Реферат: Новый человек Эры Водолея - текст реферата. Скачать бесплатно.
Банк рефератов, курсовых и дипломных работ. Много и бесплатно. # | Правила оформления работ | Добавить в избранное
 
 
   
Меню Меню Меню Меню Меню
   
Napishem.com Napishem.com Napishem.com

Реферат

Новый человек Эры Водолея

Банк рефератов / Социология

Рубрики  Рубрики реферат банка

закрыть
Категория: Реферат
Язык реферата: Русский
Дата добавления:   
 
Скачать
Microsoft Word, 195 kb, скачать бесплатно
Заказать
Узнать стоимость написания уникального реферата

Узнайте стоимость написания уникальной работы

Новый челове к "Эры Водолея" Олеся Николаева Проблема любви New Age предполагает создание «нового человек а», соответствующего духу времени. Можно утверждать, что такой человек у же существует. ХХ век имел два грандиозных проекта по созданию такого «общественного г омункулуса»: первый — это «сверхчеловек» германского национал-социал изма, второй — это строитель коммунизма эпохи советского интернациона лизма. «Новый человек» «Эры Водолея» — это воплощение уже третьего бого борческого замысла о человеке. «Такого низменного идеала человечество еще не выдумывало, — пишет Р. Га льцева, — даже фашистская “белокурая бестия” при всем культивировании в ней животного начала... несет на себе некий ницшеанский сверхчеловечес кий отблеск... Что же говорить о морали “строителя коммунизма”? Она не так уж расходилась с общечеловеческой моралью, взошедшей в нашей цивилизац ии на христианской закваске и отборных классических идеалах. Головной а теизм коренным образом не изменил образа человека... Если отбросить идео логический антураж, герой соцреализма по сравнению с “рассвобожденным ” персонажем 90-х годов — это все равно что Персей супротив Медузы-Горгоны ... В лице образцового “сексуального партнера” предстает беспрецедентно дегуманистический, предельно антагонистический традиционному в русск ой культуре “положительно-прекрасному” человеку отрицательно-безобра зный субъект».(1) Школьная программа «сексуального воспитания», предполагающая «отброс ить л о ж н у ю стыдливость», на самом деле имеет цель взрастить в детях, при званных стать «новыми людьми», тотальное бесстыдство; телепередачи, про поведующие порок в качестве жизненной нормы и отстаивающие права челов ека на извращения; фильмы, в которых откровенная похабщина становится уж е общим местом «будничного дневного сознания», — весь этот мутный поток , хлынувший на нас, словно из преисподней, давно уже смел все границы прили чий, разметал все самозащитные ограждения, так что человек со всеми его п равами оказался беззащитным и обнаженным перед этим повальным беспутс твом и наглым вторжением в заповедные области его жизни. Сексуальная разнузданность, ставшая вдруг нормативной, связана и с новы м отношением к смерти, которая постоянно присутствует на телеэкране. Сме рть перестает быть таинством и той кульминационной точкой жизни, котора я дает человеческому существованию новое истолкование. Смерть станови тся самой пикантной частью «интересного»: стекленеющие глаза, последни е судороги, предсмертные агонии, развороченные черепа и оторванные руки , показанные крупным планом, задевают в зрителе какой-то пласт сладостра стия, трогают какой-то нерв — очевидно, эти сильные впечатления при обще й эмоциональной выхолощенности и анемии подлинных глубоких чувств при званы свидетельствовать человеку о том, что он сам еще жив. Но и они станов ятся обыденностью и входят в привычку. Даже маньяки, даже людоеды, откусы вающие крупным планом своим жертвам носы, уже не поражают сознание «ново го человека». Смерть становится для него будничным эпизодом, а почти ана томическое знакомство с ее механизмом, убивающим всякий намек на сущест вование души, превращает ее в заурядное зрелище, в необходимое явление, к ое-как продвигающее дальнейший сюжет. В связи с этим можно говорить о чувственной бесчувственности «нового че ловека», о его сердечном омертвении, которое всегда происходит на фоне р азгула его страстей. «Новый человек» не любит — он «занимается любовью» . Он не творит — он «самовыражается». Он не смиряется — он пытается присп особиться. Он не блаженствует — он получает наслаждение. Он не раскрыва ет в себе образ Божий — он делает себе имидж. Он даже не играет — он «веде т игру». Проблема свободы Это не означает, что он лишен каких бы то ни было мистических интересов. Однако на месте веры в Живого Бога у него воз никают языческие предрассудки и суеверия. Он верит в самую примитивную а стрологию, в «свою звезду», в черных кошек, в экстрасенсов, в переселение д уш, в спиритизм, в парапсихологию, в прогресс, во фрейдизм, в уринотерапию, в мумие, в «приворот», в обереги, в «тарелки», в мечту, в общественное мнени е, в права потребителя, в силу денег, в демократию, в человека,— наконец, в с ебя самого. «Новый человек» испытывает интерес и доверие к любому симпат ичному «насельнику», пожелавшему обосноваться в его доме или даже душе, — к домовым, к чебурашкам, к шишк!ам, к «жукам», к внутренним голосам, к иноп ланетянам, вполне в духе мифа двойничества, что свидетельствует о каком- то его лютом одиночестве и неполноценности. Такой букет верований и есть залог наступления Новой Эры, которая лукаво увязывает между собой всю э ту мешанину под единым лозунгом плюрализма. Его ключевым понятием является свобода, понятая им как вседозволенност ь в осуществлении человеческих стремлений и пристрастий, полный произв ол в их осуществлении. Творчество становится формой самовыражения личн ости, причем личности, взятой в ее случайности, в ее эмпирической, физиоло гической и психической неустроенности. Режиссер Милош Форман сделал весьма типичное для нашего времени призна ние: «Мне интересен человек, ищущий истину, а не тот, кто ее нашел». Таким об разом, тот, кто, обретя Истину, может свидетельствовать о Ней, заведомо изг оняется из сферы интересов режиссера, и само свидетельство оказывается для Формана излишним и тщетным. Истины как таковой, как онтологической данности, по Форману, не существу ет — есть лишь потенциально угадываемая модель мира, формулирование и в ыстраивание которой призвано обеспечить психологический комфорт «иск ателя». Именно поэтому создание такого комфорта, будучи уделом обывател ей, и представляется режиссеру неинтересным. Так ложная установка порож дает и ложные выводы. Герой Формана разрывает узы скучного филистерского существования и от правляется «на поиски истины», смутные представления о которой роятся в его хаотическом сознании. Это сознание и призвано стать экспертом, фильт рующим истинное от неистинного, отшвыривающим то, что ему не подходит, и п ринимающим на веру то, что ему годится. Истина при таком потребительском понимании сама оказывается лишь объективированной частью сознания, в к оторой сосредоточены все явные и тайные его вожделения. Такая «истина», вылепленная по образу собственной прихоти,— и есть тот неизвестный Годо из пьесы Беккета «В ожидании Годо», которого с нетерпен ием ожидают герои, находящиеся как бы в эпицентре мирового хаоса, когда р ушатся жизни, гибнут души и водворяется абсурд. Годо должен появиться и в ернуть происходящему смысл. Но не всякого Годо готовы принять герои, но л ишь такого, который им подходит, который им сообразен. Логически из этой схемы сама собой вытекает и аксиома плюрализма: скольк о людей, столько и истин. Ибо сколько людей — столько и прихотей. И действ ительно, многие герои М. Формана становятся на путь утоления своей прихо ти. Людей недавнего советского прошлого буквально потряс его фильм «Проле тая над гнездом кукушки», снятый в 1975 году. Действие происходит в сумасшед шем доме, что, с легкой руки А. Чехова («Палата № 6»), само по себе подталкивае т к ассоциации с российской жизнью, тем паче с ее советским вариантом. Сум асшедшие страстно «хотят перемен», что однозначно аукается с «жаждой ре форм» советского (российского) интеллигента. В конце концов во имя свободы они поднимают в сумасшедшем доме бунт, кото рый выражается в ночной пьяной оргии «с девочками». Больной заика впадае т с одной из них в грех, чем излечивается от заикания. Но с наступлением ут ра приходит расплата: появляются санитары и медсестра, наделенная явным и тоталитаристскими замашками, и исцеленный заика, испугавшись того, что она обо всем «расскажет маме», начинает вновь заикаться. Однако он уже, чт о называется, хлебнул свободы, и возвращение в прежний «тоталитаризм» дл я него невозможно, поэтому он перерезает себе вены стаканом. Главный свободолюбивый герой Макмерфи, попавший сюда за изнасилование малолетки, как зачинщик бунта подвергается операции, которая делает из н его идиота, за что — исключительно из милосердия — его удавливает поду шкой сумасшедший индеец. В раже свободы он громит стены и окна психушки и убегает в никуда. То, с какой безоговорочной легкостью этот фильм был воспринят в качестве гимна свободе и назван «Библией второй половины ХХ века», выдает сущест венные черты и установки либерализма. Первое: свобода есть абсолютная це нность сама по себе. Являясь целью, она бесцельна. Она — путь в никуда, по к оторому убежал сумасшедший индеец. Второе: человек, ограниченный в своих свободных проявлениях, а также ока завшийся перед лицом личной ответственности и возмездия, как юноша-заик а, имеет право реализовать последний дар свободы — самоубийство. Третье: человек, лишенный внутренней возможности осуществлять свободу, как Макмерфи после операции, заслуживает смерти. Однако фильм М. Формана не столь однозначен: свободы жаждут действительн о сумасшедшие. Их свобода — это воистину свобода умопомешательства, все дозволенность безумия. Плоды ее — насилие, убийство, суицид, пьянка, блуд , разгром. И для таких («почто стадам дары свободы, — их резать надобно да с тричь!») единственно возможной формой жизни оказывается пребывание в до ме для умалишенных, в противном случае они представляют опасность и друг для друга, и для всего общества. Другой фильм М. Формана, также ставший кате хизисом «нового человека»,— «Народ против Ларри Флинта» продолжает те му либеральной свободы. Ларри Флинт — производитель порнопродукции — выигрывает все тяжбы с обществом, оскорбленным его активной деятельнос тью и предъявившим ему судебный иск. Однако Ларри Флинт отстаивает в суд е свое право на свободу слова и самовыражения, и посрамленное общество в ынуждено спасовать перед «священным» правом этого проходимца. Ларри Фл инт сделался синонимом эпохи, отстаивающей свои «свободы», среди которы х наипервейшее место занимает неограниченная свобода слова. В плюралистическом либеральном сознании свобода слова объявляется самоценностью. Именно она призвана обеспечи ть свободное самовыражение личности, которое понимается как творчеств о. Любой жест, любой волапюк (как это имеет место с инсталляцией) может быт ь объявлен авторским, снабжен соответствующим ярлыком и манифестирова н в качестве художественного произведения: художник это так видит, музык ант так чувствует, писатель так себе это представляет. И если материализ ованное своеобычное видение или представление художника оскорбляет ре лигиозные, этические или эстетические чувства его зрителей, вездесущий и клонированный обществом Ларри Флинт всегда сможет отстоять его право на самовыражение. Именно так это и происходит. 2 ма рта 1998 года в Италии VII цензурная комиссия Департамента зрелищных меропри ятий вынесла решение о запрещении нового фильма сицилийских режиссеро в Даниэле Чипри и Франко Мареско «Тото, который жил дважды». В «НГ» об этом написано: «Сегодня имена всех семерых членов злополучной комиссии в Ита лии знает, наверное, каждый... В состав этого министерского органа входили судья, психолог, педагог, юрист, режиссер, журналист и представитель кино индустрии... Конечно, открыто атаковать принцип свободы самовыражения ху дожника в либеральном обществе довольно рискованно. И здесь соображени я общественной нравственности, “добрых нравов”, как о них говорит италья нская Конституция, отходят на второй план... Скандал вокруг “Тото...” посте пенно переходит в политическую сферу. Левые вполне единодушно защищают опальных режиссеров и уже вынесли на рассмотрение парламента предложе ния о сокращении полномочий цензурных комиссий и изменении правил их фо рмирования». Какие же основания были у комиссии, вызвавшей такой гнев либерального об щественного мнения? И что дало повод главному редактору католической га зеты «Аввенире» епископу Клаудио Сорджи заявить, что этот фильм «достиг невиданного доселе уровня шизофрении и сумасшествия», оскорбляя чувст ва верующих? Начинается кинокартина с того, как униженный и осмеянный слабоумный ист оргает свою неутоленную похоть на статую Мадонны. Главный герой фильма — «постаревший мессия» по прозвищу Тото — воскрешает «Лазаря», которы м в кинокартине является босс мафии, растворенный врагами в серной кисло те. Горбун Иуда выдает «мессию», и его растворяют в той же ванне с кислотой . А его место на кресте занимает идиот, появившийся в начале фильма. Это вс е называется «авторской версией Евангелия».(2) Другой скандал разгорелся на Бродвее вокруг новой пьесы Терренса Макне лли «Corpus Christi», главный герой которой, Джошуа, явно олицетворяющий собой Иису са Христа, представлен как гей. Несмотря на горячие протесты Католической Церкви, либеральные деятели дружно вылезли в прессе со своей глумливой поддержкой, пафос которой сво дился к тому, что «люди искусства имеют право произносить святотатствен ные вещи».(3) Это же право отстаивают авторы и редколлегия журнала «Иностранная лите ратура»(4), посвятившего целый номер публикациям, претендующим на интерп ретацию евангельских сюжетов и представленным тремя зарубежными роман ами, стихами, а также статьями преимущественно отечественных критиков, п ризванными художественно оправдать эту затею и даже придать самовыраж ению художника статус «святыни» (Я. Кротов). Опуская неисчислимые богохульства, которыми постмодернистское сознан ие принялось воинственно отстаивать свою свободу творчества, отметим, о днако, некоторые черты, характерные для новой эпохи. Положительными героями нового сознания оказываются дьявол (роман Ж. Сар амаго), Иуда (романы Ж. Сарамаго, С. Эрдега, Н. Мейлера) и первосвященник Анна ( у С. Эрдега). Стремление к авторской оригинальности оборачивается под постмодернис тским пером единообразным и навязчивым приемом толкования евангельски х текстов исключительно в обратном смысле: белое под постмодернистским пером темнеет, а черное делается белесым. Однако эти «развенчанные» еван гельские свидетельства и разломанные церковные каноны неизбежно начин ают порождать свои собственные плоские и пошлые трафареты. Ставший уже шаблонным постмодернистский Иуда выступает как мудрец и сп аситель мира, святая равноапостольная Мария Магдалина под пером «свобо дных художников» так и остается непокаявшейся блудницей, Голгофская же ртва представляется недоразумением, а Спаситель не воскресает. Таким образом, вера христиан оказывается тщетной (а если Христос не воск рес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша (1 Кор. 15, 14), упование их — н апрасным, жизнь — бессмысленной. Что же предлагает нам взамен Евангелия постмодернистская интерпретаци я, обессмысливающая двухтысячелетнее упование христиан? Тотальную сом нительность мира, в котором нет и не может быть ни подлинной Красоты, ни До бра, ни Любви, ни Истины. Единственной реальностью становится здесь самостийное авторское «я», считающее себя вправе распоряжаться, по сути, чужим достоянием. Мейлер п ризнается, что, прочитав Евангелие, нашел, что кое-где «проза выглядит пре сной, а само повествование безнадежно противоречивым. Поэтому я решил, ч то этот удивительный сюжет необходимо изложить заново, причем как следу ет».(5) Так о чем же это новое благовестие? Смеем сказать — ни о чем: очередной по стмодернистский симулякр, где тот, кого по непонятным причинам именуют з десь Иисусом Христом, — кто угодно, каждый, никто... Постмодернизм идет дальше Ницше — он не просто «убивает Бога», он превр ащает его в кич, в бибабо, в картонную маску, которую вольно примерить на с ебя любому энтузиасту, дерзнувшему писать собственное «евангелие». Ест ь, впрочем, и весьма веская прагматическая и даже утилитарная причина, по которой современные литераторы обращаются к Священным текстам: это обе спечивает им уже готовый сюжетный каркас, задает масштаб и сулит своим з аведомым драматизмом придать значительность самым плоским и заурядным авторским мыслям. Своеобразие нашего времени состоит в том, что сочинен ие такого рода можно выдавать потом за «новые прочтение», «своеобразное писательское видение», «авторскую интерпретацию», «самовыражение» и « смелое художественное решение». Вопрос, однако, вовсе не в том, позволительно ли художнику или простому см ертному, апеллируя к евангельскому свидетельству, примерять его к собст венной судьбе: в конце концов, в толпе, теснившей Иисуса Христа, для каждог о отыщется свое место. И не в том, возможно ли вновь и вновь, вдохновляясь е вангельскими текстами, делать их достоянием искусства: вся великая хрис тианская культура выстраивается вокруг Бога Слова, вочеловечившегося по Своей великой любви к человеку, искупившего его ценой Голгофской жерт вы, умершего за него на кресте и воскресшего. Глубинный смысл Священного Писания неисчерпаем, художественный язык неподражаем, а поэтическая уб едительность превышает эмпирическое понимание плотского человека, кот орый и должен для этого родиться свыше и духовно прозреть (ср.: Ин. 3, 3). Толкование Евангелия может осуществляться лишь при условии веры в непр еложность его свидетельства как свидетельства Святаго Духа, как в оконч ательную и высшую реальность человеческого бытия, к которой нельзя прик асаться глумливыми устами. Это обязывает к бережному соблюдению целост ности и полноты Евангелия со всеми его непреодолимыми для плотского чел овека антиномиями. Истинно говорю вам: небо и земля прейдут, но слова Мои н е прейдут (ср.: Мф. 24, 34, 35). Всякие попытки выдернуть из Священного текста какой-либо фрагмент и, пом естив его в иной контекст, использовать в своекорыстных целях, купируя и приспосабливая его к себе, всегда будут оборачиваться клеветой, хулой на Святаго Духа, которая, как известно, не простится человекам ни в сем веке, ни в будущем (Мф. 12, 31, 32). Такой клеветой и пронизаны страницы пятого номера «ИЛ»: Иисус Христос не есть Сын Божий — вот главное утверждение всех романистов. Миром правит «злой Бог» и «добрый диавол». В сущности, это и есть диавольская затея. Именно в этом пытается вот уже дв е тысячи лет убедить мир тот, кого христиане называют врагом рода челове ческого, и кто избирает для этого разные способы и средства — от кровавы х гонений до агрессивных плюралистических демаршей, прикрывающихся ра ссуждениями о безграничности культуры и свободе творчества. Мы становимся печальными свидетелями того, как на наших глазах меняется языковой код цивилизации, пытающейся сбросить «с корабля современност и» все святыни христианского мира, все ценности христианской культуры, р астворив их в житейской банальности среднего человека, обывателя и потр ебителя. Задача постмодернистской цивилизации в том, чтобы создать вокр уг этого среднего человека такой мир, в котором он мог бы чувствовать себ я самоуверенно и самодовольно. И потому все духовные вершины должны быть понижены, все пропасти выровнены, все сакральное — профанировано, все ч удесное — банализировано, все существенное — спародировано. В любой св ятыне, в любом образе святости среднему человеку мерещатся репрессивны е черты, и потому всякий идеал должен быть скомпрометирован, усреднен и п одогнан по его стандартам. И напротив, более нет такой человеческой низости, которая не могла бы най ти себе оправдания в новом сознании, и нет такого злодейства, которое не о тыскало бы себе адвоката: все «подпольное» и темное должно быть реабилит ировано, дабы средний человек мог навсегда избавиться от мук совести и т омления духа. Положительными героями новой цивилизации становятся Иуд а и Сальери, Мазепа и Лжедмитрий. И даже сам сатана. У человека больше нет н икаких табу, ибо все позволено. Таким образом, публикации, вошедшие в номе р «ИЛ», поднимают ряд существенных вопросов, касающихся если не Священны х текстов, которые остаются незыблемыми, то самой постмодернистской цив илизации. Должен ли быть какой-либо — эстетический или этический — предел пресловутому праву художника? И если художник «п раво имеет», то не имеет ли подобное же право и «тварь дрожащая», которая т оже «самовыражается» тем, что оскверняет кладбища, поджигает храмы и глу мится над святынями? И не в равной ли мере кощунствуют большевик, гадящий в алтаре, и художник-постмодернист, разрисовывающий иконы непристойным и сценами? Отстаивание же права подобного рода «художников» в либеральном обществе становится делом общественн о-политическим. В сфере культуры уже назначены премии «за смелость в сам овыражении». Ларри Флинт Формана вот-вот окончательно победит. Об этом свидетельствует присуждение Жозе Сарамаго Нобелевской премии по литературе. Тот факт, что ее удостоился в этом году завзятый коммунист и автор богохульного романа, делает Ж. Сарамаго определенной знаковой фи гурой нашего времени. А если учесть, что одним из кандидатов на Нобелевск ую премию этого года был также «португалоязычный» Жоржи Амаду, художник во всех отношениях куда более значительный (если уж так неотвратимо подо шла пора отметить писателя именно из этого культурного ареала), то идеол огическая конъюнктура, подарившая миру нового лауреата, становится оче видной. При этом сам Жозе Сарамаго заявил, что если бы его заставили выбирать меж ду Нобелевской премией и коммунистическими идеями, он выбрал бы второе. Парадокс, однако, состоит в том, что, оказывается, на нынешнем культурном р ынке не только нет необходимости отказываться от своего «коммунизма», н о, напротив, как раз именно он, сдобренный псевдоевангельскими картинами и щедро приправленный фрейдистскими мотивами, теперь сам удовлетворяе т спрос на постмодернистскую «гремучую смесь», более чем сомнительную в художественном отношении. Присуждение премии Жозе Сарамаго вызвало жесткую негативную реакцию В атикана, с полным основанием увидевшего в этом исключительно идеологич ескую акцию. И сколько бы апологеты нового лауреата ни пытались внушить, что коммунизм Сарамаго вовсе не того свойства и смысла, какой имеет комм унизм Лубянки и ГУЛАГа, Зюганова и Анпилова, а какой-то иной, «хороший» ком мунизм, становится все отчетливей его прежняя богоборческая гримаса, пр оступающая из-под импортного постмодернистского грима. Проблема этики И все же либеральное мышление непоколеби мо уверено, что и у него есть своя этика. В ответ на письмо кардинала Карло Мария Мартини «Во что верит тот, кто не верит?» Умберто Эко, один из лидеро в левой интеллигенции Италии, знаменитый писатель, семиолог и историк ку льтуры, пишет в эссе «Когда на сцену приходит другой»: «Я постарался обос новать принципы внерелигиозной этики на чисто природном явлении... каков а наша телесность, и на убеждении, что инстинктивно всякий полагает, что е го душа (или нечто, выполняющее ее функцию) проявляется только благодаря соседству с окружающими. Из этого вытекает, что то, что я определил как «вн ерелигиозная этика», по сути — этичность природы... Природный инстинкт, д озревший до степени самосознания,— разве это не опора, не удовлетворите льная гарантия?».(6) И хотя Эко, явно благодушествуя, пытается уверить кардинала в том, что «ос новные принципы природной этики... совпадают с принципами этики, основан ной на вере в трансцендентное», и что «невозможно не признать, что природ ные этические принципы запечатлелись в нашем сердце на основании прогр аммы спасения»(7), он руководствуется явно языческими принципами. По сути, вся его этика сводится к максиме: «Ты меня не тронь, и я тебя не трон у — так и будем соблюдать права друг друга», а его упование зиждется на ве ре в некий премудрый природный инстинкт, который сам по себе этичен. В так ом случае, этика волка состоит в том, чтобы съесть овцу, а этика овцы в том, ч тобы быть съеденной. По крайней мере, именно эта метафора реализуется в с толкновении либерального сознания и Церкви — будь то Церковь Правосла вная или Католическая. Последняя, впрочем, в наши дни особенно страдает о т того, что этические либеральные волки пожирают стадами ее овец. Итак, этика «нового сознания» сводится к высвобождению природных инсти нктов. Два тысячелетия христианства, казалось, опровергшие эти утвержде ния в качестве этических, до сих пор кое-как сдерживают общество, в «колле ктивном сознании» которого действительно не могли не запечатлеться ка кие-то принципы «программы спасения», от того, чтобы безоговорочно сдать ся власти природных инстинктов. Однако эта этика сможет одолеть общество в том случае, если сами функции природных инстинктов будут мифологизированы в качестве человеческой и общественной нормы. А поскольку «мы приходим к нашим представлениям о н ормальности через одобрение определенных стандартов поведения и чувст в внутри определенных групп, которые полагают эти стандарты на своих чле нов»(8), то становится вполне понятной публичная акция легализации сексу альных меньшинств, манифестация их в качестве нормы человеческого пове дения и борьба за их сугубые права. Делается ясной преднамеренность секс уального воспитания детей и той бесконечно транслируемой по ТВ поточно й эротики, претендующей на то, чтобы сделаться невозбранной и незазорной атмосферой жизни. Наконец свидетельствует сам за себя тот хищный инстин кт собственности, который так активно поощряется теми же СМИ. Этот своеобразный руссоизм современной цивилизации есть залог ее утоп ичности. Именно Руссо спровоцировал своим учением о добродетельном при родном человеке все прогрессистские течения социальных реформ (в том чи сле и марксизм), которые должны были гарантировать построение рая на зем ле: естественный человек хорош сам по себе, надо только реформировать об щество, и тогда водворится Добро. Реформы общества тем не менее, как оказа лось, требуют человеческих жертв — «эксплуататоров», «угнетателей», «в рагов народа». Однако идеи Руссо имеют и другую транскрипцию: природный человек темен, стихиен и иррационален, как сама падшая природа. Как точно заметила амер иканская исследовательница Камилла Палья, «все дороги от Руссо ведут к д е Саду... Для де Сада возвращение к природе... означает воцарение похоти и на силия».(9) Это, однако, не является личной перверсией де Сада, но логическим следствием руссоизма. Сам Руссо пишет в своей «Исповеди»: «Я обладаю жгучими страстями и под вл иянием их забываю о всех отношениях, даже о любви... Будучи рабом своих чув ств, я никогда не мог противостоять им, самое ничтожное удовольствие в на стоящем больше соблазняет меня, чем все утехи рая...»(10) Ч. Ломброзо пишет, что у Руссо была самая настоящая мания преследования: е му казалось, что «Пруссия, Англия, Франция, короли, женщины, духовенство, в ообще весь род людской, восстали против него... Самое большое проявление з лобы этих коварных мучителей Руссо видит в том, что они осыпают его похва лами и благодеяниями».(11) Вольтер свидетельствует, что Руссо «был сумасше дшим и сам всегда сознавался в этом».(12) Де Сад фактически выполняет завет Руссо следовать природе, манифестиру я при этом, что природа — это слепое и вязкое человеческое «подполье» и ч то наслаждения, которые могут быть извлечены из нее, неотличимы от страд ания. Соответственно и страдание, причиненное и испытанное, может быть н аслаждением. Новая «нерепрессивная культура» предоставляет человеку полную свобод у пола. Поскольку любая иерархия в ее понимании есть репрессивный порядо к, она продуцирует идею равенства полов — феминизм. Феминизм, однако, тол ько провоцирует соперничество. Секс — и мы это особенно отчетливо видим в современной кинопродукции — становится символическим выражением в ласти, формой агрессии и господства: насилие — у мужчин, захватничество — у женщин. Таким образом, низвергнутая религиозная и культурная иерарх ия подменяется иерархией силы. Проблема страха На путях преодоления христианской этики и усвоения новых стандартов поведения в качестве нормальных современн ый человек делается невротиком. Не веря в Бога как в своего Творца, Спасит еля и Заступника, он чувствует непреодолимые страхи и тревоги, от которы х не может избавиться в одиночку. В качестве самозащиты он прибегает к ра зного рода ухищрениям, которые лишь запутывают его следы в мире, и сами, в свою очередь, порождают новые страхи и тревоги. Прежде всего он пытается укрыться от своих страхов в любви — в дружбе, в п ривязанности к другим людям, в браке, в любовных связях. Но пребывая во вла сти непобежденных и непреображенных природных инстинктов, а также разл итого в обществе духа соперничества, общей раздражительности и враждеб ности, имея целью жизни получение удовольствия и будучи неспособным к пр инесению каких-либо жертв, он разочаровывается в браке, в дружбе и в любви как таковой: можно сказать, что современный человек не умеет любить. Разо чарование еще более увеличивает его тревоги. Однако, по свидетельству психоаналитиков, «вследствие неосознаваемого влияния тревожности», происходит «возрастание сексуальных потребност ей».(13) Не имея никакой этической преграды, а напротив, будучи поощряемым к ведению неразборчивой интимной жизни, современный человек погружается в пучину блуда, даже не подозревая, что он использует свою сексуальность как средство ослабления тревоги. Однако совершенный грех лишь растравл яет ее. Не понимая истинных причин, он винит в этом своего партнера и надее тся найти лучшего, запутываясь еще больше. В конце концов ему начинает ка заться, что сексуальные отношения — это единственный путь установить ч еловеческий контакт. Стремление к обладанию вообще является о дной из фундаментальных форм защиты от тревоги. Поэтому современный чел овек, разочарованный в своих неудачах, связанных с установлением челове ческих связей и привязанностей, начинает «испытывать навязчивую потре бность в вещах, еде, покупках... в получении чего-то».(14) Не имея в озможности из-за отсутствия денег реализовать свою страсть к обладанию, он начинает ненасытно поглощать информацию, без разбора смотреть телев изор, слушать радио и т. д. Такой человек становится жадным, даже есл и эта жадность распространяется на нематериальные ценности. Он словно п ытается компенсировать отсутствие близких его сердцу людей изобилием вещей и впечатлений. Это порождает в нем сребролюбие как средство достиж ения «безопасности», стяжательность, страсть к вещам, наконец, чревоугод ие: есть множество медицинских свидетельств о том, как человек, переживш ий душевную травму, связанную с потерей (не обязательно смертью) близког о человека, начинает жадно и много есть. Если все эти грехи свести к жадн ости, то можно утверждать, что это есть проявление метафизического аутиз ма: полного одиночества безбожного человека в мире. Такой человек не вер ит в свою способность к творчеству и поэтому вынужден целиком полагатьс я на внешний мир для осуществления своих душевных и духовных потребност ей. Это чревато тем, что плагиат, порой бессознательный, становится для не го единственным способом существования, формой поведения, самовыражен ия и даже самосознания. Действительно, если вещи, которыми мы обладаем, есть подтверждение и осу ществление нашего «я», как нас пытается в этом уверить современная культ ура, и в частности реклама, то приобретение и накопление их замещает функ цию любви и функцию творчества. Но чувства человека, лишенного любви и тв орчества, становятся унылыми и умышленными, он теряет непосредственнос ть и изобретательность. Свобода, ради которой он сказал Богу свое «нет», д елается вымороченной и призрачной: человек попадает в рабство страстей, вещей и новых страхов. Как бы ни стремился человек к престижу и обладанию, возомнив, что они могу т защитить его от беспомощности, униженности и чувства собственной незн ачительности, он в любом случае обречен остаться при своих фобиях: жалок, и нищ, и слеп, и наг (Откр. 3, 17). Никакой психоанализ, как бы он ни приблизился в своих диагнозах к нравственному богословию, не в силах избавить человек а от его грехов и страхов. По сути, постмодернизм и есть реализация этой жажды обладания: то, что был о произведено в культуре другими поэтами, прозаиками, драматургами, худо жниками и музыкантами, раздирается на цитаты и присваивается всеядными «текстами». Творчество подменяется конструированием. Еще одна попытка самозащиты современного неверующего человека состоит в его стремлении к власти, на какую ничтожно малую сферу она бы ни распрос транялась. За этим стоит тайное настойчивое требование гордыни человек а, чтобы мир приспосабливался к нему и подклонялся под его волю. Иллюзия в ласти над людьми и контроля за обстоятельствами — кореллят все той же ж ажды обладания и престижа — тем не менее порождает новую волну страхов: соперничества, борьбы, зависти. Так образуется все тот же «порочный круг»: самолюбие (гордыня) — отчужде ние и враждебность (нелюбовь к Богу и ближнему) — подозрительность, трев ога и страх (неупование на волю Божию) — жажда власти (властолюбие) — еще большее отчуждение, тревога и страх. В качестве средства самозащиты как уклонения от каких-либо конфликтных ситуаций, вызывающих отчуждение и враждебность, может быть избрана и так тика огульного подчинения. Однако подчинение такого рода, состоящее в не способности человека сказать «нет», даже когда того требуют соображени я этики или эстетики, вовсе не есть христианская добродетель послушания и смирения: христианин избирает своим служением волю Божию, осуществляе мую через хранение заповедей и возвещаемую через людей и обстоятельств а жизни, но отнюдь не рабское повиновение чужим прихотям и соблазнам, дви жущей силой которого может стать грех человекоугодия. Такой «подчиненн ый» человек, соглашающийся на все условия падшего мира в надежде избежат ь с ним столкновений и конфликтов, в результате рискует лишиться собстве нной личности, превращаясь в игралище чужих, порой разнонаправленных во леизъявлений. Потеря личности, связанная с желанием избавиться от своего страдающего и боящегося «я», становится вожделенной и для человека, избирающего в ка честве средства самозащиты полное отстранение от мира, вплоть до физиче ского ухода из него, следствием чего могут быть алкоголизм, наркомания, с амоубийство. «Это желание может проявиться в виде воображаемого человеком ухода из с обственного дома... в отождествлении себя с литературным героем... эта тенд енция представлена в желаниях быть загипнотизированным (зомбированным . — О.Н.), в склонности к мистицизму, в чувстве нереальности, в чрезмерной по требности во сне, в соблазне заболеть, сойти с ума, умереть».(15) Разрыв с реальностью осуществляется, как мы видели, в радикально игровой психической и поведенческой установке современной культуры, в виртуал ьном (телевизионном, компьютерном, психоделическом и экстрасенсорном) « переселении» и бегстве от себя самого. Этот уход от действительности существенным образом отличается от мона шеского отречения от мира, в основе которого лежит сугубая любовь к Богу, невозможная без любви к ближнему, и которое обязывает к чрезвычайному по двигу трезвения в отношении реальности. Кроме того, монашеский подвиг от сечения своеволия есть акт свободной воли, в отличие от невротического б езволия. Психозы современного человека вызваны его ложной жизненной ориентацие й. Известный психоаналитик Эрих Фромм определяет ее как непродуктивную, различая в ней разные модусы. В качестве таковых он рассматривает эксплу ататорскую, накопительскую, рыночную и рецептивную ориентации(16). В основ е их кроется убеждение современного человека, что он не может прожить, ис пользуя свои возможности, что все, в чем он нуждается, должно быть предост авлено ему кем-то со стороны, что вся ответственность за его жизнь лежит н а других. Такая психология потребителя приводит человека к неадекватны м реакциям и рождает деструктивное отношение к миру; деструктивность же есть извращенная форма отношения к жизни. Э. Фромм определяет деструктивность как энергию «непрожитой жизни», тра нсформировавшуюся в энергию разрушения действительности.(17) Меж тем чел овеческая продуктивность, то есть способность к творчеству, характериз ует л ю б о г о человека, если у него нет эмоциональных или психических отк лонений. Но в том-то и дело, что крупнейшие психоаналитики ХХ века констатировали тревожные шизоидные и паранойяльные синдромы современной цивилизации , отягченные ярко выраженными некрофильскими тенденциями. Проблема смерти Под некрофилией здесь понимается не толь ко буквальное (демонстрируемые в СМИ трупы и «расчлененки»), но и символи чески выраженное стремление человека к мертвому или искусственному ми ру с его мертвыми объектами — артефактами, симулякрами, механикой, техн икой. Такого «некрофила» влечет к себе все, что не рождается, не растет, не развивается, не цветет, не плодоносит. В нем ищет выхода дух разрушения, не приемлющий ничего сотворенного Богом, жизнеспособного, спонтанного, ме няющегося, чреватого новым рождением. Он уязвлен желанием превратить в в ещи, в неживые объекты все жизненные процессы, непосредственные чувства , порывы, побуждения, то есть все живое, «неуправляемое», не стандартное, н е поддающееся рациональному постижению, не имеющее механического устр ойства, устремленное к преображению. «Некрофил — запоздалое дитя рассудочной эпохи. Отпрыск абстрактной ло гики, отвергающий полнокровие жизни. Чадо мертвящих цивилизационных ст руктур. Плод технического сумасшествия... Следствие длительных культурн ых мутаций, явивших раковую опухоль, омертвение жизненных тканей. Он — н еожиданный итог незавершенности, открытости человека, одна из альтерна тив человеческой эволюции».(18) Страсть к распаду, разрыву, гибели, смерти, небытию здесь дополняется суг убым интересом ко всякого рода искусственным моделям, конструкциям, при способлениям, техническим усовершенствованиям. Отсутствие любви к Бог у и ближнему компенсируется пристрастием к вещам, машинам, электронике, компьютерам, на которые человек переносит свою заботу и даже нечто, напо минающее нежность... Особым знаком новой городской культуры сделались искусственные цветы, выставляемые буквально повсюду — в дорогих магазинах, шикарных гостин ых, офисах, ресторанах. Еще совсем недавно — десять лет назад — бумажные и пластмассовые цветы были олицетворением безвкусицы, мещанства, прови нциализма. Теперь же в мире «некрофилии» они приобрели иные социальные к ачества — престижа, процветания и «западничества». Этот «пересотворенный» искусственный мир, глобальный римейк, который ч еловек водворил на месте мира Божиего, создает ему лишь иллюзию комфорта , господства и контроля над собой, в то время как он сам начинает управлять человеком, диктовать ему свои законы, внушать свои стереотипы и, в конечн ом счете, обезличивать, деперсонифицировать и умертвлять свою жертву. В этом случае осознание своего «я», как и собственного призвания, подмен яется фиктивной самоидентификацией, а все уникальное, подлинное, индиви дуальное в человеке — стереотипным и обезличенным. Человек превращает ся в набор навязанных ему извне социокультурных и эмоциональных трафар етов. Таким образом, «новый человек» представляет собой разные типы невротич еских личностей, объединенных едиными доминантными свойствами, попрос ту — смертными грехами. Однако двухтысячелетняя история христианства, знающая Единого Безгрешного, свидетельствует, что человек всегда остав ался и осознавал себя грешником. Мало того, чем выше он поднимался по духо вной лестнице, чем более он приближался к святости, тем более он сокрушал ся о своих грехах. Но наша эпоха утрудила себя задачей внуши ть человеку и обществу мысль о том, что грех, и в том числе грех смертный, яв ляется нормой человеческого поведения, «нормальным» проявлением приро дных инстинктов. Она называла это «свободой совести», как будто совесть может зависеть от человеческого волеизъявления и человек может манипу лировать ею, как пожелает: захочет — и она начнет его «угрызать», не захоч ет — и она начнет повторять ему благоже, благоже. Этот узаконенный разрыв с Богом, обставле нный как манифестация человеческих прав и свобод, дает человеку иллюзию собственной безответственности, «права на бесчестье» — и в этом сущест венное отличие человека нашего времени. Нравственное богословие свиде тельствует, что грех никогда не водворяется в человеке без его соизволен ия. Он никогда не действует в одиночку — один грех тянет за собой и другие . Они болезненно, до неузнаваемости, искажают внутренний облик человека и лишают его возможности познания и осуществления замысла Божиего. Чело век утрачивает способность к осуществлению своего призвания, состояще го в любви, свободе и творчестве. Итак, роковой сдвиг сознания уже произошел — об этом свидетельствует и элитарная постмодернистская, и массовая культура, в которой так или инач е задействованы те же механизмы, деформирующие реальность. Наркомания, а лкоголизм, оккультизм и сектантство есть все та же борьба с ней, так или ин аче обязывающей человека нести свой крест: крест рода, крест Отечества, к рест собственной жизни, крест любви, крест богоподобия. Отвергнув дар Христовой любви и свободы, «новый человек» закабалил себя «духу времени» и продал себя в рабство произволу субъективизма и своево лия. Замкнувшись на собственном эго, он перестал ощущать онтологичность бытия, его ценностность и значимость. Он сделался плоским. Он опошлился. Ибо что такое пошлость, как не утрата сущности при сохранении ее видимос ти? Пошлость не есть нечто сотворенное и устойчивое, нечто существующее как таковое. Она возникает тогда, когда объект (вещь, явление, лицо) приобр етает знаковый характер, когда он перестает являть собой — в платоновом , в церковном смысле — откровение реальности, когда он делается лишь илл юзией, претензией, указывающей на то, что должно было бы иметь место, но че го не существует на самом деле. Ханжество, претендующее на то, чтобы казаться добродетелью, или фарисейс тво, создающее лишь видимость праведности, но таковой не являющееся,— э то пошлость. Плюрализм с его втоптанной в землю ценностной иерархией, с е го разнузданностью и развороченностью, с его идеями женской эмансипаци и и сексуальной революционности, которыми он подменяет и попирает дар бо жественной свободы человека, претендуя при этом на достоинство «истинн ого человеколюбия и свободы», — это пошлость. Имидж, создающий человеку лишь видимость некоей сущности и скрывающий его истинный образ, — это п ошлость. Виртуальная реальность, претендующая на полноту подлинной и ок ончательной реальности, — это пошлость. Антихрист, выступающий в личине благодетеля человечества, — это пошлость. Ибо пошлость и есть искажение путей Божиих в мире, провозглашенное как н орма; клевета, выдающая себя за истину. Главным пошляком мировой трагеди и оказывается сатана, посягающий на чужое место: взойду на небо, выше звез д Божиих вознесу престол мой (Ис. 14, 13). Всякое сознательное человеческое дв ижение к тому, чтобы соответствовать духу времени — в манерах, в речи, в о блике, в образе мыслей, в стиле жизни,— есть движение к опошлению. И наобо рот: возвращение к Богу сулит человеку обретение самого себя — такого, к аким его художественно и любовно сотворил и замыслил Творец. Даже и нагл отавшись свиных рожков пошлости современного мира, «новый человек» Эры Водолея еще имеет возможность вернуться в объятия своего любящего Отца. Список литературы 1. Гальцева Р. Это не заговор, но... // Новый мир , 1998. № 1. С. 128. 2. Старцев С. Растворят ли «Тото» в кислоте? // Независимая газета, 1998. 14 марта. 3. Померанцев Е. На каждую конфессию найдется свой Рушди. Новая газета. 1998. 15 – 21 июня. № 23. 4. Иностранная литература, 1998. № 5– 6. 5. Иностранная литература, 1998. № 5. 6. Эко У. Когда на сцену приходит Другой // Пять эссе на темы этики. СПб., 1998. С. 11. 7. Там же. С. 13. 8. Хорни К. Собрание сочинений. М., 1997. Т. 1. С. 280. 9. Цит. по: Парамонов Б. Конец стиля. СПб.; М., 1997. С. 239. 10. Цит. по: Ломброзо Ч. Гениальность и помешательство. М., 1995. С. 64. 11. Там же. С. 66. 12. Там же. С. 67. 13. Хорни К. Собрание сочинений. Т. 1. С. 390. 14. Там же. С. 367. 15. Там же. С. 476. 16. Фромм Э. Психоанализ и этика. М., 1993. С. 61– 65. 17. Там же. С. 95. 18. Гуревич П. Разрушительное в человеке как тайна // В кн: Фромм Э. Анатомия че ловеческой деструктивности. М., 1994. С. 12.
1Архитектура и строительство
2Астрономия, авиация, космонавтика
 
3Безопасность жизнедеятельности
4Биология
 
5Военная кафедра, гражданская оборона
 
6География, экономическая география
7Геология и геодезия
8Государственное регулирование и налоги
 
9Естествознание
 
10Журналистика
 
11Законодательство и право
12Адвокатура
13Административное право
14Арбитражное процессуальное право
15Банковское право
16Государство и право
17Гражданское право и процесс
18Жилищное право
19Законодательство зарубежных стран
20Земельное право
21Конституционное право
22Конституционное право зарубежных стран
23Международное право
24Муниципальное право
25Налоговое право
26Римское право
27Семейное право
28Таможенное право
29Трудовое право
30Уголовное право и процесс
31Финансовое право
32Хозяйственное право
33Экологическое право
34Юриспруденция
 
35Иностранные языки
36Информатика, информационные технологии
37Базы данных
38Компьютерные сети
39Программирование
40Искусство и культура
41Краеведение
42Культурология
43Музыка
44История
45Биографии
46Историческая личность
47Литература
 
48Маркетинг и реклама
49Математика
50Медицина и здоровье
51Менеджмент
52Антикризисное управление
53Делопроизводство и документооборот
54Логистика
 
55Педагогика
56Политология
57Правоохранительные органы
58Криминалистика и криминология
59Прочее
60Психология
61Юридическая психология
 
62Радиоэлектроника
63Религия
 
64Сельское хозяйство и землепользование
65Социология
66Страхование
 
67Технологии
68Материаловедение
69Машиностроение
70Металлургия
71Транспорт
72Туризм
 
73Физика
74Физкультура и спорт
75Философия
 
76Химия
 
77Экология, охрана природы
78Экономика и финансы
79Анализ хозяйственной деятельности
80Банковское дело и кредитование
81Биржевое дело
82Бухгалтерский учет и аудит
83История экономических учений
84Международные отношения
85Предпринимательство, бизнес, микроэкономика
86Финансы
87Ценные бумаги и фондовый рынок
88Экономика предприятия
89Экономико-математическое моделирование
90Экономическая теория

 Анекдоты - это почти как рефераты, только короткие и смешные Следующий
- Легко ли быть молодым?
- Смотря в каком возрасте.
Anekdot.ru

Узнайте стоимость курсовой, диплома, реферата на заказ.

Обратите внимание, реферат по социологии "Новый человек Эры Водолея", также как и все другие рефераты, курсовые, дипломные и другие работы вы можете скачать бесплатно.

Смотрите также:


Банк рефератов - РефератБанк.ру
© РефератБанк, 2002 - 2016
Рейтинг@Mail.ru