мире пронизано иде ей добра и человечности, любв и к родине и народу, верою в будущее. Ощущение призвания у Блока было в такой же степени дра матическим, как и о щущение колдовской — то пророческой, то роковой, то необычайно притягат ельной — силы поэзии. Стихо творение «К Музе» — это боль и сладость преб ывания в поэзии, муки и разочарования от горькой страсти к ней и дарящее м гновения огромного счастья чувство гармонии, когда словом удается выра зить то, что переполняет душу. Все это относится к целостной оценке стихотворения, а если прочесть его начало вне контекста — не покажется ли оно три виальным? Есть в напевах твоих сокровенных Роковая о гибели весть. Есть проклятье заветов священных, Поругание счастия есть[6,81]. Что же касается исследователей творчества поэта, то на нее обратил внима ние Ю. Тынянов, который писал, что Блок «пред почитает традиционные, даже стертые образы (ходячие исти ны), так как в них хранится старая эмоциональ н ость; слегка подновленная, она сил ьнее и глубже. Приближается звук. И, покорна щемящему звуку, Молодеет душа. И во сне прижимаю к губам твою прежнюю руку, Не дыша[6,106]. Такова первая из четырех строф этого стихотворения. Блок поместил его в разделе «Родина» книги треть ей своего поэтического собрания. Внешне, словесно оно не выделяется такой про граммностью, как, например, в ходящие в тот же раз дел стихотворения «Россия», «Коршун», цикл «На поле К ули ковом», где прямо утверждается гражданская патриотическая тема. И в се-таки именно рядом с ними — это: «Приближается звук...» Вот произведение, ускользающее от разбора. Кажется, не преодолимая стен а — между привычными рассуждениями критики и «щемящим звуком» стихотв орения. А ведь этот «звук» продолжает и развивает тему Родины. Вспоминаются предостерегающие строки другого стихотво рения Блока: Печальная доля — так сложно, Так трудно и празднично жить, И стать достояньем доцента, И критиков новых плодить[6,105]... Слова «трудно», «празднично» — это жизнь, это поэзия, то, что вместилось в «звук», не дающийся «доцентам» и «кри тикам», которые, по мнению Блока, гл ухи к «музыке». Поэ зия протестует против немузыкальности чужих и лишни х слов. 2.2.Влияние поэзии Вл. Соловьева на поэтическое творчество А.Блока Следующий важнейший этап эволюции Блока, уже непос редственно связанный со становлением его символизма,— годы создания « Стихов о Прекрасной Даме» (1901 — 1902) Период этот весьма значим для поэта. Смен а домашних и книжных влияний неясными, но мощными импульсами, иду щими от раскаленной атмосферы предреволюционных лет; па дающее на эти же годы г лубокое и исполненное драматизма чувство Блока к будущей жене, Л. Д. Менде леевой; наконец, овладевшие «всем существом» поэта (VII, 18) впечатления от ми стической лирики Вл. Соловьева — все это резко изменило внутренний мир Блока, способствовало его художественно му созреванию, превращению в яр кого и самобытною худож ника. Поэзия Вл. Соловьева, мистическая, мистико-эротическая и мистико-утопиче ская в своей основной мировоззренческой и эмоциональной основе, нераст оржимо связана с той символич ностью, которая естественно вытекает из п латоновско-романтического «двоемирия» и из представления о символичес кой, зна ковой природе самой земной жизни. Вместе с тем диалектический ха рактер мировоззрения Вл. Соловьева позволил ему увидеть В материальном мире не только инобытие, но и неизбежный этап развития мирового духа, пон ять высокий смысл земного, посюстороннего мира, человеческой жизни и ист ории. Поэтому идеи платонизма реализуются в его творчестве двояко. «Этот » мир предстает то как «тяжелый сон» земного псевдобытия, как «тени» и «о тзвук искаженный» истинного мира вечных идей («Милый друг, иль ты не види шь...»), то как знаки тех же идей, однако наполненные не только чужим, но и соб ст венным смыслом, не «искажающие» гармонию миров, а вно сящие в нее нову ю, дополняющую мелодию. Отсюда — и два пути символообразования. На первом соз даются образы, «зе мное» содержание которых связано лишь с неизбежностью говорить об «иде ях» на земном языке; матери альное в них — только «грубая кора вещества» , под которой взгляд мистического поэта, «не веруя обманчивому миру», дав но привык «узнавать сиянье божества» . Земные значения та ких символов, п о сути, равны нулю, «земной» здесь только план выражения. Такова символик а в стихотворениях «Вся в лазури сегодня явилась...», «Близко, далеко, не зд есь и не там...», в мистических сценах поэмы «Три свидания» и др. Действи тел ьно, первый «земной» план значений таких символов, как «семигранный вене ц» 2 или таких символических МОТИВОВ, как сочетание «белой лилии... с алою р озой» или голубки с «древ ним змеем» («Песнь офитов»)3, смыкание «золотой цени»4,— полностью условен. (Впрочем, он зачастую восходит к мифу. Тогда п еред нами мифологемы.) В любом случае, однако, такие символы — знаки духов ных сущностей, по сути дела, не име ющие никаких «жизненных», бытовых адек ватов. Многознач ность такого символа вся относится к миру мистических идей. Блоковсквие «Стихи о Прекрасной Даме» во многом восхо дят и к «мифам» со ловьевского мировосприятия, и к его лири ческому мировидению. Неудивите льно, что и принципы символообразования, и значения символов у Блока и у В л. Соло вьева глубоко родственны. Это не помешало Блоку создать произвед ение ярчайшей оригинальности, по сути не имеющее в русской литературе пр ямых литературных истоков . У Блока, как и у Вл. Соловьева, в основе поэтическою мировидения лежит мифо поэтическая картина мира. Лирический repoй цикла — земной человек, живущий среди «народов шумных», по всей душой устремленный ввысь, к звездам и к «г олосам миров иных», среди которых ему открывается «высокое»— является «Ты»: Прекрасная Дама, Дева-Заря-Купина, «царица чистоты» (ближайшим обра зом напоминающая соловьевскую «Душу Мира», а также «Wectsc-ele» Шеллинга). Тольк о любовь «Ты» способна дать лириче скому герою полноту счастья. Гимны в ч есть Прекрасной Дамы и сложные, драматические перипетии взаимоотношен ий лири ческого героя и Дамы составляют основное содержание цикла. Хотя для Блока главный эмоциональный комплекс — лириче ский, однако со держание цикла может быть истолковано и в мистическом плане (приобщение личности духовной субстан ции бытия), и в мистико-утопическом (ожидание в сеобщего обновления мира, когда «небо вернется к земле) и в ряде других, ст рого г оворя, не могущих (как и п олагается ми фу) быть до конца перечисленными. Эта многоплановость целого определяет и многозначность каждого образа цикла. Ведь в отличие от лирики Вл. Соловье ва стихотворения здесь, хотя и сохраняют полную автономность как самостоятельные лирические произве дения, вместе с тем являются всегда мастью целого. На поверхностном, «фаб уль ном» уровне это целое весьма близко к «лирическому дневни ку» (не слу чайно Блок датирует все тексты цикла и распола гает их в строго хронолог ическом порядке) на глублнно-сюжетном уровне это же целое связано с реал изацией-нереализацией описанного выше и связанного с Вл. Соловьевым «ис ход ного мифа». Связь каждого стихотворения с общей темой «Стихов о Прек расной Даме» позволяет истолковывать лири ческую непосредственноть и сиюминутность КОЛЛИЗИЙ любого те кста как антипод единого сюжета. Она же определяет и значение каждого об раза как символа. «Я», «Ты» (Прекрасная Дама), постоянно ожидаемая мистиче ская Встреча героев, лю бые детали их окружения (природа, город) или их пси хологическне состояния — все это одновременно и знаки скольщих сквозь земное мистических сущностей. Однако символика «Стихов о Прекрасной Даме» не вполне совпадает с солов ьевской. С одной стороны, символизм здесь (в силу указанной выше нерастор жимости отдельных текстов с целостным «мифом») значительно сложней, раз ветвленной и последовательней, чем в лирике Вл. Соловьева. По существу он универсален. В поэтическом наследии Вл. Соловьева мы зачастую находим вп олне традиционные произведения «чисто» пейзажной интимной («Три дня те бя я видел, ангел милый...», «Тесно сердце — я вижу — твое для меня...»), филос офской («От пламени страстей, нечистых и жестоких...», «Если желанья бегут, словно тени...») и т. д. лирики, которые ничто не «заставляет» нас восприним ать как символы. Для произведений, вошедших в «Стихи о Прекрасной Даме», вклю чение в целое означает именно «принудительное» навязывание их сим волической многоплановости, многослойности смыс лов, даже если из самог о текста они с обязательностью не вы текают. Так, стихотворение «Слышу ко локол. В поле весна...» в другом контексте могло бы быть воспринято в как «т олько» интимное. Для текста же как части цикла достаточно отожде ствить героев стихотворения с «я» и «Ты» «Стихов о Прекрас ной Даме», чтобы его к оллизия (расставание влюбленных) ока залась символической и активизиро вались его глубинные значе нии (невозможность на земле мистической Встр ечи, нереали зуемость идеалов высокого и др.). С другой стороны, однако, в блоковских символах, сравни тельно с Вл. Солов ьевым (да и с большинством писателей-сим волистов) значительно ярче и выд еленнее «первые» («земные») планы значений. Цикл неполной пронзительног о лиризма, яркой и вполне- «посюсторонней» страсти, глубоко эмоциональ н ых природоописаний и сложного, углубленного психологизма. Символы с при глушенным или вовсе редуцированным «земным» значением для Блока мало х арактерны (хотя и не исключены полностью; ср. стихотворения «Верю в Солнц е Завета...», «Мы преклонились у завета...» и др.). Господствуют же символы, «зе мные» значения которых раскрыты настолько непосредст венно эмоционал ьно, что эта яркая чувственная окрашенность передается и всем другим ряд ам их значений. Таково, напри мер, знаменитое, программное для цикла «Пред чувствую Тебя. Года проходит мимо...» (1901), где «нестерпимо» яркие чувст ва ли рического «я» равно окрашивают все символы стихотво рения («предчувств ие» «Ее» появления, «лучезарность», воз можность «изменения облика» и д р.— I, 94), воспринимаем ли мы их в интимном, мистическом или мистико-утопиче ском ря ду значений. Заключение Для верного понимания эволюции поэта важно учитывать эти две стороны блоковского отнош ения к действи тельности. Само собой разумеется, реально они взаимо связ аны, но трудность развития Блока в том-то и состоит, что на разных этапах с воей эволюции он несколько по-разному представляет себе их соотношение. В литературе о Блоке и посейчас можно встретить утверждения, сводящиеся к тому, что Блок до 1905 г. «не знал жизни», а пос ле революции вдруг «узнал» ее. На деле возникающие здесь проблемы сложнее. Представление о трагедийно й взаимосвязи разных сторон действительности Блок выра батывал на прот яжении всего своего творческого пути. Поверхностно, вне соотношения с эв олюцией поэта пони маемые суждения его на эти темы могут подать повод и д ля утверждений типа «не знал — узнал». Сравнивая подход живописца и сов ременного писателя к своему жизненному материалу. Блок писал в статье 1905 г.:«Искусство красок и линий позволяет всегда помнить о близости к реаль ной природе и никогда не дает погрузиться в схему, откуда нет сил выбрать ся писателю» . Игнорируя поэзию раннего Блока, можно сделать вывод из эти х слов, что Блок только сейчас задумался о преимуществе «красок и линий» над схемами. На деле же у Блока всплывает в открытой форме коллизия, су ще ствовавшая и ранее. То, что Блок сталкивает «схемы» с «красками и линиями »,— говорит о кризисе мировоз зрения. Открыто признается неудовлетвори тельность обобщающих творческих принципов, и суть именно в этом: «Душа п исателя поневоле заждалась среди абстракций, загрустила в лаборатории слов». Блок и раньше сомневался в применимости, пригодности «схем и абст ракций» для художественного обобщения эмоционально-жизненного матери ала— еще в 1902 г. он признавался: «Я уже никому не верю, ни Соловьеву, ни Мереж ков скому». Суть у Блока— если воспринимать все это в единстве его эволю ции — не в механическом противо поставлении «природного» и идейно-оцен очного моментов, но в открытом выражении кризиса. н а рубеже двух миров, в эпоху подготовки и осуществления Октябрьской рево люции. Он был последним великим поэтом старой, дооктябрьской России, зав ершившим своим творчеством поэтические искания всего XIX века. И вместе с т ем его именем открывается первая, заглавная страница истории русской со ветской истории. Блок входил в поэзию со своим особым, ярко выра женным лирическим «я», которое вскоре приобрело черты индивидуальности — черты «лирического героя». И лири ческое «я», и «лирический герой» выража ли лирическую тему Блока — и как поэта, и как личности: его отноше ние к окружающему миру и восприятие этого мира. Мир блоковских чувств и пережи ваний всегда находился в соотношении с временем, кото рое оп напряженно и мучительно стремился пон ять. А по нять для него значило выработать сво ю особую, не толь ко художественную, но и «чело веческую», широкую точ ку зрения на происход ящее, на события. Блок знал, что живет в переходную, кризисную эпоху. Ценности, которыми жил XIX век, подвергались пере смотру, продлению во време ни. Великая историческая миссия Блока и заключала сь в том, чтобы привести куль туру прошлого (п реимущественно русскую и преимуще ственно девятнадцатого века) в сопри косновение с мя тежностыо и неспокойством своего времени, в итоге- в соприкосновением с револю цией. Он завершил в своем творчестве девятна дцатый век, он продлил его во времени , допел до естественного разрешения те главные вопросы и проблемы, которыми жили его великие предшественн ики . Блок страстно хотел увидеть, осознать , что же идет на смену прошлому. Роль отдельной личности в истории Блок оценивал не очень высоко. Проблема личности решалась им не столько в плане соотношения человека и того или иного государственного устройства, сколько в плане более ш и роком - соотношения личности и социальной среды, лич ности и общества, личности и исторического процесса. Исторический процесс сам в себе таит семена в озрожде ния, поскольку главной действующей силой тут оказы вается народ - «бессознательный носитель духа музыки», хран итель «культуры», Эти категории - «дух музыки», «культура» — имели в глаз ах Блока самодовлеющее зна чение. То, что они обозначают, не поддается логическому определени ю, но для Блока как раз эта их черта и была реша ющей. Ему важно как можно шире охватить исто р ию человечества, увидеть в ней единый процесс миро вых видоизменений и перевоплощений. Как справедливо указывает в одной из своих работ 3. Г. Минц, понятие «народ» было для Блока не столько социальным, сколько духовным понятием. 60 Литература 1. БАЗАНОВ В.Г. К творческ им искани ям Блока - М.. 1981. – 319 c . 2. Белинский В. Собр. соч.: В 3 т. М., 1948.- 303c . 3. БЛОК А. Собр. с оч.: В 8 т. - М.; Л., 1960— 1963. 4. БЕР БЕРОВА Н. Александр Блок и его время. - М., 1999. – 142с. 5. Бушмин А. Преемственност ь в развитии литературы. Л., 1978.- 263с. 6. Виноградов В.В.Поэтика русской литер атуры.- М.: Наука, 1976 г 7. Гинзбург Л. О лирике. Л., 1974.-351 с. 8. ГУК ОВСКИЙ ГА К вопросу о твор ческом методе Блока // Ал ександр Блок. Новые материалы и исследова ния. Кн. первая. Лит. наследство. - М„ 1980. - Т. 92. – 275с 9. Долгополов Л. А.Блок и современность.// На рубеже веков. Л., 1977. – 363с. 10. Жирмунский В. Теория литературы. Поэтика. Стилистика. Л., 1977.-234с. 11. КОЖ ИНОВ В. Россия. Век XX (1901-1939). - М., 1999. -241с. 12. ЛИХАЧЕВ Д.С. Л итература. - Ре альность. - Литература. — Л., 1981. — С. 168-172. 13. Лосев А. Проблема символа и реалистическое искусство. М., 1976.- 357с. 14. МАК СИМОВ Д. Поэзия и проза Александра Блока. - Л., 1975. – 311с. 15. Максимов Д.Е.О спиралеобразных форма х развития литературы: к вопросу об эволюции А. Блока» - В книге Культурное наследие Древней Руси; М.: Наука 1976 г 16. М а ш б и ц - В е р о в И. Русский символизм и путь Александра Блока. Куйбы шев, 1969.- 208с. 17. МИН Ц З.Г. Поэтика Александра Блока.- С Пб., 1999. - 285.с. 18. МинцЗ.Г. Блок и р усский символизм- М.: Наука 1980 – 361с 19. Орлов В.Н. Перепутья. Из ис тории русской поэзии начала XX века. М., 1976.- 398с. 20. ОРЛ ОВ В.Н. Поэма Александра Бло ка «Двенадцать». - М ., 1962. - 2 98. 21. ОРЛ ОВ В. Александр Блок: Очерк твор чества. - М., 1956. - С. 181. 22. Русс кий романтизм. Сб. статей/Под ред. К. Н. Григорьяна. Л., 1978.- 203с. 23. Стасов В. Избранные соч.: В 3 т. М., 1952.-298с. 24. ТАГ ЕР Е.Б. Мотивы «возмездия» и «страшного мира» в лир ике Блока // Ли тературное наследство. Алексан др Блок. Кн. первая. - М., 1980. - С. 94. 25. Тарасова Б. Символизм А.Блока /Литер атура в школе. — 2000. - N° 4. - С. 15-29. 26. . ТИМОФЕЕВ Л.И. Творчество Александ ра Блока. - М., 1963. - С. 81-82. 27. Творческий метод. Сб. ст атей. М., 1960.- 302с. 28. Теор ия литературных стилем! Сб. статей. М., 1982.-257с. 29. Тынянов Ю. Проблема стихо творного языка. Л., 1924; М., 1965.- 390с. 30. ТРУ БИНА Л.А. «Верю в Россию»: Символы Блока и Белого // Ли тература в шко ле. - 2001. - № 5. - С. 19 25. 31. Фохт У. Некоторые вопросы теории романтизма//Проблемы романтизма. -М., 1967.-40 2с.
1Архитектура и строительство
2Астрономия, авиация, космонавтика
 
3Безопасность жизнедеятельности
4Биология
 
5Военная кафедра, гражданская оборона
 
6География, экономическая география
7Геология и геодезия
8Государственное регулирование и налоги
 
9Естествознание
 
10Журналистика
 
11Законодательство и право
12Адвокатура
13Административное право
14Арбитражное процессуальное право
15Банковское право
16Государство и право
17Гражданское право и процесс
18Жилищное право
19Законодательство зарубежных стран
20Земельное право
21Конституционное право
22Конституционное право зарубежных стран
23Международное право
24Муниципальное право
25Налоговое право
26Римское право
27Семейное право
28Таможенное право
29Трудовое право
30Уголовное право и процесс
31Финансовое право
32Хозяйственное право
33Экологическое право
34Юриспруденция
 
35Иностранные языки
36Информатика, информационные технологии
37Базы данных
38Компьютерные сети
39Программирование
40Искусство и культура
41Краеведение
42Культурология
43Музыка
44История
45Биографии
46Историческая личность
47Литература
 
48Маркетинг и реклама
49Математика
50Медицина и здоровье
51Менеджмент
52Антикризисное управление
53Делопроизводство и документооборот
54Логистика
 
55Педагогика
56Политология
57Правоохранительные органы
58Криминалистика и криминология
59Прочее
60Психология
61Юридическая психология
 
62Радиоэлектроника
63Религия
 
64Сельское хозяйство и землепользование
65Социология
66Страхование
 
67Технологии
68Материаловедение
69Машиностроение
70Металлургия
71Транспорт
72Туризм
 
73Физика
74Физкультура и спорт
75Философия
 
76Химия
 
77Экология, охрана природы
78Экономика и финансы
79Анализ хозяйственной деятельности
80Банковское дело и кредитование
81Биржевое дело
82Бухгалтерский учет и аудит
83История экономических учений
84Международные отношения
85Предпринимательство, бизнес, микроэкономика
86Финансы
87Ценные бумаги и фондовый рынок
88Экономика предприятия
89Экономико-математическое моделирование
90Экономическая теория

 Анекдоты - это почти как рефераты, только короткие и смешные Следующий
90-е годы. Мужчина на улице останавливает симпатичную блондинку:
- Девушка, можно я вас приватизирую?
- Тогда предъявите мне свой ваучер.
- Извините, но мне хотелось бы сначала увидеть, куда я его буду вкладывать.
Anekdot.ru

Узнайте стоимость курсовой, диплома, реферата на заказ.

Обратите внимание, диплом по литературе "Россия у А.Блока и поэтическая традиция", также как и все другие рефераты, курсовые, дипломные и другие работы вы можете скачать бесплатно.

Смотрите также:


Банк рефератов - РефератБанк.ру
© РефератБанк, 2002 - 2016
Рейтинг@Mail.ru