Реферат: Современное состояние советской мифологии - текст реферата. Скачать бесплатно.
Банк рефератов, курсовых и дипломных работ. Много и бесплатно. # | Правила оформления работ | Добавить в избранное
 
 
   
Меню Меню Меню Меню Меню
   
Napishem.com Napishem.com Napishem.com

Реферат

Современное состояние советской мифологии

Банк рефератов / Искусство и культура

Рубрики  Рубрики реферат банка

закрыть
Категория: Реферат
Язык реферата: Русский
Дата добавления:   
 
Скачать
Microsoft Word, 212 kb, скачать бесплатно
Заказать
Узнать стоимость написания уникального реферата

Узнайте стоимость написания уникальной работы

Современное состояни е советской мифологии А. В. Чернышов Переживаемый Советским Союзом кризис настолько очевиден, что многие на блюдатели и аналитики, поддаваясь инерции очевидности, не считают нужны м внимательно рассматривать природу этого кризиса. В выступлениях сове тского политического руководства и материалах советской прессы речь и дет по преимуществу об экономическом, идеологическом, политическом кри зисах, кризисе в сфере национальных отношений, причем создается впечатл ение, что мы имеем депо с синхронными, но достаточно изолированными проц ессами. Причины этого ясны -- признание системного характера кризисных я влений требует от правительства системного характера ответных действи й, что далеко не всегда возможно по практическим соображениям. В свою оче редь, на уровне массового сознания механизм психологической защиты пре ображает катастрофическое положение в СССР в целом в ряд проблемных сит уаций, требующих частных, конкретных решений. Западные политологи и поли тики предпочитают оценки системного типа, указывая на неэффективность модели "реального социализма", что, несомненно, близко к истине, но полного ответа на вопрос о природе современного советского кризиса также не дае т. В любом случае и на Востоке, и на Западе суждения такого рода давно стал и трюизмами и не привлекают к себе внимания. Наибольший интерес у широко й публики и специалистов, людей, имеющих деловые интересы в Советском Со юзе, вызывают прогнозы и оценки перспектив советских реформ. Я думаю, что следует нарушить традицию и остановиться именно на том месте, которое пр инято пробегать не оглядываясь, -- на вопросе о природе (не причинах!) совре менных кризисных явлений в СССР. Только ответ на этот вопрос позволит оп ределить контекст, в котором осуществляются реформы, и сформулировать п редположения относительно их результатов. Значительная часть советских интеллектуалов отождествляет переживае мый страной кризис с катастрофическим распадом коммунистического тота литаризма. Ход мысли при этом таков: тоталитарный режим был навязан стра не, Россия им переболела и теперь мучительно освобождается от последств ий тяжелого заболевания. В связи с этим Октябрь 1917 г. трактуется как волюнт аристская акция большевиков, как одна из трагических случайностей, встр ечающихся в истории, а исходное по отношению к Октябрю состояние русског о общества оценивается как удовлетворительное или даже хорошее (если пр одолжать пользоваться медицинской терминологией). Основные различия в политических устремлениях советской беспартийной интеллигенции, как и звестно, определяются тем, что одни принимают в качестве нормы дофевраль ское (1917 г.) состояние русского общества, а другие -- февральско-октябрьское, но общим для тех и других является стремление "снять" открывшийся Октябр ем отрезок исторического времени и вернуться к здоровым (или относитель но здоровым -- здесь есть оттенки) началам национальной жизни. Я думаю, что ограничение проблематики кризиса постоктябрьским периодом является г лубоко ошибочным и может привести к очень серьезным практическим после дствиям. Нежелание продумывать принципиальные дефекты русской культур ной модели и отрицание закономерности Октября могут привести к тому, что эгалитаристские перевороты типа октябрьского превратятся в перманент но воспроизводящийся элемент национальной культуры и действие ее меха низма приобретет циклический характер. Возможность подобного развития событий существует уже сейчас. Нарастающее ослабление КПСС демонстрирует мыслящей части советского о бщества, что основные проблемы группируются отнюдь не вокруг пресловут ой шестой статьи Конституции СССР (ныне, кстати, отмененной), закрепляюще й монополию КПСС в политической сфере, а вокруг таких основательно забыт ых понятий, как либерализм, имперская идеология, бюрократизм, общественн ое самоуправление, политический экстремизм (этот термин употребляется в СССР крайне неточно -- я согласен с теми политологами, которые утверждаю т, что об экстремизме можно говорить лишь применительно к обществам с ус тойчивыми демократиями) (1). Все это -- российский политический лексикон вт орой половины XIX — начала XX в. Современный советский интеллигент привычн о умиляется, обнаружив у Бердяева или Щедрина проблематику, идентичную с егодняшней, да еще изложенную "удивительно современным языком", — ведь э то подтверждает декларируемую возможность "возврата к основам"; у меня ж е такого рода совпадения порождают устойчивое и все усиливающееся чувс тво тревоги. Не означают ли они, что механизм русской культуры на протяже нии как минимум последних ста лет работает в режиме исключительно самов оспроизводства, причем и самовоспроизводство-то ее обеспечивается тол ько катастрофическими способами? Если это так, то семьдесят с лишним лет коммунистической власти в России предстают лишь как частное проявлени е гораздо более обширного по времени и гораздо более сложного по своему существу кризиса русской культурной модели. Прощание с "реальным социал измом" происходит в Советском Союзе столь болезненно именно потому, что, в отличие от стран Восточной Европы, он представлял собой в первую очере дь специфически российский культурный (а не экономический, политически й, идеологический) феномен, т. е. и возник как закономерный результат разви тия, а точнее -- видоизменения, национальной культурной модели. Таким обра зом, возникает предположение, что кризис, свидетелями которого мы являем ся, суть кризис культурный, чем и определяется его болезненный характер. Продолжим наши медицинские аналогии, вполне уместные в данном случае. Пр едположительно установив природу современного советского кризиса, мы, так сказать, назвали больной орган, но причина заболевания и диагноз ост аются пока неизвестными. Далее можно действовать в двух направлениях: пр едполагая, например, заболевание дыхательной системы, врач направляет б ольного на рентгеноскопию (1) и подробно расспрашивает его о частоте кашл я, отхаркивании и т. д. (2). Речь идет, таким образом, об исследовании внутренн их поражений больного органа и о наблюдении внешних симптомов заболева ния. Применительно к кризису определенной культурной модели перевести ситуацию на язык культурологии можно следующим образом: нам надлежит ис следовать содержание массовой мифологии (1) и/или свойственные данной ку льтуре механизмы мифологической рефлексии (2). Уже приведенная грубая ан алогия медицинского свойства очтасти демонстрирует, что я понимаю под "м ифологической рефлексией" нечто вроде откашливаний, осуществляемого к ультурой, но я ощущаю необходимость развернуть содержание этого поняти я, поскольку для данной работы оно является ключевым. "Мифологической ре флексией" я называю процесс остранения мифа, превращение его в объект пр истального всматривания, напряженного разглядывания, причем далеко не всегда этот процесс является по своей природе интеллектуальным и подра зумевает аналитическую процедуру. Такие варианты возможны, но не они опр еделяют сущность рефлексии, которой мы подвергаем миф. Целью мифологиче ской рефлексии является присвоение или отторжение мифа (последнее не сл едует смешивать с остранением). По ряду причин я предпочитаю наблюдать к ризис советской культурной модели не посредством "рентгеноскопии" соде ржания мифа, но задавая пациенту вопросы типа: "Где болит?" и "Как Вы сегодня спали?" Дело в том, что содержание мифа во многом определяется социальным и характеристиками среды, в которой он формируется и живет (тип властных отношений, соотношение социальных структур типа "ассоциация" и "иерархия " и др.), поэтому содержание мифа представляет собой не столько культурный , сколько социокультурный феномен (при всей условности такого разгранич ения); механизмы рефлексии гораздо менее социально детерминированы и го раздо более связаны с собственно культурной традицией определенного в ида. Короче, культурологическая рентгеноскопия дает слишком мутные отп ечатки. Поэтому в дальнейшем я намереваюсь рассмотреть основные вариан ты мифологической рефлексии, выявившиеся в Советском Союзе за последни е пять лет, когда такого рода деятельность приобрела относительно свобо дный характер. Вполне понятно, что далеко не все члены советского общества испытывают п отребность в какой бы-то ни было рефлексии наличной мифологии. Значитель ная его часть в этом отношении весьма пассивна, а наряду с ней выделяется группа с четко очерченным ядром и очень размытыми границами, агрессивно противостоящая любым попыткам отстранения мифа, чем бы эти попытки не мо тивировались. Это -- так называемые "сталинисты", хотя сам по себе термин кр айне неточен, как и большинство используемых в СССР политических ярлыко в, и не выражает существа явления. Многие из "сталинистов" отнюдь не питают сильной любви к Сталину, но считают нужным защищать его от все учащающих ся нападок, поскольку для них изменение официальных оценок Сталина и его эпохи означает ломку привычных мифологических представлений о времен и-пространстве, причинности, доблести и воздаянии за нее и так далее. "Стал инизм" современного советского человека в значительной степени есть ре акция на атрофию мифотворческих способностей общества, на болезненный процесс демифологизации культуры -- грозные симптомы ее деградации и сме рти. "Сталинистов" можно уподобить последним язычникам, забирающимся в г оры или пустыни для совершения своих (просится: кровавых) обрядов, должен ствующих поддержать угасающий миропорядок. Не таков ли по своей сути и Д он Кихот? Всегда обнаруживается какое-то количество людей, не находящих пристойной альтернативы умирающему мифу и предпочитающих умереть вмес те с ним. Кстати, далеко не всегда такая пристойная альтернатива существ ует в действительности, по крайней мере, в наличной форме. Советский случ ай, по-видимому, именно таков. Наиболее раннюю по времени возникновения разнови дность рефлексии советской мифологии я обозначаю как вариант "Огонек-Ме мориал", по названиям широко читаемого вСССР журнала и достаточно извест ного добровольного общества, активно его пропагандирующего. Пик популя рности этого варианта пришелся, по-видимому, на 1987-1988 гг., тот период перестр ойки, который можно назвать "журнальным". Идея, сформулированная публици стами группы "Огонек-Мемориал", предельно проста: дискредитировавшей себ я сталинской мифологии должна быть противопоставлена "истина", т. е. правд а -- о событиях, по преимуществу, сталинской эпохи. В качестве результата в сей операции предполагается "снятие" сталинского мифа, сопровождающеес я исцелением общественного сознания. О становимся для начала на генезисе этой идеи. У истоков ее стоят как миним ум два совершенно разнородных мотива антисталинской кампании. Первый и з них сводится к сложным "кремлевским играм", детали которых неясны да и не существенны для нашей темы. Предоставим обсуждение такого рода вопросо в независимой советской прессе (2). Второй из мотивов представляет для нас гораздо больший интерес, поскольку он прямо связан со специфическими фо биями советской интеллигенции. Как это ни парадоксально, в деклассирова нном советском обществе именно специфические фобии могли стать и во мно гом стали базой интеграции отдельных социальных групп. В силу ряда причи н, которые я не могу здесь разбирать, такого рода фобией для советской инт еллигенции стала "сталинобоязнь". В 60-70-е гг. негативное отношение человека к Сталину во многом обеспечивало ему статус интеллигента. В этих условия х снятие фобии означало для интеллигенции самоочищение, долгожданное о бретение профессионального группового статуса, возможность выхода на новый уровень компромисса с властями. Можно было заранее предсказать, чт о первая фраза, произнесенная советским интеллигентом после вынужденн ого многолетнего молчания, будет выглядеть именно так: "Сталин был злоде ем". Сам по себе механизм замены реального действия риторическим актом, п роговариванием хорошо известен и входит в арсенал основных адаптацион ных приемов культуры (3); хуже было другое -- точно таким же способом, риторич еским по своей природе, советская интеллигенция посчитала возможным ос вободить и массовое сознание, совершенно не учитывая особенности народ ных фобий и достаточно ограниченные возможности применения риторическ ой процедуры в поле активности мифологического сознания. Казалось, что е сли ключевую фразу о злодее-Сталине произносить почаще, иллюстрируя ее д ля разнообразия сюжетами типа "Сталин и Киров", "Сталин и Коминтерн", "Стали н и депортированные народы", то искомый результат со временем будет дост игнут, и массовое сознание будет "подтянуто" до уровня сознания передово й интеллигенции. Этого, однако, не произошло и не могло произойти. Нельзя отрицать того, что антисталинска я кампания официальной прессы вызвала массовый отклик, но все же ни опре деленным, ни сильным назвать этот отклик я не решусь. В качестве причин от носительной неудачи проекта "Огонек-Мемориал" можно назвать следующие: 1) попытка активизировать политическое сознание народа на сталинском мат ериале в условиях очевидного развала страны выглядела по меньшей мере с омнительно. Представим себе такую ситуацию: главный противник тирана Ив ана Грозного князь Андрей Курбский доживает до начала ХVII в. и вместе с пол ьскими войсками прибывает в Москву. Кремль занят поляками, на русском пр естоле утверждается самозванец Дмитрий. В этих условиях престарелый кн язь денно и нощно собирает народ на Красной площади и рассказывает ему о б ужасах тирании Грозного, неправедных казнях бояр, безумии бывшего царя . Весьма сомнительно появление в таких условиях Минина и Пожарского -- нац иональных героев русского народа, усилиями которых страна была выведен а из тяжелейшего кризиса. Современные Минины и Пожарские, вероятно, целы ми днями читают "Огонек" и обмениваются впечатлениями по телефону. 2) Необх одимо учитывать, что в 1956 г. (XX съезд КПСС) массовому сознанию была нанесена т яжелая психологическая травма, до сих пор до конца не изжитая. 3) Во многих антисталинских публикациях присутствует явный оттенок личной мести ти рану. Этот мотив оправдан и понятен, но не вполне согласуется с традициям и народной морали, в связи с чем подобные публикации частично отторгаютс я массовым сознанием. Поэтому оппозиция "сталинизма" и "правды" определяе т по преимуществу сознание интеллигенции. Более того, массовая мифологи я даже отталкивается от неестественной для нее модели рефлексии типа "Ог онек-Мемориал", противопоставляя ей свои подходы к решению проблемы. До сих пор мы говорили об истоках этой модели, особенностях социальной с реды, в которой она формировалась, затруднениях, которые при столкновени и с ней испытывало массовое сознание. Пришло время рассмотреть эту модел ь по существу. Первое, что при этом следует сказать: никакого специфическ и "сталинского" мифа в точном культурологическом смысле вообще не сущест вовало, а комплекс явлений, обозначаемых этим понятием, представляет соб ой примитивную персонификацию исходной для советской мифологии оппози ции "индивид – впасть". Конечно, можно задаться вопросом, почему эта персо нификация была осуществлена именно в сталинскую эпоху, но применительн о к уровню, на котором мы рассматриваем проблему, ответ на этот вопрос мал осущественен. Немало сомнений вызывает и "правда", предложенная в качестве альтернатив ы "сталинизму". Под "правдой" при этом подразумевается полная и достоверна я информация о сталинской эпохе, разоблачение ложных представлений о не й. Программа "Огонек-Мемориал" во всех своих компонентах демонстрирует г лубокое непонимание природы массовой мифологии -- сама по себе информаци я не может разрушать и созидать мифы, рождение и смерть мифа есть исключи тельно результат социальной практики. Первобытный дикарь верил, что бож ество пожирает людей, т.е. в определенном смысле знал о нем "правду", что отн юдь не отвращало его от поклонения своему ужасному богу; вряд ли есть осн ования полагать, что современный человек поступит в такой ситуации инач е. Кровожадность и коварство персонажа не вызывают у носителя мифологич еского сознания однозначно негативной оценки, более того -- они могут нар абатывать символику силы и превосходства. С учетом этого обстоятельств а правда о Сталине в определенных условиях (а кто может сказать, каковы он и сейчас?) может даже укреплять соответствующие мифологемы, а не разруша ть их, привносить дополнительные элементы драматизации мифа. Уже и сейча с некоторые из советских писателей воспринимают Сталина как "персонаж ш експировской трагедии". В целом ситуация, в которой противопоставляются "сталинизм" и "правда", выг лядит крайне двусмысленной. Несуществующим на деле "сталинским" мифом ри торически подменяется реально существующий советский миф о власти; вне шне демифологизирующая "правда" предстает как простая информированнос ть, в сущности мифологически нейтральная. Что здесь является результато м осознанных манипуляций, а что -- следствием специфических фобий и завыш енной самооценки советской интеллигенции? -- Над этим я предлагаю читате лю поломать голову самостоятельно; мы же переходим к следующей разновид ности советской мифологической рефлексии, на сей раз имеющей массовый х арактер. Наиболее естественной стихийной реакцией культуры на кризисную ситуац ию является игра знаками, оценивающими символы, входящие в основной куль турный фонд. Подразумевается перемена устойчивых плюсов на минусы, и нао борот. Механизм "знаковой" рефлексии формально был "запущен" антисталинс кой кампанией официальной прессы, но чем дальше, тем больше отделялся от нее, распространяя свое действие на пласты символики, все более удаленны е от сталинской темы. Сейчас, в 1990 г., можно составить уже довольно длинные с писки действующих лиц русской и советской истории, подвергшихся такой к ультурной операции: Сталин, Брежнев, Ворошилов, Жданов, Калинин и предста вители литературного официоза сменили плюс на минус; Хрущев, Бухарин, Ра скольников, Сахаров, Столыпин, писатели-эмигранты — минус на плюс. Первы й вариант этой статьи я писал год назад, и он содержал фразу, которую уже с ейчас следовало бы пересмотреть: "Из крупных фигур советской истории пер емена знаков не затронула пока лишь Ленина и в какой-то степени Троцкого, из крупных событий -- в какой-то степени Октябрь и советско-германскую вой ну 1941-1945 гг.". За истекший год и эти последние табу оказались нарушены. Процес с знаковой рефлексии, по всей вероятности, стремится охватить весь симво лический арсенал культуры, и если это так, то цель вскоре будет достигнут а. Предмет знаковой рефлексии отнюдь не ограничивается символическими пе рсонажами национальной истории. "Официальная" игра знаками Хрущева и Бре жнева ограниченно актуальна для массового сознания, поскольку она мало что меняет в мифологизированных отношениях индивида с властью, определ яющих это сознание. Чем дальше, тем больше в советских средствах массово й информации выявляется гораздо более общая и глубокая тенденция -- стре мление играть знаками таких фундаментальных для культуры сфер, как эрот ика, религиозность, идеалы всеобщего блага и т. д. Ревизия отнесенных к эти м сферам ценностей пока имеет по преимуществу не содержательный, а знако вый характер. Пример: в любом советском иллюстрированном издании на сосе дних страницах можно встретить фотографии богослужения в храме и снимк и полуобнаженных девиц, якобы представляющие собой фоторепортаж с очер едного конкурса красоты. Ясно, что религия и эротика не воспринимаются п ри этом как обособленные сферы культуры с самостоятельным содержанием, зато обе они вполне укладываются в механизм знакового отрицания опреде ленной мифологии -- а именно ортодоксальной советской мифологии человек а как асексуального и атеистического существа. Такая разновидность рефлексии может быть названа не только "знаковой", но и "еретической", поскольку механизм возникновения средневековых ересей был весьма близок к наблюдаемому нами сегодня. Тип ичный еретик мог "мыслить" примерно так: 1) все у нас плохо; 2) нужно сделать вс е наоборот; 3) ваш клир живет в безбрачии -- у нас каждый священник будет имет ь по десять сожительниц, вы едите священное причастие -- мы будем на него п левать, а вашего папу Римского мы будем звать Антихристом. Еретики, перев орачивая знаки ортодоксальной религиозности, безусловно, получали неч то неудобоваримое с богословской точки зрения, и ученые мужи святой церк ви презрительно кривили лицо, узнав об очередных теоретических изыскан иях очередной невежественной секты, но с точки зрения простейшей мифоло гической рефлексии эти изыскания оказывались вполне приемлемыми и оче нь живучими. "Еретические" установки общественного сознания в СССР прояв ляются, в частности, в болезненном интересе к проституции, гомосексуализ му, подростковым бандам, рэкету и тому подобным предметам, тесно связанн ым с мотивом "отклоняющегося поведения". Уже и сейчас советские масс-меди а уделяют этой тематике гораздо более видное место, чем западные; так наз ываемый "обывательский" интерес к преступности имеет очевидную знакову ю природу. "З наковый" тип рефлексии очень архаичен, довольствоваться им, вероятно, мо гли в первую очередь культуры с очень устойчивой исходной моделью и цикл ическим характером ее видоизменений. Известны случаи установления дли тельного равновесия между "ортодоксальными" и "перевернутыми" вариантам и исходной мифологии -- те же ереси, например, сопровождают христианский м иф на протяжении двух тысячелетий, подобно шлейфу. Распространенность "е ретического" типа рефлексии в Советском Союзе косвенно указывает на при сутствие в советской культурной модели каких-то существенных архаичны х элементов и подтверждает уже высказанные нами подозрения о заложенно м в ее основу циклическом механизме. В то же время возможности знаковой р ефлексии в СССР образца 1990 г. реально весьма невелики и выявлены уже полно стью. Первое ограничение этих возможностей о пределяется объемом символической базы культуры. Древние цивилизации отличались ошеломляющим изобилием культурной символики, проистекающи м из активности и разнообразия мифотворческой деятельности, поэтому он и могли практиковать знаковый тип рефлексии без каких бы то ни было огра ничений. Советская культура находится в гораздо менее благоприятном по ложении. Сознательными семидесятилетними усилиями пропагандистской м ашины была достигнута почти абсолютная десимволизация культурной жизн и в СССР. Символический лес русской культуры был варварски вырублен; объ ем символики доведен до уровня, позволяющего осознанные манипуляции ее идеологизированными останками, но убивающего живые, естественные и сло жные связи между отдельными символами. Можно сказать, что символическое оснащение русской культуры утратило системный характер и значительно сократилось в своем объеме. Портрет Ленина, Красное знамя, пионерский га лстук, Спасская башня Кремля, спутник, пара патриотичес-ких маршей, Золот ая Звезда Героя Советского Союза, поверженная наземь и расколотая сваст ика -- вот весьма небогатый символический ассортимент советского подрос тка шестидесятых-семидесятых годов, осиленный им к рубежу совершенноле тия. Естественно, такое положение вещей не способствует расцвету знаков ой рефлексии -- портрет Ленина можно разорвать, пионерский галстук испол ьзовать в качестве носового платка, свастику нацепить на рукав, у Спасск ой башни устроить антикоммунистическую демонстрацию, Героя Советского Союза обозвать "сталинистом", а космические программы урезать в Верховн ом Совете, но даже при очень развитой фантазии все эти действия вряд ли мо жно растянуть больше чем на пару лет. Осуществив все это, человек оказыва ется перед вопросом -- что же делать дальше? Последнее, что еще осталось не сделанным, -- это сочинение пародии на "Интернационал" в стиле панк. Предпо ложим, что и это, наконец, совершено. Далее знаковая рефлексия бессильна — символический запас культуры, ее балласт, который можно сбрасывать в случае опасности, оказался слишком невелик благодаря не в последнюю оче редь многолетним трудам специалистов из идеологических отделов ЦК, обк омов и райкомов КПСС. Во-вторых, упомянутый интерес к религии, первоначально выступающий как а нтиатеизм, с неизбежностью будет утрачивать постепенно знаковую опред еленность и приобретать содержательное культурное значение (то же само е относится и к эротике). Образно говоря, в 1990 г. увлеченные занятия сексом п од висящей на стене иконой Богоматери могут еще рассматриваться как при знак некоего свободомыслия; наиболее вероятно, что в 2000 г. иконы будут висе ть в одних комнатах, а занятия сексом будут осуществляться в других поме щениях (при условии обещанного нам решения квартирного вопроса к началу третьего тысячелетия). В-третьих, игра знаками -- это ответ культуры на определенные табу, что под тверждается и примером СССР, страны, наиболее широко практиковавшей в XX в . табуирование как инструмент культурной политики. Интенсивная вестерн изация советской культуры, при всех ее минусах, активно разрушает механи змы табуирования, поскольку наиболее сильны они были именно в сфере отно шений Запад -- Восток. Рассмотрев реально существующие ограничения приема знаковой рефлекси и, я хочу отметить наиболее существенное обстоятельство -- этот прием не с оздает принципиально новой культурной ситуации. В примере с христианст вом при смене ортодоксии ересью мифология по-прежнему остается сакраль ной по своему типу со всеми вытекающими отсюда последствиями. Точно так же знаковые опрокидывания не изменяют характера советской мифологии – "злодеи" и "герои" меняются местами, "аnd the show must go on" на той же сцене и с минимальн ыми изменениями в тексте ролей. Определенное отношение к проблеме мифологической рефлексии имеет вопр ос о современном состоянии советского бытового и политического анекдо та. Я не могу подробно рассматривать здесь культурную функцию современн ого парадоксального анекдота, которой мне приходилось заниматься спец иально, скажу лишь, что, с моей точки зрения, анекдоты можно сравнить с оск олками дьявольского зеркала, разбитого злым троллем из известной сказк и. Осколки разлетелись по свету и засели в сознании миллионов людей, сохр аняя частички изображения той, другой реальности, которую запечатлело ц елое зеркало. Эта реальность -- реальность мифа. Анекдот роднит с мифом мно гое; уже четверть века назад было показано, что структура бытового анекд ота определяется генерацией и подавлением свойственных человеку подсо знательных импульсов насилия (5) -- в свою очередь миф представляет собой с мысловое поле, в котором осуществляется свободная интерпретация социа льной несвободы человека, истоки которой прямо связаны с насилием. Все э ти соображения я могу изложить здесь только очень бегло, и излагаю их лиш ь настолько, чтобы привлечь внимание к проблематике анекдота в связи с и нтересующими нас механизмами мифологической рефлексии. Состояние советского бытового и политического анекдота в настоящее вр емя нужно определять как критическое. Верным признаком кризиса, пережив аемого устной традицией, является ее запись. В результате записи традици я окостеневает, утрачивает необходимую для функционирования в устных к оммуникационных сетях лабильность (5). Достаточно упомянуть сборник фоль клорных анекдотов о Сталине, изданный Ю.Боревым, настойчивые призывы "Ли тературной газеты" присылать в редакцию политические анекдоты с целью и х опубликования, соответствующие подборки в иных газетах ("Комсомольска я правда", "Собеседник"), чтобы оценить масштабы фиксации устной традиции и темпы ее перехода в другое культурное состояние. Наряду с этим поток уст ных анекдотов ослабевает с каждым месяцем, что, я думаю, не будет оспарива ть ни один мой соотечественник. Анекдоты о новых кремлевских лидерах либ о крайне примитивны ("школьные" анекдоты), либо механически воспроизводя т некогда блестящую форму советского политического анекдота хрущевско -брежневской эпохи. Одно из объяснений этого "анекдотического" кризиса л ежит на поверхности -- те люди, которые придумывали и распространяли анек доты, теперь нашли для своей интеллектуальной энергии более достойное п рименение и переключились на сочинение пародий на "Интернационал" в стил е панк. Научным языком это наблюдение следует формулировать так: жанр фо льклорного анекдота растворяется в многообразии вариантов рефлексивн ого поведения "знакового" типа. Если это наблюдение верно, оно позволяет н ам говорить о возможной связи анекдота с механизмом мифологической реф лексии -- когда простейшие формы рефлексии в силу каких-то причин невозмо жны, анекдот может частично принять на себя их функции. Тем не менее это простейшее объяснение спада "анекдотической" активност и массового сознания я считаю недостаточным. При сохранении жанром фоль клорного анекдота своих основных культурных функций группа авторов и т рансляторов анекдота могла бы относительно легко восстановиться. След овательно, изменения затронули не только социокультурное "оснащение" ан екдота, но и его функциональные характеристики. Я опасаюсь, что у читател я может сложиться впечатление, будто на все вопросы, которые я ставлю, у ме ня уже есть заранее заготовленные ответы, поэтому свои представления о п ричинах кризиса анекдотического жанра я сформулирую в качестве предпо ложений. Наиболее вероятным мне кажется объяснение, увязыв ающее культурную "маргинализацию" анекдота в СССР с изменением трактовк и массовой культурой мотива насилия. За последние пять лет мотив насилия переместился из сферы подсознания в сферу сознания, а то и действия. В свя зи с этим такой тонкий механизм актуализации подсознательных импульсо в насилия, как анекдот, оказался "не у дел"; он влачит все более жалкое сущес твование и на фоне газетных сообщений из Сумгаита и Тбилиси, Ферганы и Ба ку выглядит как отвратительно кривляющийся карлик. Похоже, что авторы и распространители классического "брежневского" анекдота заняты сейчас не столько сочинением пародийных маршей, сколько сборкой автомата Кала шникова в домашних условиях. К аковы бы ни были причины постепенного устранения анекдота из контекста культуры, последствия этого процесса очень значительны. Депо в том, что н аряду с "окультуриванием" мотива насилия, анекдот выполняет еще одну, не м енее важную культурную функцию, связанную с механизмом парадоксальног о снятия оппозиций. Не секрет, что наша культура выстроена на взаимопрот иворечивых основаниях, и сколько-нибудь устойчивая система приоритето в, соотносящая эти основания друг с другом, в ней отсутствует. Легко можно представить себе ситуацию, когда, например, культурный "запрет на убийст во" и санкционируемая культурой воля к самосохранению войдут друг с друг ом в непримиримое столкновение. Такого рода болезненные оппозиции (нель зя убивать -- надо выжить) культура умеет снимать парадоксальным способо м. В анекдоте исходное противоречие сначала заостряется до предела, а по том напряжение на полюсах моментально снимается, что влечет за собой сме ховую разрядку. Основные для культуры оппозиции постоянно прогоняются через анекдот, молниеносно перемещаясь вверх-вниз вдоль вертикальной а ксиологической оси. Теперь представим себе, что фольклорный анекдот перестал быть живым элементом культуры и адекватной замены ему не нашлось. Что произойдет в таком случае? -- Исходя из сказанного, ответ пр едставляется очевидным. Культуру, лишенную механизмов парадоксального снятия оппозиций, подстерегает невроз. Основные оппозиции, утратив акси ологическую динамику, начинают, подобно огромным воронкам, втягивать в с ебя основное содержание культуры; все соотносится с ними, вне их не сущес твует ничто. Применительно к советской действительности уже сейчас так ую роль "черной дыры" начинает играть оппозиция "тоталитаризм -- свобода", с тягивающая на уровень своей реализации значительную долю наличного ку льтурного материала. Фольклорные жанры типа анекдота представляют соб ой важную болевую точку культуры – эскалация социального насилия лиша ет их смысла, и оттесняет на обочину культуры; тем самым из культурного ар сенала выводится очень важный элемент, обеспечивающий динамическое со стояние основных культурных ценностей; следствием этого является невр отический характер массового сознания, обусловливающий новые акты нас илия, выступающего во все более бессмысленных и разрушительных формах. В случае с советским фольклорным анекдотом мы вынуждены констатироват ь определенное ослабление мифологического оснащения культуры, и без то го не слишком хорошо оборудованной средствами рефлексии мифа. Парадокс альный анекдот похож на красивый цветок, не выносящий первых заморозков -- он был прекрасен в 60— 70-е гг., когда массовое сознание вынуждено было пода влять свойственные ему импульсы к насилию, но начал быстро вянуть, когда стихия насилия разбушевалась. Поэтому конструктивным элементом советс кой мифологии парадоксальный анекдот я назвать все же не решусь -- скорее, это один из немногих ее блестящих аксессуаров. Стабильным элементом кул ьтуры анекдот является в стабильных обществах, обеспечивающих индивид у минимум социальной защищенности, гарантии личной безопасности, спосо бных вытеснить импульсы насилия в подсознательную сферу и не дать им отт уда вырваться. Ныне советской культуре анекдот так же не по карману, как б едняку -- роллс-ройс. Не знаю, обратил ли читатель внимание на то обстоятельство, что все рассм отренные до сей поры варианты мифологической рефлексии минимально свя заны с конкретным содержанием мифологии (поэтому я и не считал нужным ег о касаться), и имеют предельно общий, универсальный характер. То есть рефл ексивное "оснащение", механизмы остранения мифа (в первую очередь – "знак овый" механизм) демонстрируют либо полное безразличие культуры к данном у, специфическому мифу, либо полную ее неспособность выработать адекват ные, точно пригнанные к этому мифу средства его остранения. Судя по тому, к ак бушуют страсти в современном Советском Союзе, отношение индивида к на личной мифологии вряд ли можно считать безразличным, следовательно, при ходится считать более вероятным второй вариант объяснения. В таком случ ае неспособность культуры выработать адекватные средства остранения м ифа должна рассматриваться как некое "заболевание", аналогичное синдром у приобретенного иммунодефицита -- культура, лишенная эффективных средс тв замены одной мифологической структуры другой, более продуктивной, ид ентична организму, лишившемуся иммунной защиты, и открытому любым болез нетворным воздействиям. В то же время культура, располагающая богатым на бором рефлексивных механизмов, сравнительно легко справляется с кризи сными ситуациями, более того -- обретает новое качество в процессе их прео доления. У нас будет возможность вернуться к этой проблематике в заключи тельной части статьи, сейчас же следует обратиться к единственному вари анту рефлексивного поведения в СССР, непосредственно связанному с соде ржанием советского мифа. Пришло время, наконец, сказать несколько слов о содержании этого мифа. Я м огу предложить несколько названий, более или менее выражающих его суть: " люмпенский миф о власти", "миф об отчужденных ценностях", более коротко – " миф об отчуждении" (последнее наименование может быть приложено и к орто доксальной марксистской мифологии). Каждое из этих названий охватывает преимущественно какой-то один значимый аспект советской мифологии, сод ержание которой раскрывается лишь с учетом специфической взаимосвязи ее существенных элементов и их исторического наслоения друг на друга. Ос обенности мифологии как средства свободной интерпретации объективно д анной несвободы человека в конечном счете определяются типом властных отношений, практикуемых тем или иным историческим обществом. В советско м обществе властные отношения имеют абсолютно отчужденный характер и п о определению не могут быть присвоены индивидом. Деперсонификация влас тных отношений есть свойство любого индустриального или постиндустриа льного общества и отнюдь не должна восприниматься как исключительно со ветское явление. Дело, однако, в том, что такого рода отчуждение весьма соо тветствовало некоторым особенностям русской культурной модели, изнача льно в нее заложенным. Формирование восточнославянского, а позже -- и русс кого, этноса происходило в условиях, требовавших исключительно сильных, акцентированных этнодетерминантов, и в роли таковых с самых ранних пор в ыступали конфессиональный, а несколько позже -- и государственно-политич еский ценностные комплексы. Русская культурная модель, отождествляя ос новные культурные ценности с существованием этнической и надэтническо й общностей, фактически отказывала индивиду в возможности "присвоения" э тих ценностей, в перспективе превращения их в часть "я", освоения их на экз истенциальном уровне. Индивид мог лишь соотносить себя с нормативными ц енностями, с неизбежностью их дистанцируя. Титанический труд "присвоени я" национальных культурных ценностей личностью новоевропейского типа мог быть осуществлен единичными интеллектуалами уровня Достоевского и Толстого, причем результаты подобных актов и сейчас трудно назвать одно значными. В то же время русская культура за века своего существования выработала р яд сильных компенсаторных механизмов, позволявших избежать свертывани я структур мифологического сознания в примитивную вертикаль, дистанци рующую индивида и основной ценностный комплекс. В качестве таких механи змов можно назвать: длительное сохранение горизонтальных социальных с вязей общинного и семейного видов, консервацию властных отношений личн ого характера, выразившуюся в господстве крепостного права вплоть до эп охи железных дорог и пароходов, оформление своеобразной культуры "подпо лья", истоки которой ведут еще к раскольникам. Таким образом, русская куль турная модель традиционно ориентировалась не столько на рефлексивные, сколько на компенсаторные механизмы обеспечения своей живучести. Имен но это и сыграло с ней злую шутку, последствия которой мы начинаем все сил ьнее ощущать. Закономерности буржуазного развития России привели к том у, что прежние компенсаторные системы деградировали, а новые, в частност и -- развитые рыночные отношения, гуманизированная трактовка религиозно го чувства, так и не сложились. Ситуация осложнялась и тем, что развитие ст раны по капиталистическому пути многократно усиливало и без того прису тствующие в контексте культуры тенденции к абсолютному отчуждению инд ивида. Модель русской культуры с конца прошлого века, по-видимому, пошла "в разнос", что ощущалось многими прозорливыми современниками. Результато м этого процесса стал октябрьский взрыв, по своим масштабам и последстви ям сопоставимый с чернобыльским. Именно этот взрыв и уничтожил последние ограничит ели, препятствовавшие сведению русской культурной модели к вертикали, п ротивопоставлявшей индивида отчужденным ценностным комплексам (6). Чело век перестал быть субъектом отношений собственности, в силу этого значи тельно ослабли его семейные связи; искусственное разделение общества н а половозрастные и профессиональные группы "советских женщин", пионеров , ветеранов войны и труда, шахтеров, физкультурников и тому подобное прив ело к деградации горизонтальных социальных связей, возникающих в небол ьших производственных сообществах (цех, бригада), -- чувство идентичности при этом было ориентировано не столько на отношения, возникающие непоср едственно в процессе производства, сколько на принадлежность к многоми ллионной группе, существование которой непременно санкционировалось т оталитарным государством и (вариант) лично его вождем ("лучший друг совет ских физкультурников"). Отсечение горизонтальных связей и гипертрофия в ертикальных, деперсонифицированных довольно быстро выводят на авансце ну главное действующее лицо советской истории -- люмпена. Самоидентифика ция люмпена (ответ на вопрос: "Кто я такой?") обеспечивается исключительно посредством соотнесения себя с комплексом отчужденных ценностей в рам ках вертикальной оппозиции "люмпен – власть". В определенном смысле все советское общество люмпенизировано снизу доверху -- ведь характер личны х отношений с властью определяет в равной степени и сознание высокого па ртийного чиновника, и тип личности демонстранта, несущего лозунг "Долой КПСС!" Н аиболее естественным образом люмпен осуществляет самоидентификацию, п одыскивая культурные механизмы, способные обеспечить ему иллюзорное ч увство "причастности" к власти. Отчуждая свою собственную человеческую п рироду, он следующим актом стремится присвоить дегуманизированную эсс енцию природы той макрообщности, в которой он обречен существовать. Очев идным результатом такого рода устремлений стала восемнадцатимиллионн ая армия коммунистов в СССР. Никто не знает, что с ней делать сейчас, в усло виях резкой политизации жизни в стране, поскольку создавалась она в сове ршенно иных условиях и ином культурном контексте -- когда удовлетворение чувства причастности было главным мотивом жизнедеятельности люмпена. К этому мотиву сводится и символика "человека-хозяина", фанатизм 30-40-х гг., оп ереточные фигуры героев труда в президиумах важных собраний. Самоутвер ждение индивида при этом достигается за счет чисто внешнего его соотнес ения с огромной мощью государственной машины. Самое интересное, однако, заключается в том, что "чувство причастности" отнюдь не представляет собой единственны й механизм обеспечения жизнеспособности рассматриваемой культурной м одели. В принципе она обеспечивается и другим средством — "чувством отт оржения". Люмпен, разочаровавшийся в перспективах беспрепятственного к ормления и значительно исчерпавший запас энтузиазма относительно созд анных им форм общественного бытия, постепенно начинает ощущать свое неи збывное сиротство, интенсивно переживает чувство заброшенности, покин утости. Именно здесь берет свой исток все разрастающаяся в массовом созн ании тема милосердия, помощи сиротам, инвалидам, бедным. Советское общес тво в настоящее время мало отягощено христианскими добродетелями; вся с имволика сиротства -- это снятая форма переживания собственного, а не чуж ого сиротства, глубокого страха перед бедностью, снижением уровня жизни , необеспеченностью собственного, а не чужого, существования (7). "Чувство п ричастности" сменяют угрожающе вздымающиеся к небу кулаки; на Олимп начи нают время от времени залетать булыжники. Первым делом человек начинает искать причины, задерживающие поступлен ие манны с небес. Особенно актуальной эта тематика становится с учетом т ого, что в СССР поедание икры и балыка подразумевает не только потреблен ие калорий, но и ритуал сакрального причащения к мощи власти, отчасти схо жий с христианским причащением. Лишившись дефицитных продуктов, челове к одновременно лишается и сакрального чувства причастности к верхним у ровням культурной вертикали, санкционирующей его существование. Ясно, к акое значение может приобрести в этих условиях тема спецраспределител ей и какие дивиденды может извлечь из нее предприимчивый политик типа, с кажем, Б.Н.Ельцина. В представлении многих это -- своего рода Прометей, похи щающий у богов сервелат и несущий его людям. Массовое сознание персонифи цирует "злых похитителей" в облике некоего "бюрократическо-го класса" (инт ересное наложение массовой и марксистской мифологии), перехватывающег о и присваивающего предполагаемые блага. Вся эпопея Т.Гдляна, начавшаяся с тысяч ассигнаций, рассыпанных на журнальных фото, и типично мифологич еского символа "кобр на золоте" (название одной из первых статей о деятель ности группы Гдляна в Узбекистане), прямо связана с такого рода массовым и представлениями. Аналогичные мотивы в изобилии присутствуют в детско й литературе, несомненно, отражающей наиболее архаичные, глубокие уровн и мифологического сознания. Достаточно сопоставить "кобр на золоте" с из вестной в России сказкой К.Чуковского о злом крокодиле, проглотившем сол нце, и грозном медведе, приказывающем ему вернуть светило на небо. Кстати, мотив "вредителей" постоянно воспроизводился и в первой фазе реф лексии советского мифа -- фазе "причастности". Особенности его трактовки в то время заключались в том, что "вредители" препятствовали экстатическом у слиянию люмпена с властью; сейчас же предполагается, что "вредители" лиш ают люмпена государственного покровительства, обеспечивающего минима льную уверенность в завтрашнем дне. В тех случаях, когда основное содерж ание культуры определяется вертикальной оппозицией, всегда существует реальная или мнимая угроза обрыва натянутой нити, соединяющей "верх" и "ни з", -- следовательно, мотив вредительства воспроизводится такими культур ами закономерно. Уже пример с "вредительством" показывает, что фазы "прича стности" и "отторжения", несмотря на свою видимую полярность, содержатель но весьма близки друг к другу. Они абсолютно равнозначны в культурологич еском плане, легко переходят одна в другую и, самое главное, отнюдь не подр азумевают ревизии исходной мифологической модели. Таким образом, в связ и с фазой "отторжения" ошибочно было бы говорить о качественных изменени ях этой модели -- речь идет лишь об одном из возможных вариантов ее интерпр етации. Современное состояние советской мифологии указывает на сложны й характер наложения, интерференции двух основных фаз мифологической р ефлексии -- уже сейчас на фоне усиливающихся реакций типа "отторжение" про исходит частичный возврат к ориентирам типа "причастность": людям настой чиво прививается так называемое "чувство гражданственности", "ответстве нности за судьбы государства", т.е. утверждаются новые формы идентификац ии личности с властью, не меняющие модели сознания, но подразумевающие б олее высокий уровень реализации этой модели. Соответственно вместо "отц а народов" массовому сознанию прививается образ лидера, целеустремленн о восстанавливающего разорванные связи индивида с властью. Тем самым до казывается жизнеспособность исходной мифологической модели. Все, что до настоящего времени происходило в СССР за пятилетие 1985-1990 гг., пре дставляет собой не столько осознанные попытки ревизии базовой культур ной (а значит, и политической) модели, сколько невротическую реакцию "обид ы" на впасть, обманувшую человека в его лучших ожиданиях. Наиболее близко й представляется здесь аналогия с избалованным ребенком, не получившим от родителей столь желанную конфету. Дитя начинает кататься по полу, виз жать и кричать: "Я уйду к другому папе!" Ребенок не подозревает еще, что можн о жить вообще без папы, и при этом наивно полагает, что новый папа будет да вать конфету всегда. Похоже, что советский народ действительно готов пом енять старого папу (КПСС) с его надоевшими нотациями и скудными конфетны ми запасами на нового (?), но отказаться от самой идеи грозного и щедрого от ца (модели вертикальных связей) он вряд ли способен. Наиболее вероятно, чт о процесс мифологической рефлексии примет очертания затухающих маятни ковых колебаний со сложным наложением фаз причастности и отторжения. Мо дель, по-видимому, исчерпает себя именно в процессе затухающих фазовых к олебаний, позволяющих выявить все заложенные в этой культурной модели и нтерпретационные возможности. Фазовый характер функционирования обес печивает огромную устойчивость этой модели, но лишает ее серьезных перс пектив развития. Единственная разновидность прогресса, которая может б ыть достигнута в этих рамках, связана с постепенным повышением уровня ми фологической рефлексии. При этом чем быстрее мы поймем, что с нами происх одит, тем эффективнее могут оказаться некоторые практические меры, в нас тоящее время предпринимаемые "на ощупь". В первую очередь необходимо обе спечить хотя бы минимальный уровень структурирования социальных связе й. Депо в том, что развитые формы рефлексии мифа базируются, по-видимому, н а развитых формах властных отношений. Подвластный индивид в контексте э тих отношений неизбежно присваивается вместе с мифом о свободе, носител ем которого он является; такого рода присвоение подразумевает обязател ьное предварительное остранение мифа. В связи с этим развитые механизмы мифологической рефлексии воспроизводятся лишь обществами с достаточн о структурированными формами властных отношений (при этом в качестве су бъектов и объектов властных отношений могут выступать как индивиды, так и корпорации -- существенного значения это не имеет). В этом мире человеку доступна лишь одна разновидность свободы -- это своб ода рефлектировать миф, при этом культура в цепом предстает как средство обеспечения этой свободы. Возможна и иная трактовка культуры, приводяща я к абсолютизации мифа, ограничению рефлексивных возможностей купьтур ы, созданию максимально устойчивых мифологических моделей, представля ющихся вечными. К сожалению, Россия являет собой хрестоматийный пример т акого рода цивилизации, встающей, правда, в один ряд с великими цивилизац иями Египта и Византии. Список литературы 1. Die Zeit. 1990. № 16 (13 April). S. 48. 2. Новая жизнь: Независимая социал-демократическая газе-та. 1990. № 7(16), апрель . С . 2. 3. См .: Blumenberg H. Anthropologische Annaeherung an die Aktualitaet der Rhetorik // Blumenberg H. Wirklichkeiten in denen wir leben. Stuttgart, 1981. S. 104-136. 4. Morin V. L’ histoire drole // L’ analyse structurale du recit. Communications, 8. Paris, 1966. P. 102-125. 5. Штробах Г. Методологические проблемы исторического изучения фольклор а // Советская этнография. 1983. № 5. С. 59. 6. Аналогичным образом "советская"' интерпретация русской культурной мод ели представлена в "Котловане" А.Платонова. См. : Золотоносов М. Усомнивший ся Платонов // Нева. 1990. № 4. С. 187-188. 7. О роли "милосердия", "вепикодушая", "generosite", в механизме самоидентификации см . : Girard R. Critique dans un souterrain. (S. l.), 1976. P. 95. Для подготовки данной работы были использованы мат ериалы с сайта http://www.ruthenia.ru
1Архитектура и строительство
2Астрономия, авиация, космонавтика
 
3Безопасность жизнедеятельности
4Биология
 
5Военная кафедра, гражданская оборона
 
6География, экономическая география
7Геология и геодезия
8Государственное регулирование и налоги
 
9Естествознание
 
10Журналистика
 
11Законодательство и право
12Адвокатура
13Административное право
14Арбитражное процессуальное право
15Банковское право
16Государство и право
17Гражданское право и процесс
18Жилищное право
19Законодательство зарубежных стран
20Земельное право
21Конституционное право
22Конституционное право зарубежных стран
23Международное право
24Муниципальное право
25Налоговое право
26Римское право
27Семейное право
28Таможенное право
29Трудовое право
30Уголовное право и процесс
31Финансовое право
32Хозяйственное право
33Экологическое право
34Юриспруденция
 
35Иностранные языки
36Информатика, информационные технологии
37Базы данных
38Компьютерные сети
39Программирование
40Искусство и культура
41Краеведение
42Культурология
43Музыка
44История
45Биографии
46Историческая личность
47Литература
 
48Маркетинг и реклама
49Математика
50Медицина и здоровье
51Менеджмент
52Антикризисное управление
53Делопроизводство и документооборот
54Логистика
 
55Педагогика
56Политология
57Правоохранительные органы
58Криминалистика и криминология
59Прочее
60Психология
61Юридическая психология
 
62Радиоэлектроника
63Религия
 
64Сельское хозяйство и землепользование
65Социология
66Страхование
 
67Технологии
68Материаловедение
69Машиностроение
70Металлургия
71Транспорт
72Туризм
 
73Физика
74Физкультура и спорт
75Философия
 
76Химия
 
77Экология, охрана природы
78Экономика и финансы
79Анализ хозяйственной деятельности
80Банковское дело и кредитование
81Биржевое дело
82Бухгалтерский учет и аудит
83История экономических учений
84Международные отношения
85Предпринимательство, бизнес, микроэкономика
86Финансы
87Ценные бумаги и фондовый рынок
88Экономика предприятия
89Экономико-математическое моделирование
90Экономическая теория

 Анекдоты - это почти как рефераты, только короткие и смешные Следующий
Когда менеджер проектов сильно напуган, его сроки сильно сжимаются!
Anekdot.ru

Узнайте стоимость курсовой, диплома, реферата на заказ.

Обратите внимание, реферат по культуре и искусству "Современное состояние советской мифологии", также как и все другие рефераты, курсовые, дипломные и другие работы вы можете скачать бесплатно.

Смотрите также:


Банк рефератов - РефератБанк.ру
© РефератБанк, 2002 - 2016
Рейтинг@Mail.ru