Реферат: Трилогия И.А. Гончарова: "Обыкновенная история", "Обломов", "Обрыв" - текст реферата. Скачать бесплатно.
Банк рефератов, курсовых и дипломных работ. Много и бесплатно. # | Правила оформления работ | Добавить в избранное
 
 
   
Меню Меню Меню Меню Меню
   
Napishem.com Napishem.com Napishem.com

Реферат

Трилогия И.А. Гончарова: "Обыкновенная история", "Обломов", "Обрыв"

Банк рефератов / Литература

Рубрики  Рубрики реферат банка

закрыть
Категория: Реферат
Язык реферата: Русский
Дата добавления:   
 
Скачать
Microsoft Word, 323 kb, скачать бесплатно
Заказать
Узнать стоимость написания уникального реферата

Узнайте стоимость написания уникальной работы

21 Содержание Введение 1. «Обыкновенная история» 2. «Обломов» 3. «Обрыв» Заключение Список литературы Введение Иван Александрович Гончаров прожил долгую жизнь. Р одился он в году, знаменательном для России, 1812-м, — наполеоновского нашес твия, Отечественной войны. Гончаров был ровесником Герцена, на два года старше Лермонтова, всего ли шь на год моложе Белинского. Он был старшим современником Тургенева, Нек расова, Достоевского — и пережил их всех: умер в 1891 году, на восьмидесятом году жизни, когда уже в полную силу звучал голос Чехова, который был молож е его почти на полвека! Более пятидесяти лет русской жизни прошли перед взором Гончарова — худ ожника-романиста. Многие годы и десятилетия созидал он огромное здание с воих романов в надежде найти понимание и сочувствие. «...Я ждал, — писал Го нчаров на склоне лет, — что кто-нибудь и кроме меня прочтет между строкам и и, полюбив образы, свяжет их в одно целое и увидит, что именно говорит это целое». Что же это за целое? Или, если в оспользоваться известными словами Белинского: в чем пафос творчества Гончарова? Когда в старости Гончаров оглядывался назад, в свое писательское прошло е, он всегда говорил о трех своих романах — «Обыкновенной истории», «Обл омове», «Обрыве» — как о едином романном целом: «...вижу не три романа, а один. Все они связаны одною общею нитью, одною последоват ельною идеею — перехода от одной эпохи русской жизни, которую я пережив ал, к другой — и отражением их явлений в моих изображениях, портретах, сце нах, мелких явлениях и т.д.» («Л учше поздно, чем никогда», 1879). 1. «Обыкновенная история» В первом же опубликованном произведении — романе «Обыкновенная история» — Гончаров явился истинным романистом: стал одним из творцов кл ассического русского романа с е го эпической широтой, обнимающей вс е разнообразие, пестроту и движение русской жизни, с драматизмом человеч еских судеб, с ясно выраженным авторским идейным и нравственным пафосом. Гончаров родился и вырос в провинциальном захолустье — в широко, почти по-деревенски раскинувшемся на высоком берегу Волги губернском городе Симбирске, в патриархальной купеческо-дворянской семье. «Дом у нас был, — вспоминал писатель через много десятилетий, — что назы вается, полная чаша, как, впрочем, было почти у всех семейных людей в прови нции, не имевших поблизости деревни. Большой двор, даже два двора, со многи ми постройками: людскими, конюшнями, хлевами, сараями, птичником и баней. С вои лошади, коровы, даже козы и бараны, куры и утки — все это населяло оба д вора. Амбары, погреба, ледники переполнены были запасами муки, разного пш ена и всяческой провизии для продовольствия нашего и обширной дворни. Сл овом, целое имение, деревня» («На родине», 1888). Итак, целое имение, деревня — в городе. Это и есть русская провинция, источник, которым прежде всего и питалось романное творчество Гончарова, провинциальное захолустье, че й образ так полно и наглядно им запечатлен. Сначала было полудеревенское, полугородское детство, когда мальчик еще не может отделить себя от мира, в котором существует, хотя инстинктивно, п о зову своей человеческой природы, и рвется за его пределы. Были беспреде льные дали за Волгой, открывавшиеся с откоса, «обрыва» волжского берега, дали, в которых возбужденному воображению мальчика почудилось однажды море. Детские впечатления Гончарова вряд ли тождественны, при всем их очевидн ом подобии, впечатлениям Илюши Обломова, скорее, они сходны с впечатлени ями его друга Андрея Штольца: подобно тому как деловой и практический ми р Штольца-отца смягчался влиянием матери и поэзией старой дворянской ку льтуры, в «купеческую» атмосферу дома Гончаровых особую настроенность внес «крестный отец» Гончарова Н. Н. Трегубов — старый моряк и путешеств енник, своими рассказами прививший мальчику любовь к чтению «путешеств ий», к никогда не виданному им морю. Путь Гончарова-юноши, сына купца, был заранее определен: после обучения в детстве в частных пансионах — в традиционное для русских «негоциантов » — купцов и торговцев — Московское коммерческое училище, куда он был о тдан десятилетним мальчиком, но которого так и не закончил. О бесцветных и бесплодных годах, проведенн ых в училище, сказать нечего, кроме того, что сказал о них сам Гончаров: «Мы кисли там восемь лет, восемь лучших лет, без дела!» А в августе 1830 года, по просьбе вдовы купца Авдотьи Матвеевны Гончаровой, « купецкий сын» Иван Гончаров был «уволен» из купеческого звания, что дава ло ему право поступления «в университет, а потом статскую или по ученой ч асти службу». Через год, успешно выдержав экзамены, Гончаров становится студентом словесного отделения (филологического факультета) Московско го университета. Свое «студенчество» Гончаров описал позднее в мемуарном очерке «В унив ерситете» (1887). Начало тридцатых годов XIX столетия — особая, неповторимая пора в истории Москов ского университета. Восторженное чувство юношеского братства царствов ало в его аудиториях, где читали лекции выдающиеся для своего времени уч еные, где слушали эти лекции Белинский, Герцен, Огарев, Станкевич, Лермонт ов, Гончаров... Романтика бескорыстной дружбы, чистых чувств, высоких духо вных исканий определила облик этих замечательных молодых людей тридца тых годов. В такой романтике, как и «в первой, нежной любви», было много наи вного, но она создала, окрасила в особый цвет тех, кто возрос в ее восторже нной и творческой среде. «Знания, приобретаемые в университетской аудит ории, — вспоминал Гончаров в «Заметках о личности Белинского» (1881), — допо лнялись в кругу товарищей, при совместном чтении и взаимном объяснении о ригиналов или переводов с иностранных языков, наконец, среди прений, раз боров в юных кружках, в добывании с трудом и в взаимной передаче книг. Разв е это не школа, не академия, где гранились друг о друга юные умы, жадно пере давая друг другу знания, наблюдения, взгляды — вся эта жажда и любовь к зн анию? <...> Не так ли мы все приобретали то, что есть в нас лучшего и живого? Не т ам ли, в юношеских университетских кружках, и мы сортировали и осмыслива ли то, что уносили от кафедры?» Гончаров в студенческие годы дышал этой творческой атмосферой, хотя и ос тался чужд юношескому бунтарству, духу протеста, столь характерному для студентов Белинского, Герцена, Лермонтова, не разделял он и революционны х, социалистических идей, горячо обсуждавшихся в передовых студенчески х кружках, например, кружке Герцена и Огарева. Го нча ров весь проникнут идеально-р омантическим прекло нением перед иску сством, художеством, он осторожно слушает лекции «эстетиков» Давыдова, Надеждина - Шевырева, благоговеет перед П ушкиным, гению которого, как напишет он потом, «я и все т огдашние юноши, увлекавшиеся по эзиею, об язаны непосредственным влиянием на наше эстетическое образование» («В университете»). Он вглядывается в удивительное лицо гениального поэта, к огда тот в сентябре 1832 года посетил аудиторию словесного отделения, вгляд ывается, чтобы запомнить его на всю жизнь. Духовная атмосфера Москвы в годы гончаровского студенчества, атмосфер а университета, оживившейся журналистики, философских и литературных к ружков, воспитавшая идейного вождя «замечательного десятилетия» (1838— 1848) В. Г. Белинского, эта благотворная духовная атмосфера сформировала нравс твенно-философский облик, особый тип «человека сороковых годов». К этому типу принадлежал и Гончаров. Потом, после университета, — возвращение в родное гнездо юноши, полного впечатлений студенческой жизни: «И по приезде домой, по окончании универ ситет ского курса меня обдало той же «обломовщиной » , которую я наблюдал в детстве» («На родине», 1888). Его о тношение к провинциальному бытию теперь, конечно, уже более сознательно , он не заснет этим «сном, подобным смерти». Он уже «пробудился». И потому, е стественно, его не может удовлетворить служба в Симбирске, его (как впосл едствии его героя — Александра Адуева) влечет в Петербург, манящий из за холустного далека, Петербург — средоточие и начало всех возможных слав ных путей и поприщ. Не прошло и года его жизни в родном городе, службы пр и сим бирском губернаторе, как он уже в Петербурге. М ысли и впечатления провинциала Александра Адуева, героя первого романа писателя «Обыкновенная история», — это наверняка мысли и впечатления с амого Гончарова по приезде в Петербург в мае 1835 года. Они тревожны, но и пол ны надежд. «Тяжелы первые впечатления провинциала в Петербурге, — пишет Гончаров в романе, — ему дико, грустно; его никто не замечает; он потерялс я здесь... И провинциал вздыхает и по забору, который напротив его окон, и по пыльной и грязной улице, и по тряскому мосту, и по вывеске на питейной конт оре». Но вот — «Александр добрался до Адмиралтейской площади и остолбен ел. Он с час простоял перед Медным всадником, но не с горьким упреком в душе, как бедный Евгений, а с восторженной думой. Взгляну л на Неву, окружающие ее здания — и глаза его засверкали. <...> Замелькали оп ять надежды, подавленные на время грустным впечатлением; новая жизнь отв ерзала ему объятия и манила к чему-то неизвестному».Так юный провинциал оказался перед лицом огромно го блестящего города, воистину столицы империи, где пройдет теперь вся е го жизнь. Он определяется на службу в департамент внешней торговли минис терства финансов в качестве переводчика в маленьком чине губернского с екретаря. Начиналась долгая служебная деятельность Гончарова, заверши вшаяся лишь в конце 1867 года. С конца тридцатых годов центр русской духовной жизни перемещался в Пете рбург. Здесь Белинский, «вождь поколения» (Ап. Григорьев), обосновывает ид ею действительности уже не в идеально-философском духе кружка московск их гегельянцев, а в смысле решительного поворота к настоящей, живой дейс твительности, к ее исторически назревшим нуждам — в смысле натуральной школы, реализма в искусстве. Характерно, что, может быть, впервые один из лучших русских романов «Обык новенная история» был написан петербургским чиновником, титулярным со ветником Гончаровым, — «страшный удар романтизму, мечтательности, сент иментальности, провинциализму», роман, где в духе «требований века» разв енчивается «трижды романтик — по натуре, по воспитанию и по обстоятельс твам жизни», развенчивается и то романтическое «веяние» (Ап. Григорьев), к оторое захватило в тридцатые годы не только героя романа юного провинци ала Александра Адуева. Гончаров «маленький чиновник» как раз того времени, когда в русских «нат уральных» повестях появляется его собрат: вспомним гоголевских титуля рных советников Поприщина и Акакия Акакиевича Башмачкина, Макара Алекс еевича Девушкина Достоевского. Было ли у Гончарова что-нибудь общее с этими вымышленными, но столь реаль ными характерами, с этими в конечном счете трагическими судьбами? И да, и нет. Да, потому что и его в первые г оды жизни в незнакомом и суетном Петербурге одолевали «мучительные еже дневные помыслы о том, будут ли в свое время дрова, сапоги, окупится ли теп лая, заказанная у портного шинель в долг? » (из письм а к С. А, Никитен ко от 3 июля 1866 года)3. Можно п редположить, что в эти же годы, еще до пуб ликации романа «Обыкновенная история», когда ему было уже 35 лет, в условия х жестокой необходимости трудиться за канцелярским столом ради денег, и его, наверное, мучила вполне объяснимая «амбиция» талантливого, но зависимого человека. Вспо миная в автобиографиче с ком повествовании-исповеди «О быкновенная история » годы начала своей литературной деятельности, Гончаров писал: «Твердой литературной почвы у нас не было, шли на этот путь робко, под страхами, поч ти случайно. И хорошо еще у кого были средства, тот мог выжидать и занимать ся только своим делом, а кто не мог, тот дробил себя на части! Чего и мне не п риходилось делать! Весь век на службе из-за куска хлеба, даже и путешество вал «по казенной надобности» вокруг света...» . В этих обстоятельствах могла все более и более развива ться болезненная мнительность и ипохондрия, вызванная вполне реальным и «страхами» утратить самого себя, свою личность, свое «лицо», сходными с о страхами чиновника Голядкина из повести Достоевского «Двойник». Не зд есь ли, в психологии российского чиновника, винтика машины бюрократичес кого государства, корни его будущего тяжелого конфликта с Тургеневым по сле появления романов «Дворянское гнездо» и «Накануне», сюжеты и герои к оторых чуть ли не «украдены» у него, Гончарова? Не в этих ли особенностях ч иновничьего бытия и мнительного сознания причина его болезненной реак ции на публикацию писем Пушкина и предсмертного запрета на публикацию с воих собственных писем? Нет, п отому что воспитание Гончарова, университетское образование, близость к артистическому семейству Майковых, упорный литературный труд далеко выводили его из пределов чисто чиновничьего существования. В некрологе Валериана Майкова, не дожившего до двадцати четырех лет, Гончаров писал: «Быстрым и ранним развитием своих прекрасных способностей он обязан бы л, во-первых, природе, которая так же щедро наградила его дарами своими, ка к и прочих, известных уже публике членов его семейства, — во-вторых, разум ному, свободному, чуждому застарелых, педантических форм первоначально му воспитанию, которое получил он в своем домашнем кругу». И Гончаров был щедро наделен природой, и для Гончарова этот майковский домашний круг ст ал его домашним крутом. Здесь он — с 1836 года молодой учитель сначала Аполл он а, а потом Валериана Майковых - прошел и свою нравственно-эстетическую школу воспитания. Поэтому роман Гончарова, хотя и в нем мотив службы, чина, «фортуны» (успеха ) и «карьеры» звучит постоянно, очень отличается от чиновничьих повестей Гоголя и Достоевского. И конфликт его совсем другой — застойная, не осве щенная сознанием провинциальная жизнь в ее отношении к центру — символу и средоточию сознани я, движения, дела. Так и объяснил свой первый законченный роман сам Гончар ов: «...В встрече мягкого, избалованного ленью и барством мечтателя племянни ка с практическим дядей — выразился намек на мотив, который едва только начал разыгрываться в самом бойком центре— в Петербурге. Мотив этот — с лабое мерцание сознания, необходимости труда, настоящего, не рутинного, а живог о дела в борьбе с всероссийским застоем» («Лучше по здно, чем никогда»). Образ провинциального «застоя» был, по-видимому, центральным в незаконч енном и не дошедшем до нас романе «Старики», который писался Гончаровым в 1843— 1844 годах. Это начатое произведение, в чем-то сходное по сюжету с «Старо светскими помещиками» Гоголя, не удовлетворило Гончарова именно как роман. На этот счет сохранило сь интересное свидетельство В. А, Солоницына, приятеля и начальника Гонч арова, в письме к Гончарову от 25 апреля 1844 года: «Мнение Ваше вообще об искус стве писать романы мне кажется слишком строгим: я думаю, что Вы смотрите н а дело чересчур свысока. По-моему, если роман порой извлекает слезу, порою смешит, порой научает, этого и довольно. Все правила для написанья хороши х романов, мне кажется, заключаются в том, что так как роман есть картина ч еловеческой жизни, то в нем должна быть представлена жизнь, как она есть, х арактеры должны быть не эксцентрические, приключения не чудесные, а глав ное, автор должен со всею возможною верностью представить развитие и фаз ы простых и всем знакомых страстей, так, чтобы роман его был понятен всяко му и казался читателю как бы воспоминанием, поверкою или истолкованием е го собственной жизни, его собственных чувств и мыслей. Для написания так ого романа излагаемая Вами теория едва ли нужна...» К сожалению, письмо Гон чарова с изложением его «теории романа» не сохранилось. Ясно, однако, что он смотрел на роман гораздо более «строго», более «свысока», чем Солониц ын, и, по-видимому, отсутствие подлинно романического конфликта явилось причиной того, что «Старики» так и не были написаны. содержал в себе таког о конфликта, он замкнут в самом себе, лишен как мотива «мерцания сознания », так и мотива страсти в гончаров ском понимании этого слова, то есть тех мотивов, которые, вторг аясь в образ провинциального застойного бытия, превращают его в истинно романический образ. «Застой», «сон», «непробужденность» сознания, отсутствие «живого дела» и труда — вот главный, определяющий признак провинции. И в этом смысле пр овинция — понятие не только пространственное, обозначающее некий мир, л ежащий за пределами «центра» (Петербург) или — «центров» (Петербург и Мо сква) русской жизни. Провинция очень удобно располагалась и в этих столи чных городах. Коренной москвич Аполлон Григорьев вспоминал, что именно з десь, в Москве, в Замоскворечье, он «пережил весь тот мир, который с действ ительным мастерством передал Гончаров в «Сне Обломова». Провинция — это некий образ жизни, тип бытия, и в этом смысле — почва и пр ичина, но до поры до времени лишь возможность романического конфликта. И в первом же романе Гончарова сталкиваются, ведут напряженный диалог дв а миросозерцания, две жизненных позиции («провинциализм», бессодержате льная сентиментальная мечтательность и — реальное «дело»), в конечном с чете два типа бытия и образа жизни, два мира. В этом диалоге интерес Гончар ова сосредоточен на художественном исследовании провинциального обра за жизни, типа мышления, морали, олицетворяемых Александром Адуевым. Аду ев-старший выполняет, в сущности, роль резонера, призванного своей безуп речной логикой разбивать провинциально-сентиментальные иллюзии Адуев а-младшего. Это не значит, конечно, что «резонер» Петр Иваныч не раскрывае тся в сюжете романа как достаточно сложный характер, в особенности в «Эп илоге». В бытии адуевских Грачей у же предчувствуется «сон Обломов ки», в «натуре», «воспитании», «обстоятельс твах жизни», «любовных похождениях» (Белинский) Александра Адуева — нат ура, воспитание, обстоятельства жизни, любовные «сны» Ильи Ильича Обломо ва. «Обыкновенная история» — «первая галерея, служащая преддверием к следующим двум галереям или пери одам русской жизни, уже тесно связанным между собою , то есть к «Обломову» и «Обрыву», или к «Сну» и «Пробуждению» («Лучше позд но, чем никогда»). В конфликте Адуевых намечен конфликт Обломова и Штольц а. В «Обыкновенной истории» еще нет, конечно, исчерпывающей картины провин циального бытия, полного образа того, что получило потом наименование «о бломовщины». Однако характер «провинциала», будущего «обломовца» дост аточно полно представлен здесь в одной и, может быть, наиболее характерн ой сфере — сфере любовных чувств, сфере «страсти». «Полное изображение характера молодого Адуева, — писал Белинский, — надо искать <...> в его любо вных похождениях». Обобщая в 1875 году, уже после того, как был написан «Обрыв », свои суждения об обломовских натурах, Гончаров увидел в их «праздной ф антазии» источник «всех видов и родов любвей», экзальтации, идолопоклон ства, жалкой и смешной любовной горячки. «Эти упражнения в чувствах, и осо бенно в любви, занимали, между прочим, также и значительный излюбленный у голок старой обломовщины!» Гончаров очень точно называет эмоциональные переживания своих обломовских героев «упражнениями в чувствах». Их любовь можно назвать чистой любовью, любовью для любви в том смысле, в каком мы говорим о чис том искусстве, искусстве для искусства. Она остается в замкнутой, фантастическо й сфере их сознания, их воображения, в сфере иллюзий, разбиваемых реально стью. «Родов любви так же много, как много на земле людей, потому что кажды й любит сообразно с своим темпераментом, характером, понятиями и т. д. И вс якая любовь истинна и прекрасна по-своему, лишь бы только она была в сердц е, а не в голове. Но романтики особенно падки к головной любви, — писал Бел инский о любовных фантазиях Адуевых-романтиков. — Сперва они сочиняют п рограмму любви, потом ищут достойной себя женщины, а за неимением таково й любят пока какую-нибудь: им ничего не стоит велеть себе любить, ведь у ни х все делает голова, а не сердце. Им любовь нужна не для счастия, не для насл аждения, а для оправдания на деле своей высокой теории любви». Деловой Адуев-старший — воплощение «адуевщины», прямой противоположн ости будущей «обломовщине» — напротив, устраняет «страсть» из своей жи зненной «практики» (и не может не устранять по существу своей деятельнос ти и своей философии), ограничивает любовь рационально организованной, е сли можно так сказать, «запрограммированной» областью семейной жизни, о борачивающейся для его жены золотой «клеткой». Богатство рациональной сферы и бедность сферы эмоциональной — определяющая особенность его х арактера, что и объясняет трагический финал его судьбы. В коллизиях рома на «Обыкновенная история» — романа как жанра — определяющую роль игра ют женщины, как это всегда будет и впоследствии в романн ом искусстве писателя — в «Обло мове» и в «Обрыве». Три женских характера образуют некий круг, в котором вращает ся Александр, всякий раз проверяя или испытывая свои «головные» теории л юбви. При этом открывались разные стороны его характера. Особое значение придавал Гончаров первому любовному «эпизоду» романа, специально оста новившись на нем в статье «Лучше поздно, чем никогда». Первая любовь Александра Адуева, Наденька Любецкая, как и сам Александр, писал Гончаров в этой статье, вышла «отражением своего времени», времени слабого «мерцания сознания», времени «неведения». У нее, как у женщины, эт и мерцания, эти проблески выражаются в уверенности, что у нее есть «право распоряжаться своим внутренним миром и самим Адуевым», у нее есть, пусть сомнительное, право выбирать, и она выбрала, но не Адуева: «...в этом пока и с остоял со знательный шаг рус ской девушки - безмолвная эмансипация», которая, од нако, на этом и закончилась, и Наденька осталась в неведении, ибо и «самый момент эпохи был моментом неведения». «Тут я и оставил Наденьку, — заклю чает Гончаров. — Мне она была больше не нужна как т ип, а до нее, как до личности, мне не было дела». Две другие героини лишь уточняют, обогащают этот тип, и лишь в такой мере Гончарову и «нужны». С другой сторо ны, эти любовные эпизоды — ступени той лестницы, по которой спускается А лександр с высот своего романтизма, утрачивая иллюзию за иллюзией. Но не только любовные истории движут сюжет романа и его смысл. Диалоги об отношениях мужчины и женщины, мужа и жены, беседы — споры о любви, чувства х и разуме — все это занимает в концепции и композиции романа ключевое м есто. В этих диалогах все больше проявляется еще одна романная «интрига» , подспудно развивается еще одна сюжетная линия: отношений Петра Иванови ча Адуева и его жены — Лизаветы Александровны. Петр Иваныч Адуев, «новый» человек, комфортно чувствовавший себя в совре менном, «европейском», мире, мире Петербурга, бюрократ, поднимавшийся к в ершинам власти, и при этом преуспевающий делец-заводчик, знамение наступ авшей в России «деловой», буржуазной эпохи с идеалом счастья — деньгами , вдруг понимает бессмысленность того, что было главным в его жизни — «фо ртуны» и «карьеры». Он понимает, что по его вине угасает любимая жена. Рухн ула вся жизненная философия Петра Адуева, бессмысленным стало «дело», ко торому отдана жизнь. Но прозрение приходит слишком поздно. Петр Иваныч А дуев уже не в силах что-либо ис править, ибо здесь «нужно больше сердца, чем головы. А где ему взять его?». Александр «Адуев кончил, — писал Гончаров в статье «Лучше поздно, чем ни когда», — как большая часть тогда: послушался практической мудрости дяд и, принялся работать в службе, писал и в журналах (но уже не стихами) и, переж ив эпоху юношеских волнений, достиг положительных благ, как большинство , занял в службе прочное положение и выгодно женился, словом, обделал свои дела. В этом и заключается „Обыкновенная история"». В этом позднейшем, 1879 го да, «конспекте» романа Гончаров как бы восполняет тот пропуск четырех ле т «биографии» Александра Адуева, который лежит между четвертой главой и «Эпилогом». Однако практической ли мудрости Адуева-старшего учит нас тр агический «эпилог» его судьбы? О другой мудрости говорит этот эпилог — мудрости сердца. 2. «Обломов» «Обломов» начат был в 1846 году, к огда я сдал в редакц ию «Современника» первый роман «Обыкновенную историю », — вспоминал Гончаров (письмо к В. В. Стасову от 27 апреля 1888 года). Это были годы з накомства и дружеских отношений с Белинским. Личность и идеи великого кр итика, критика-«трибуна» произвели на Гончарова огромное впечатление п режде всего своим безусловным контрастом с миром «всероссийского заст оя». Белинскому «выпала на долю не роль ученого, объективного критика, а р оль трибуна, гонителя и карателя, строго, упорно державшегося вреда, всяк их зол, предрассудков, темных нравов и обычаев, рутины и т. д. — во всем, и в ж изни и в искусстве». И раннюю смерть Белинского Гончаров объяснял этим к онтрастом — этим трагическим противоречием. «Он был обычной жертвой в б орьбе крайнего своего развития с целым океаном всякой сплошной господс твовавшей неразвитости» (мемуарный очерк «Заметки о личности Белинско го», 1881). И конечно, в этом свете — свете, бросаемом мощной мыслью и всем нрав ственным обликом Белинского, гонителя и карателя «застоя» и «сна», — пр ояснялся Гончарову смысл того, что великий критик назвал «провинциализ мом», все более отчетливо рисовался полный образ «обломовщины». Напечатанный вскоре после «Обыкновенной истории» «Сон Обломова» ( вернее было бы — и по форме и по су ществу — назвать его «Сном Обломовки» ) — связующе е звено между двумя го нчаровскими романами: заверш ение и комментарий к первому, пролог второго. Живописный — «фламандский» (Дружинин), «рубенсовский» (Кони) — талант Г ончарова проявляет себя здесь во всей своей мощи. Может быть, именно к это му фрагменту романа справедливее всего отнести суждение Добролюбова: « В этом уменье охватить полный образ предмета, отчеканить, изваять его — заключается сильнейшая сторона таланта Гончарова». Сила Гончарова, однако, не то лько в уменье «изваять » пласти ческий, рельефный, скульптурный образ, но и в уменье наполнить этот образ жизнью, опоэтизировать, так сказать, идеал изировать его. «Автор становится истинным поэтом...» — писал по поводу «С на Обломова» Ап. Григорьев. «Все это полный, художнически созданный мир, в лекущий вас неодолимо в свой очарованный крут...» В самом деле, как красочно, полнокровно, поэтически спит Обломовка. Гончаров «отчеканил» поисти не «полный образ» сонного обломовского бытия, — замкнутого в самом себе , отделенного магическим кругом от всего остального мира: весь мир может погибнуть, а Обломовка будет стоять вечно, незыблемо, в стороне от мировы х потрясений и катаклизмов, вне истории. Не являет ли этот «полный образ» патриархальной утопии — всеобщего, абсолютного идеала бытия? Не заключ ает ли сама эта утопия некоей вечной, непреходящей поэзии? Неожиданно трудолюбивый чиновник министерства финансов, коллежский ас ессор и столоначальник, Иван Александрович Гончаров получает приглаше ние отправиться в кругосветное плавание на заслуженном паруснике русс кого военного флота — фрегате «Паллада» в должности секретаря при адми рале Путятине, начальнике экспедиции к берегам Японии. Поколебавшись не которое время, он это приглашение принимает. При всей кажущейся странности такого «решительного» со стороны Гончар ова шага — отправиться вокруг света! — в нем была своя закономерность. П уть из провинции, где в волжских далях чудилось ему, мальчику, море, — в Мо скву, в Петербург, — вел его дальше, в настоящее море, образ которого давн о сложился в его воображении, напитанном многочисленными, прочитанными еще в детстве путешествиями. «Все было загадочно и фантастически прекра сно в волшебной дали: счастливцы ходили и возвращались с заманчивою, но г лухою повестью о чудесах, с детским толкованием тайн мира. Но вот явился ч еловек, мудрец и поэт, и озарил таинственные утлы. Он пошел туда с компасом , с заступом, циркулем и кистью, с сердцем, полным веры к Творцу и любви к Его миро зданию. Он внес жизнь, раз ум и опыт в каменные пустыни, в глушь лесов и силою светлого разумения ука зал путь тысячам за собою. Космос!" Еще мучительнее прежнего хотелось взг лянуть живыми глазами на живой космос. <...> Но и эта мечта улеглась в воображ ении, вслед многим другим. Дни мелькали, жизнь грозила пустотой, сумеркам и, вечными буднями: дни, хотя порознь разнообразные, сливались в одну утом ительно-однообразную массу годов. Зевота за делом, за книгой, зевота в спе ктакле и та же зевота в шумном собрании и в приятельской беседе! И вдруг не ожиданно суждено было воскресить мечты, расшевелить воспоминания, вспо мнить давно забытых мною кругосветных героев. Вдруг и я вслед за ними иду вокруг света! Я радостно содрогнулся при мысли: я буду в Китае, в Индии, пер еплыву океаны, ступлю ногою на те острова, где гуляет в первобытной прост оте дикарь, посмотрю на эти чудеса — и жизнь моя не будет праздным отраже нием мелких, надоевших явлений. Я обновился; все мечты и надежды юности, са ма юность воротилась ко мне. Ско рей, скорей в путь!» ( «Фрегат «Паллада », гл. 1). Но ведь Гончаров не только чиновник, которому и на корабле предстояло сл ужить (эта служба и во время плавания напоминала ему иной раз департамен т). Он уже известный писатель, автор одного из лучших русских романов — «О быкновенной истории». В его творческом воображении все больше оформляе тся и зреет второй роман — «Обломов», начатый в 1846 году. «Написав первую часть, я отложил ее в сторону и не касался продолжения до 1857 года. В промежуток этот я плавал вокр уг света, воз ил и первую часть «Обломова» с собой, но не писал, а обраба тывал в голове...» — вспоминал Гончаров в уже цитировавшемся п исьме к В. В. Стасову. Первая часть романа, включавшая «Сон Обломова», посвящена описанию всех подробностей, «мелочей» бытия героя романа в его петербургском гнезде — петербургской Обломовке — с Захаром, знаменитым диваном и т. д. Помест ившись на этом диване, Илья Ильич вернулся в родную Обломовку. Но где же ту т роман, где романическое действие, романический сюжет? Через полтора месяца после отплытия из Кронштадта, уже из Англии, Гончар ов писал друзьям Е. П. и Н. А. Майковым: «...Я совершенно погибал медленно и скучно: надо было изменить на что-нибуд ь, худшее или лучшее — это все равно, лишь бы изменить. Но при всем том я бы не поехал ни за какие сокровища мира... Вы уж тут, я думаю, даже рассердитесь : что же это за бестолочь, скажете, не поехал бы, а сам уехал! Да! сознайтесь, что не понимаете, так сейчас скажу, отчего я уехал. Я просто — пошутил. Ехать в самом деле : да ни за какие миллионы, у меня этого и в голове никогда не было, <...> Вот пись мо к концу, скажете Вы, а ничего о Лондоне, о том, что Вы видели, заметили. Нич его и не будет теперь. Да разве это письмо? Опять не поняли? Это вступление ( даже не предисловие, то еще впереди) к Путешествию вокруг света, в 12 томах, с планами, чертежами, картой японских берегов, с изо бражением порта Джаксона, костюмов и портретов жителей Океании И, Обломо ва». Тогда же, тоже в письме из Англии к М. А. Языковым, Гончаров так определил связь между уже писавшимся «Обломовым» и еще не н аписанными «очерками путешествия»: «Я не отчаиваюсь написать когда-ниб удь главу под названием «Путешествие Обломова»: там постараюсь изобраз ить, что значит для русского человека самому лазить в чемодан, знать, где ч то лежит, заботиться о багаже и по десять раз в час приходить в отчаяние, в здыхая по матушке России, о Филиппе и т.п. Все это происходит со мной и со вс еми, кто хоть немножко не в черном теле вырос». Но может ли такой путешествующий герой быть героем романа? Гончаров прос то «пошутил» — отправился вокруг света, потому что собрался было путеше ствовать его герой, Обломов остался в Петербурге, остался потому, что оби льный материал кругосветного плавания, богатейшие впечатления путешес твия в конечном счете разрывали пределы собственно обломовской темы, са ма же эта тема могла быть достаточно полно исчерпана романическим, л юбовным сюжетом, который «обраба тывался» в голове во время плавания. Глава «Путешествие Обломова» не б ыла написана. Гон чаров преобр азует свой «шутливый» замысел «путешествия» героя романа в произведен ие особой жанровой формы — «очерки путешествия», искомый результат кот орого — параллель между своим и чужим. Надо думат ь, что на каком-то этапе «обраба тывания» в воображени и писателя возник пусть пока туманный, но столь необходимый в произведен ии романного жанра образ героини — женщины. Гончаров, как и мечтал, действительно переплыл многие океаны, побывал и в Африке, и в Японии, и в Китае, пересек всю Сибирь тока на запад. И повсюду он стал свидетелем того же процесса , который захватывал теп ерь и Россию. Вот например, Гончаров на островах Зеленого Мыса. «Все спит, е немеет. Нужды нет, что вы в первый раз здесь, но вы видите, что это не време нный отдых, награда деятельности, но покой мертвый, непробуждающийся, чт о картина эта никогда не меняется». «Человек бежит из этого царства дремоты, которая сковывает энер гию, чувство и обращает все живое в подобие камня. Я припоминал сказки об о каменелом царстве. Вот оно: придет богатырь, принесет труд, искусство, цив илизацию, разбудит и эту спящую от века красавицу, природу, и даст ей жизнь . Время, кажется, недалеко. А теперь, глядя на эту безжизненность и безмолв ие, ощущаешь что-то похожее на ужас или на тоску». Мотив тоски проходит через все «очерки путешествия» Гончарова, появляя сь каждый раз, когда автор видит перед собой остановившуюся жизнь, засто й в природе или человеческом существовании. «Царство дремоты», «окаменелое царство» существует не только в сказках. Это или форма природного бытия, «мертвый, непробуждающийся покой» камня , или этап в человеческой истории, который по видимости изжит, исчерпан, но держится прочной силой традиции — стройного и законченного миросозер цания, наконец — поэзией непосредственного, целостного, как бы завершен ного, природного бытия. «Окаменелое царство» — это и есть, в сущности, обломовское царство, Гонч аровские обитатели такого царства всем нутром сво им бессознательно и непрелож но, убеждены в непреходящем и безусловном его совер шенстве, совершенстве своего образа жиз ни . Беспокойны е, тревожащие, нарушающие покои вопросы чужды их натуре, их воспитанию, обстоятельствам их жи зни, всему их вековому укладу. Усомниться в красоте и незыблемости облом овского существования могут разве лишь деятельные и неугомонные немцы ( или «англичане» — некий символический образ целеустремленной и неуст анной деятельности во «Фрегате «Паллада »). Летом 1857 года, отдыхая в Мариенбаде (курортное местечко), Г ончаров переживает необыкновенный тв орческий подъем: за какой-нибудь месяц с небольшим у него «закончена пер вая часть «Обломова» писалас ь эта час ть еще до отплытия на «Палладе», вся вторая часть и довольно много третьей, так что лес растет, я вижу вдали... конец. Г лавное, что требовало спокойствия, уед инения и некоторого раз дражения, именно главная задача - душа — женщина — уже на писана, поэма любви закончена.. » (письмо к Ю. Д. Ефремовой от 29 июля/9 август а). Первая часть завершается появлением в петербург ской квартире Обломова его друга детства — немца Андрея Штольца (правда , немца лишь по отцу). Именно он, Штольц, произносит это магическое слово — «обломовщина», — которое становится лейтмотивом романа Гончарова. Дея тельный Штольц побуждает русского ленивца Обломова «беспокоиться», хо чет пробудить его от душевного сна хотя бы путем «путешествия» в Париж. Ш тольцу это не удается, но удается той, что стала душой романа — Ольге Ильи нской. Неясный женский образ, возможно уже давно маячивший в фантазии пи сателя, обретает яркую художественную плоть. И на следующих страницах ро мана замечательный «художник-поэт» (определение Белинского) развертыв ает поистине поэму любви Обломова. И Обломов вырастает в настоящего геро я романа под влиянием охватившей его любовной страсти. «Отчего немца, а не русского поставил я в противоположность Обломову? — пояснял позднее Гончаров. — Я мог бы ответить на это, что, изображая лень и апатию во всей ее широте и закоренелости, как стихийную русскую черту, и только одно это, я, выставив рядом русского же, как образец энергии, знания , труда, вообще всякой силы, впал бы в некоторое противоречие с самим собою , то есть со своей задачей — изображать застой, сон, неподвижность. Я разб авил бы целость одной, избранной мною для романа стороны русского характ ера» («Лучше поздно, чем никогда», 1879). Александр Адуев по воле автора переродился. Обломов пережить подобную м етаморфозу — не в состоянии. Можно ли переделать человека не только про тив его воли, но, главное, против воли обстоятельств, вопреки стихийной национально-исторической тр адиции, хотя бы она касалась лишь одной, но во многом определяющей сторон ы русского характера? Обломовская натура, воспитан ие , обстоятельства сильнее Штольца. Обломовщина — замкнутый, магический круг, страшная сила — преодолимая ли? Миросозерцание Александра Адуева — миражи и призраки его сознания, пор ожденные, конечно, натурой, воспитанием, обстоятельствами, — облекается в форму традиционно-литературную — романтическую. Эта форма — временн ая, необязательная. Миросозерцание Обломова — прямое порождение, осмысление и оправдание его реального бытия русского помещика и россиянина вообще как продукта «окаменелого царства», «всероссийского застоя». Мораль, психология, мирос озерцание Обломова созда ны Обло мовкой, он — человек, которому не нужно кажд одневно суетиться, не нужно трудиться во имя «хлеба насущного». Он — барин, притом русский барин, а не какой-нибудь «другой ». Такова его социальная суть, блестяще разъясненная Добролюбовым , в статье «Что такое обломовщина?». Добролюбов при этом про ницательно заметил, ч то О бломов — «это коренной, народный прототип ». Прочитав статью Добролюбова, автор романа писал 90 мая 1859 года П. В. Анненкову: «...мне кажется, об обломовщи на о том, что она такое, уже сказать после этого ничего нельзя». И сам Обломов хорошо понимает , что такое обломовщина, что-то тягостное - он «барин», но он — «другой». Однако он убежден при этом во всеобщем, о бщечеловеческом характере идеала «беспечального» и праздного жития. И он прав. Ведь и Гончаров в кругосветном путешествии обнаружил обломовск ий образ жизни, «царство дремоты» за многие тысячи верст от Москвы и Симб ирска. Но столь же прав и Гончаров, которого охватывает «ужас и тоска» при виде о каменелого царства, который полагает, что пора разбудить «спящую красав ицу». Только как это сделать? Как освободиться от стихийной обломовской — русской — черты? Штольц не только «беспокоит», «трогает» Обломова, но и побуждает его, бес сознательного обломовца, стать — чтобы объяснить и оправдать свой обра з жизни — идеологом образа жизни «обломовского», идеологом обломовско й утопии, гармонического, в обломовском смысле, бытия. Характерен диалог Ильи Ильича с литератором-«обличителем»: это целая эс тетическая и вместе с тем жизненная программа. Полемическая, направленн ая прот ив натурализма и мелкого обличи тельства, она прямо перерастает, выливается в обломовскую уто пию, в созданный обломовской фантазией «поэтический идеал жизни». «Пете рбургская жизнь, — говорит он Штольцу, — вечная беготня взапуски, вечна я игра дрянных страстишек, особенно жадности, перебиванья друг у друга д ороги, сплетни, пересуды, щелчки друг другу, это оглядыванье с ног до голов ы; послушаешь, о чем говорят, так голова закружится, одуреешь. <...> Где же тут ч еловек? Где его целость? Куда он скрылся, как разменялся на всякую мелочь?» «Нет, это не жизнь, а искажение нормы, идеала жизни, который указала приро да целью человеку...» Обстоятельно развертывает Обломов перед изумленны м Штольцем свой идеал безмятежного бытия, какого-то вселенского, безгра ничного, миров ого покоя: «..,да ц ель всей вашей беготни, страстей, войн, торгов и политики разве не выделка покоя, не стремление к этому иде лу Утраченного рая?» Штоль ц, как уверен Обломов, вынужден трудиться , суетиться, бегать лишь с одной целью — достичь в к онце концов «этого идеала утраченного р ая»; но этот труд, эта суета, это беганье врат в утраченный рай не откроют; о ни бесконечны, бесцельны, безыдеальны. Пожалуй, лишь один род деятельнос ти находил себе место в обломовском бытии, парадоксально и соответствов ал этому бытию, и противоречил ему — деятельность чувства, преимуществе нно любовного чувства, во всех формах, оттенках, стадиях, проявлениях, дея тельность, которая одна делала жизнь обломовца содержательной. Централ ьный, символический образ мира обломовской фантазии, обломовской утопи и — образ женщины. В этом женском образе, созданном воображением Обломо ва, главное — покой, покой как выработанная деятельностью чувства норма любви, норма «взаимных отношений полов». Нормой любви не может быть стра сть, ибо страсть — нарушение покоя, а потому — «несчастье», «душевный ан тонов огонь». Страсть и покой несовместимы, противоположны. Страсть прох одит, любовь вечна. «В мечтах пред ним носился образ высокой, стройной жен щины, со спокойно сложенными на груди руками, с тихим, но гордым взглядом, небрежно сидящей среди плющей в боскете, легко ступающей по ковру, по пес ку аллеи, с колеблющейся талией, с грациозно положенной на плечи головой, с задумчивым выражением — как идеал, как воплощение целой жизни, исполн енной неги и торжественного покоя, как сам покой». Такая ли женщина Ольга Ильинская? Суждение о статье Добролюбова, посвященной Обломову, Гончаров, в цитиров авшемся письме к П. В. Анненкову, закончил следующими словами: «Посл е этой статьи критику остается - ч тоб не повториться - или задать ся порицанием, или, оставя собственно обломовщину в стороне, говор ить о женщинах». О героинях гон чар овского романа — женщинах вскоре проницательно написал критик А. В. Дру жинин: «Новым и последним, решительным шагом в процессе творчества было создание Ольги Ильинской — создание до того счастливое, что мы, не обину ясь, назовем первую мысль о нем краеугольным камнем всей обломовской дра мы, самой счастливой мыслью во всей артистической деятельности нашего а вто- ! ра. Даже оставивши в стороне в сю прелесть исполнения, всю художественность, с которою обработано лицо Ольги, мы не найдем достаточно слов, чтоб высказать все благотворное вли яние этого персонажа на ход романа и развитие типа Обломова». Гончаров вдохновенно воспевает женщину, вступающую в «сферу сознания» — в сферу сознающей себя, истинной любви. Такое сознание, как понимает его Гончаров, есть глубоко внутреннее, може т быть, врожденное, лишь пробуждаемое вспыхнув чувством разумение великого нравственного долга женщ и ны — долга перед жизнью... Это сознание спокойно, чуждо рефле ксии, рассудочности, сомнений. «- Для меня любовь эта — все равно что... жизнь, а жизнь... - Она искала выражения. - Что ж жизнь, по-вашему? — спросил Обломов. - Жизнь - долг, обязанность, сле довательно, любовь — тоже долг: мне как будто Бог послал ее, — досказ ала она, подняв глаза к небу, - и вел ел любить». Прекрасно и мудро нравственное величие Ольги — величие, так естественн о и простодушно сказавшееся в трех ее «никогда». «Никогда! Никогда!» — воскли кнула она в ответ на испугавшую ее страстную мольбу о поцелуе — «в залог невыразимого счастья». ((Никогда, ни за что», — твердо ответила Ольга Обломову на вопрос, смогла ли бы она ступить на «ужасный п уть»: «много надо любви, чтоб женщине пойти по нем вслед за мужчиной, гибну ть — и все любить». «- Отчего же бы ты не пошла по эт ому пути, — спросил о н настойчиво, почти с досадой, - если тебе не страшно?.. - Оттого, что н а нем... впоследствии всегда... расстаются, — сказала она, — а я... расстаться с тобой!.. Никогда!» Им, однако, пришлось расстаться и перенести это расставанье как глубокую жизненную трагедию. Ведь Ольга, как и Штольц, принадлежала той жизни, которая «трогала», котор ая требовала постоянной, «повышенной» деятельности чувства, и не только чувства. Обломову же его страстная любовь представлялась необходимой, н о временной стадией на пути к «выработке торжественного покоя», к осуществлению «нормы любви». Облом ов любил такую Ольгу, которая должна отождествиться с идеальным женским образом его мечтаний. Такой «будущей», идеальной Ольги не могло быть. Обломов не мог удержаться на высоте напряженно-деятельной и требовавше й его ответной деятельности любви Ольги. Она любила «будущего Обломова» , а этого «будущего», «идеального» в ее смысле Обломова тоже не могло быть. На какой-то момент, может быть самый высший, самый значительный в их жизни , пути Ольги и Обломова пересеклись, судьбы отождествились. Но чтобы не ра сставаться никогда, тому или д ругому из них надо было бы ста ть иным, переродиться. В л юбви же к Обломову Агафьи Матвеевны Пшеницыной лишь раскрылась ее простая самоотверженная натура. И кр отость Обломова, его нравственная чистота не остались безответны в этом мире: «не по-прежнему с мотрит беспечно перебегающи ми с предмета на предмет глазами» Агафья Матвеевна Пшеницына, «а с сосре доточенным выражением, с затаившимся внутренним смыслом в глазах». В это м пробуждении к духовности, казалось бы, безнадежно животной натуры — з аслуга Обломова. Душа ее расцвела в поэтическом чувстве истинной любви. «Страницы, в которых является нам Агафья Матвеевна, — писал Дружинин, — с самой первой, застенчивой своей беседы с Обломовым, верх совершенства в художественном отношении, но наш автор, заключая повесть, переступил в се грани своей обычной художественности и дал нам такие строки, от котор ых сердце разрывается, слезы льются на книгу и душа зоркого читателя уле тает в область тихой поэзии...» В финале романа Штольц едет, вместе с Ольгой Ильинской, в домишко Агафьи М атвеевны, чтобы узнать о судьбе своего друга: та же обломовщина встречае т его там. «Штольц, уходя в последний раз, в слезах говорит: „П рощай, старая Обломовка: ты отжила свой век!" И того не нужно говорить. Обломов сам достаточно объясняет себя, прося Шт ольца уйти, не трогать его, го воря, что он прирос одною большою половиною к старо му, отдери — будет смерть! Этим бы и следовало закончить вторую картину Сон, то есть непро будным сном, потому что далее, за обломовским хребт ом (выражение Герцена где-то в «Колоколе» ), мне открывалась дальнейшая, третья перспектива: это карт ина Пробуждения» («Лучше поз дно, чем никогда»). 3. «Обрыв» Гений Гончарова — романиста-художника — с особой силой и значительностью раскрылся в третьем романе его трилогии — «Обр ыв», романе Пробуждения. Целых двадцать лет посвятил Гончаров созданию э того фундаментального п роиз ведения, задумав его в 1849 году в летние месяцы пребывания в родном Симбирс ке. «Старые воспоминания ранней молодости, новые встречи, картины берего в Волги, сцены и нравы провинциальной жизни — - все это расшевелило мою фа нтазию, и я тогда же начертил программу всего романа...?) («Намерения, задачи и идеи романа „Обрыв"», 1872). Завершен же роман был лишь в году 1869-м, уже после та ких определяющих событий в истории России, как Крымская война и реформы шестидесятых годов, главной из которых была крестьянская. Однако, читая гончаровскую эпопею «пробуждения», мы обычно не обращаем внимания на то обстоятельство, что действие ее приурочено к времени, когда она и была за думана, то есть к концу сороковых — началу пятидесятых годов XIX столетия, то есть и дореформенному. Именно тогда сложила сь «программа», окончательно созрела идея «третьей перспективы», персп ективы «пробуждения», которая, в сущности, освещает как все три эпохи тре х романов, так и «очерки путешествия», хотя всякий раз по-своему. «Третья п ерспектива», пусть еще неясно, так сказать, неадекватно, открывалась Гон чарову уже в «Обыкновенной истории», в конфликте дядюшки и племянника. Э та особенность трилогии Гончарова станет нам ясна, если мы вдумаемся в п онимание писателем типического, «типа». Гончаров не соглашался с мыслью Достоевского о «зарождающемся типе»: «...если зарождается, то еще это не ти п. <...> ...тип слагается из долгих и многих повторений или наслоений явлений и лиц, где подобия тех и других учащаются в течение времени и, наконец, устан авливаются, застывают и делаются знакомыми наблюдателю» (из письма к Ф. М. Достоевскому от 11 февраля 1874 года). «Эпоху пробуждения» открывают для Гончарова сороковые годы, и во всей св оей сложности и противоречиях она осознается и отражается в «Обрыве» вп лоть до годов шестидесятых — до появления Волоховых и Тушиных, в том или ином смысле представителей «партии действия» (как сказано в «Необыкнов енной истории»). Прекрасно понимая, что каждая из изображаемых в его романах «эпох» русск ой жизни есть также эпоха в истории общества, Гончаров сосредоточивает с вое внимание на одной, важнейшей для него стороне — на пробуждении созн ания, пробуждении чувства — «восстановлении человеческого в человеке », как сказал бы Достоевский. Романическое искусство Гончарова построен о на глубоком проникновении в психологию сознания, психологию чувства — любви, страсти. Высшей задачей искусства писатель считал изображение «самого человека, его психологической стороны». «Я не претендую на то, чт о исполнил эту высшую задачу искусства, но сознаюсь, что она прежде всего входила в мои виды» («Намерения...»). В «Необыкновенной истории» эта «высша я задача» конкретизирована: «...в душу страстного, нервного, впечатлитель ного организма <а такими «организмами» были герои Гончаро в может проникать, и то без полного успех а, только необыкновенно тонкий психологический и философский анализ!» Три центральных типа эпохи «пробуждения» воплоти лись в трех ха рактерах, трех « лицах» «Обрыва». Это — Бабушка, Райский («ху дожник »), Вера. Вокруг этих трех лиц, трех «о рганизмов» складывалась вся сложная структура романа — сюжет (сюжеты), компози ц ия. Они , прежде всего , и яв ляются целью такого психологического и философского анализа. Разъясняя «намерения, задачи и идеи» «Обрыва», Гон чаров назвал две главные задачи романа. Первая — изображение игры страс тей, вторая — анализ, в лице Райского, натуры художника, проявлений ее в и скусстве и жизни, «с преобладанием над всеми органическими силами челов еческой природы силы творческой фантазии». Образ художника (живописца или поэта) — один из главенствующих образов литературы первых десятилетий XIX века, преимущественно романтической («Невский проспект» и «Портрет» Гоголя, «Живописец» Ник. Полевого, «артистические» новеллы В . Ф. Одоевского и др.). И для самого Гончарова этот образ был небезразличен: ведь; Белинский сра зу же, после «Обыкновенной истории», назвал его «художником-поэтом»! В ху дожнике Райском сохраняются черты романтического миросозерцания, но о н уже герой эпохи Пробуждения, человек сороковых годов. Больше того, и это для Гончарова главнейшее, Райский — художник в самом широком, обобщенно м смысле этого слова, «лицо» типическое — с особым, художественным взгл ядом на мир: поклонник красоты и возжигаемой красотою страсти — подлинн ого содержания и двигателя жизни. Для него — в отличие от Обломова — «ст расть — это счастье». Он художник и потому, что постоянно — из той реальности, в которой сущест вует, — творит, или пытается творить, особый мир, мир искусства. Он пишет п ортреты, но главное, он пишет роман. Творческая лаборатория художника пр иоткрывается, самый процесс создания романа становится предметом изоб ражения. «Обрыв» можно было бы назвать «романом о романе». Все впечатления Райского, во всей их массе, будто бы без разбору и отбору, описываются Гончаровым — это как бы еще сырой, необработанный материал для романа его героя. Так мотивируется обширная картина жизни русского з ахолустья, во всех ее мельчайших подробностях, во всей случайной пестрот е — картина обломовского строя жизни (несомненно, это та самая картина, которую увидел сам Гончаров в 1849 году в Симбирске, где и зародился у него тогда же замысел «Обрыва»). В этих несвязных, разрозненных наблюдениях, мгновенно «схватываемых» « чувствительным» взглядом художника, Райский еще безыскусствен, не обре менен романтическим эстетизмом, культом страсти. Но далее стиль романа з аметно двоится: предметная, «вещная» живописность сменяется ярко роман тической образностью. «Однако какая широкая картина тишины и сна! — дума л он. оглядываясь вокруг, - как могила! Широкая рама д ля романа! Только что я вставлю в эту раму!» Что если б на этом сонн ом, неподвижном фоне да легла бы страсти! - мечтал он. - Какая жизнь вдруг хлынула бы в э ту раму! Какие кра ски!.. Да где взять красок и... страсти тоже?..» (Страсть! — повторил он очень страстно. — Ах, если б на меня лился ее жгучи й зной, сжег бы , пожрал бы артиста, чтоб я утонул в ней и утопил эти свои параллельные взгляды, это пытли вое, двойное зрение! Надо, чтоб я не глазами, на чужой коже, а чтоб собственн ыми нервами, костями и мозгом костей вытерпел огонь страсти, и после желч ью, кровью и потом написал картину ее, эту геенну людской жизни». Нет истинного романа без страсти, совсем было уж хотел забросить свой ро ман Райский, как неожиданно «на этом сонном, неподвижном фоне» действите льно легла «картина страсти». Является подлинная героиня романа. Так она видится Райскому при первой в стрече: «Глаза темные, точно бархатные, взгляд бездонный. Белизна лица ма товая, с мягкими около глаз и на шее тенями. Волосы темные, с каштановым от ливом, густой массой лежали на лбу и на висках ослепительной белизны, с то нкими синими венами». Вся она — «мерцание и тайна, как ночь — полная мглы и искр, прелести и чудес!..» Райский самозабвенно погружается в пучину страсти, он не пишет роман, он живет им. Подобно тому как у Александра Адуева его «любовным похождениям» предше ствовали «головные» теории романтической любви, подобно этому Райский создает своеобразное «учение о страсти», которому и жаждет ревностно сл едовать — лишь бы нашелся подходящий предмет. Поклонник красоты, эстети ки — может ли он иначе? В какой из женщин не видит он возможный предмет св оей страсти, какую не хочет пробудить к страстной любви, то есть, по его по нятиям, к истинной жизни? Но очень ограниченно, если не сказать — примитивно, «учение» Райского, о граничено своим эстетически-чувственным характером. «Сатир» и «нимфа» — вот сокровенный смысл его эстетики страсти, «эстетики», в которой он н аходит оправдание своему «падению» с Ульяной. И жрец культа такой любви не мог н е натолкнуться на неожиданный ( для него) отпор. Романтическая, вроде б ы прямо созданная Аля страсти Вера долго остается для него загадкой. Вера же, истинно любящая В ера, очень хорошо понимает Райского. « Никакой страсти не б ыло, самолюбие, воображение. Вы влюбл яетесь во всякую красоту... Пожалуй, в красоту более или менее, но ты - всяческая красота! Ты - бездна, в которую меня влечет нево ль но, голова кружится, сердце зами рает — хочется счастья — пожалуй, вместе с гибелью. И в гибели есть какое -то обаяние... - Это вы уже все говорили — и э то нехорошо. <...> - Да почему? - Потому что... преувеличенно... с ледовательно — ложь. - А если правда, если я искренен ? - Еще хуже. - Почему? - Потому что безнравственно». Глубокой, естественной натуре Веры, так же как и натуре Ольги, была чужда, непонятна безнравственная страсть. Райский хотел внушить Вере безнравственную страсть, Марк Волохов внуши л ей истинно нравственную любовь: ее «падение» оправдано этим глубоким и истинным чувством. И если Райский думает, что создаваемый им роман напол нится романическим содержанием потому, что его, Райского, охватила страс ть к Вере, он заблуждается. Роман становит ся романо м благодаря Марку Воло хову. «Вся соль романа г. Гонч арова заключается в его герое Марке, — совершенно справедливо, хотя и не сколько ирон ически писал Н. В. Шелгунов. - Вычеркните Марка — и романа нет, нет жизн и, нет страстей, нет интереса, «Обрыв» нев озможен». Но Вера, так же как и Райский, хотя и по-иному, — героиня «эпохи Пробуждения», она стоит на распутье. Жаж дая освободиться от «старой правды» бабушки, правды предания, она не мож ет принять «новой правды» Волохова, разрушающей предание и вместе с пред анием — веру в неизменность чувства. «Честная женская любовь» Веры, ее « серьезная и пылкая страсть» обращается, «по несчастным обстоятельства м, в гибельную страсть» («Намерения, за дачи и идеи ро мана «Обрыв »). Куда могла привести Веру эта ее «серьезная и пылкая», но вместе с тем и «ги бельная» страсть? В апреле 1869 года Гончаров послал замечательное письмо жене Вл. Н. Майкова Е . П. Майковой, порвавшей со своей семьей и ушедшей к студенту-«нигилисту». Гончаров размышляет в этом письме о судьбе Веры и — о судьбе женщины, пов ерившей в «новую правду»: «У меня первоначальная мысль была та, что Вера, увлеченная героем, следуе т после, на его призыв, за ним, бросив все свое гнездо, и с девушкой пробирае тся через всю Сибирь. Но это уже бывало сто раз — и меня поглотил другой в опрос, который и поставлен мною в 5-й части. Это анализ так называемого падения. <… > Д альше Вере идти некуда — сами Вы сознаетесь, что ничего еще не на работал ось. Следовательно, романисту остается выдумать и еще небывалое положение для ж енщины — или если и бывалое , т о терпимое, с значительным снисхождением, и прежде и Жорж Занд в своей «Лу креции Флориани» захватила мно го конечно, кое-что завоевала, но едва ли победа пойдет дальше т ого , где она остановилась теперь. Следовательно, и я не знал бы, что мне дальше делать из Веры, или если и знал бы, и - пожалуй - все не вышло бы ничего нового. Она последо вала бы за своим героем, разделила бы его участь, была бы полна безупречно страстной преданности ему — и если б не было у ней детей, то искала бы сде латься полезной, необходимой другим — конечно, разделяла бы и его убежд ения, Но все это будет делать и теперь, может быть, с другим, которого оцени ла поздно. Словом, будущность женщины (для меня, впрочем, она ясна), той женщ ины, о которой Вы говорите, еще в тумане, и я не знаю ее». И дальше, говоря в то м же письме о причинах нежелания Е. П. Майковой вернуться в «прежнее семей ство», Гончаров замечает: «...остается предположить некоторую заглушенно сть то ли неразвитость той стороны, которую относят к понятию о сердце» — заглушенность или неразвитость нравственную, что, по Гончарову, совпа дало с «волоховской» смелостью без оглядки разорвать старые сердечные связи. Вера, способная любить только нравственно, могла бы повторить три «никог да» Ольги Ильинской. Один из тезисов ее нравственного кодекса — тезис о любви, которая вечна, которая не кончается «никогда». Нигилист, «мыслящий реалист», атеист Волохов не хочет поступиться своим и убеждениями, не хочет обещать Вере любви «несрочной», безжалостно разр ушая не только ее иллюзии, но и ту сторону, которую «относят к понятию о се рдце». Так «новая правда» оборачивалась для Гончарова ложью — «нравств енной неразвитостью». Романтическая же Вера удовлетворится любовью только такой, только «нес рочной». В этом — огромное нравственное величие Веры, но в этом и ее траге дия. Вера — загадка для окружающих, потому что «окаменелое царство» сна, застоя и бессознательности уже не властно над нею. Ее глубокая натура пр обудилась к жизни, ею владеет страсть, прежде всего страсть познания ист ины и самопознания. Эту страсть она, одинокая в «старом», обломовском мир е, может удовлетворить поначалу только книгами — о т Святых Отц ов до Фейербаха! Но «никакие умы, никако й анализ не выведут Е. П. Майкова, вероятно, писала Гончарову о «новой жена дорогу», — говорит она почти с отчаянием. Вера захвачена и другой страстью — той, что домога ется от нее «художник» Райский, не способный понять, что его страсть лишь игра, лишь повод к сочинению его романа, для Веры же — это жизнь. Она жажде т найти путь к разрешению безысходного противоречия, обрушившегося на н ее. Войдя в сельскую часовню, она «глядела на задумчивый лик Спасителя... в о взгляде Христа искала силы, участия, опоры, опять призыва. Но взгляд этот , как всегда, задумчиво-покойно, как будто безучастно, смотрел на ее борьбу , не помогая ей, не удерживая ее». Ее ведет сила собственной натуры, собств енной воли. Вера самозабвенно отдается любовной страсти, рвущей оковы разума и рели гиозной морали. Спасение от этой «гибельной» страсти она находит в «стар ой правде» бабушки, мудрой правде старых сердечных связей. За величестве нной фигурой бабушки Гончарову виделся символический образ самой Росс ии. Гончаров очень болезненно реагировал на непонимание, нечуткость, однос торонность многих оценок и толкований его творчества, в особенности ром ана «Обрыв», в современной ему критике. Одной из таких предвзятых критических догм было утверждение о так назыв аемой безыдеальности гончаровских романических концепций, самоцельно й объективности его творчества. В наиболее резкой форме это мнение было выражено Ап. Григорьевым, писавшим, что дарование Гончарова есть «чисто внешнее дарование без глубокого содержания, без стремления к идеалу». Но вот любопытное свидетельство русского пропагандиста натурализма П. Д. Б оборыкина о его беседах с Гончаровым летом 1880 года. Б о борыкин вспоминает о «вспышках раздражения» Гон чарова «всегда почти против французского натурализма, романов Золя и ег о школы. Гончаров не отрицал в них таланта; но и не мог беспристрастно оцен ить то, что они внесли с собою в дело художественного изображения соврем енной жизни. Тут чувствовалась, быть может, и особенная подкладка, но прот ест против крайностей натурализма вскипал в нем, вероятно, и помимо всяк ого личного чувства, как в писателе старых традиций, проникнутом большой целомудренностью художнического чувства». «Объективность» Гончарова, конечно, не имела ничего общего с будто бы «н аучным» объективизмом натуралистического «экспериментального роман а» (под «личным чувством» Боборыкин, по-видимому, и разумеет раздраженны й отклик Гончарова на попытки истолковать его творчество в этом, «объект ивистском» смысле). О бъективность образов Гонча рова была особого, эстетического — о есть идеального — свойства. И отрицание, критицизм имели у Го нч арова тот же эстетический характер. Его отталкивало «безобразное» в эст етическом смысле — односторонность, резкость, р азорванность, незаконченн ост ь, «надрыв». Этим может быть о бъяснено и его отношен ие к современности. В одном из писем 1876 года Достоевский рассказал о своей встрече с Гончаровым: «Я на днях встретил Гончарова, и на мой искренний во прос: понимает ли он все в текущей действительности, или кое-что уже перес тал понимать» — он мне прямо ответил, что многое «п ерестал понимать» . Конечно, я про себя знаю, что этот большой ум не только понимае т, но и учителей научит, но в том известном смысле, в котором я спраши вал (и что он понял с 1/4 слова) , он, раз умеется, — не то что не понимает, а не хочет понимать, „Мне дороги мои идеа лы и то, что я так излюбил в жизни, — прибавил он, — я и хочу с этим провести те немного лет, которые мне остались, а штудировать этих (он указал мне на проходившую толпу на Невском проспекте) мне обременительно, потому что н а н их пойдет мое дорогое время... » Достоевский очень точно уловил особенность идеалов Гончарова — особе нность, отличающую Гончарова и от него самого, Достоевского, и от Толстог о, — их эстетический, оберегаемый от вторжения «текущей действительнос ти» характер, обращенность к внутренней, нравственно-психологической, сердечной стороне человечес кого бытия. Эти «излюбленные» идеалы Гончаров вынес из сороковых годов, и их, так сказать, «корректировку» в зависимости от быстро меняющейся со временности он считал для себя излишней. В этом же письме Достоевский, с поразительной проницательностью современного романиста, замечал : «...я вывел неотразимое зак лючение, что писатель — художественный, кроме поэмы (то есть общей поэтич еской, идеальной концепции своего произведения), должен знать до мельчай шей точности (исторической и текущей) изображаемую действительность. У н ас, по-моему, один только блистает эти м — граф Лев Т олстой, которого я высоко ц еню как романиста <...> хотя и очень иногда растянут в изучении подробностей, но, однако, дал таки е удивительные этюды, которые, н е было бы его, так бы и остались совсем неизвестными миру. Вот почему, готовя сь напис ать один очень большой роман « Братья Карамазовы» я и задумал погрузиться специально в изучение — Действитель ности, собственно, я с нею и без того знаком, а подробностей текущего». Дос тоевский, в сущности, исчерпывающе объяснил здесь, почему Гончаров не см ог за последние двадцать лет жизни написать нового романа: из принципиал ьного эстетического отвращения к современной «текущей» действительно сти, к «подробностям текущего». И хотя это отвращение появилось у Гончарова не в семидесятые годы: оно в и звестном смысле было заложено в самой природе его художественного тала нта, укрепившейся под впечатлениями детства, юности, всего того времени и той среды, которые подготовили появление его первого романа, — это отв ращение вовсе не мешало ему видеть течение, движение жизни, проблески и п ризнаки «пробуждения». Однако до известного предела, который ставили ем у его идеалы — идеалы человека, воспитанного тридцатыми — сороковыми г одами, этим удивительным временем в истории русской культуры. Вспомним, что замыслы всех трех романов Гончарова, в том числе и романа «О брыв» — романа о пробуждении, — относятся к сороковым годам. Собственн о, эти годы и были, в понимании Гончарова, подлинной эпохой пробуждения. И Гончаров не мог относиться к запутанной и некрасивой текущей действит ельности чуждого ему времени никак иначе, как отрицательно. Жизнь шла вп еред. «Колебалось все общество русское и всякий его уголок» («Лучше позд но, чем никогда»). Выяснялись и становились все более жесткими и неумолим ыми «требования века», требования современности. И Гончарову все более п редставлялись иллюзиями те «перемены платья», которые сопровождают по рой судорожные движения «текущей действительности». Гончаров же был ув ерен, что «крупные и крутые повороты не могут совершаться как перемена п латья, они совершаются постепенно, пока все атомы брожения не осилят — с ильные слабых — и не сольются в одно. Таковы все переходные эпохи». Мы оче нь ошибемся, если сочтем, что для Гончарова «сильные» атомы — это всегда новое, а «слабые» — старое... Заключение Гончарову оказалась чужда беспокойная русская об щественно-политическая жизнь шести десятых — вос ьмидесятых годов - с «разумным эгоизмом» и мужицким демократизмом, с «хождением в народ» и народовольчеством. Ему оказалось чуждым столь характерное для этого времени всяческое народничество, на родничество в самом широком смысле слова; и деологи я крестьянства, народолю бие или, так сказать, народ опоклонство. Поэтому в ответ на предложение Толстого писать для народа Гончаров отве чал в письме от 2 авгус та 1837 года: «Вы правы – это надо делать. Но я не могу: не потому только, что у меня нет Вашего таланта, но у меня нет и других Ваших сил: простоты, смелости или отваги, а может быть, и Вашей любви к народу. Вы унесли смолоду в се это далеко от городских куч в Ваше уединение, в народную толпу. А я весь уже разбросан, растаскан, так сказать, по клочкам, и только разве сохранил некоторые дорогие принципы и убеждения...» «Некоторые дорогие принципы и убеждения» — это и есть «старая правда» — не только бабушки, но всей эпохи тридцатых — сороковых годов, старая правда, которую Гончаров все более идеализирует и противопоставляет старой лжи Фамусовых и новой лж и Волоховых. При этом он чувствует, что вряд ли будет понят современникам и. Два последних десятилетия своей жизни он осмысливает под таким углом зрения итоги прожитого и созданного, несколько раз возвращаясь к истолк ованию своих романов (например, в статье «Лучше поздно, чем никогда»), вспо миная о днях детства и юности. Среди этих литературно-критических этюдов и мемуарных очерков, бесспорно, лучшими являются статья «Мильон терзани й» (1872) и очерк «Заметки о личности Белинского» (напечатан в 1881 году). И в этой статье, и в этом мемуарном очерке, пожалуй, главное — образ такой личност и (Чацкий, Белинский), которая воплощала (и в таком духе была им истолкован а) действительный положительный идеал Гончарова, личности, испытывающе й «мильон терзаний» в своем страстном стремлении к «свободной жизни», в борьбе с фамусовским старым веком. В творчестве Гончарова ближе всего к такому идеалу стоит Вера, «терзания» которой вряд ли дано успокоить вовс е неспокойной бабушке или уравновешенному и спокойному Тушину. Гончаров, а вслед за ним и Белинский назвали Александра Адуева, героя «Об ыкновенной истории», романтиком. Но вряд ли это правильно. Вернее было бы адуевским мечтаниям присвоить наименование сентиментальных. Истинный романтизм — иной. Это романтизм Ольги, Веры, наконец — Обломова. Это рома нтизм развитого и чуткого сердца. Может быть, вернее было бы назвать его р омантикой. «Романтизм, — писал Белинский в одной и з статей о Пушкине, — принадлежность не одного только искусства, не одно й только поэзии: его источник в том, в чем источник и искусства и поэзии, — в жизни. Жизнь там, где человек, а где человек, там и романтизм. В теснейшем и существеннейшем своем значении романтизм есть не что иное, как внутренн ий мир души человека, сокровенная жизнь его сердца. В груди и сердце челов ека заключается таинственный источник романтизма; чувство, любовь есть проявление или действие романтизма, и потому почти всякий человек — ром антик. <...> Романтизм не принадлежит исключительно одной только сфере любв и: любовь есть только одно из существенных проявлений романтизма. Сфера его <...> — вся внутренняя, задушевная жизнь человека, та таинственная почв а души и сердца, откуда подымаются все неопределенные стремления к лучше му и возвышенному, стараясь находить себе удовлетворение в идеалах, твор имых фантазиею». Иллюзии сентиментального адуевского сознания преходящи, временны. Ром антизм в смысле Белинского, или романтика, лишь меняет свой облик, но не пр есекается «никогда». Адептом, п оклонником, служителем такого романтизма был Гончаров. В таком романтиз ме — пафос его творчества. В таком романтизме — истинное проявление ми р осозерцания самого Гончарова - человека сороковых годов. Список литературы 1. Белинский В. Г. Полн. собр. соч. Т. 12. М., 1956. С. 352. 2. Григорьев Ап. Ли тературная критика. М., 1967. С. 331. Боборыкин П. Д. Воспоминания. Т. 2. М., 1965. С. 445. 3. Добролюбов Н. А. Русские классики. М.: Наука, 1970. 4. Дружинин А. В. Литературная критика. М., 1983. С. 302. 5. Литературное наследство. Т. 102. С. 264. — И. А. Гончаров. Новые материалы и иссле дования. 6. Недзвецкий, В. А. Фрегат «Паллада»: загадка жанра.// Известия РАН. Серия лит ературы и языка. Т. 52. № 2. М., 1993. 7. Потанин Г. Н. Воспоминания об И. А. Гончарове. // И. А. Гон чаров в воспоминаниях современников. Л., 1969. С. 28. 8. Тюнькин К. Психологическое т ечение в литературе критического реализма. Ф. М. Достоевский. — Развитие реализма в русской литературе. Т. 2. М ., 1973. С. 171 — 173. 9. Шелгунов Н. В, Литературная кр итика. Л., 1974. С. 221.
1Архитектура и строительство
2Астрономия, авиация, космонавтика
 
3Безопасность жизнедеятельности
4Биология
 
5Военная кафедра, гражданская оборона
 
6География, экономическая география
7Геология и геодезия
8Государственное регулирование и налоги
 
9Естествознание
 
10Журналистика
 
11Законодательство и право
12Адвокатура
13Административное право
14Арбитражное процессуальное право
15Банковское право
16Государство и право
17Гражданское право и процесс
18Жилищное право
19Законодательство зарубежных стран
20Земельное право
21Конституционное право
22Конституционное право зарубежных стран
23Международное право
24Муниципальное право
25Налоговое право
26Римское право
27Семейное право
28Таможенное право
29Трудовое право
30Уголовное право и процесс
31Финансовое право
32Хозяйственное право
33Экологическое право
34Юриспруденция
 
35Иностранные языки
36Информатика, информационные технологии
37Базы данных
38Компьютерные сети
39Программирование
40Искусство и культура
41Краеведение
42Культурология
43Музыка
44История
45Биографии
46Историческая личность
47Литература
 
48Маркетинг и реклама
49Математика
50Медицина и здоровье
51Менеджмент
52Антикризисное управление
53Делопроизводство и документооборот
54Логистика
 
55Педагогика
56Политология
57Правоохранительные органы
58Криминалистика и криминология
59Прочее
60Психология
61Юридическая психология
 
62Радиоэлектроника
63Религия
 
64Сельское хозяйство и землепользование
65Социология
66Страхование
 
67Технологии
68Материаловедение
69Машиностроение
70Металлургия
71Транспорт
72Туризм
 
73Физика
74Физкультура и спорт
75Философия
 
76Химия
 
77Экология, охрана природы
78Экономика и финансы
79Анализ хозяйственной деятельности
80Банковское дело и кредитование
81Биржевое дело
82Бухгалтерский учет и аудит
83История экономических учений
84Международные отношения
85Предпринимательство, бизнес, микроэкономика
86Финансы
87Ценные бумаги и фондовый рынок
88Экономика предприятия
89Экономико-математическое моделирование
90Экономическая теория

 Анекдоты - это почти как рефераты, только короткие и смешные Следующий
А ведь когда-то собесы и поликлиники заполнят старушенции с именами Анжела, Кристина и Снежана..
Anekdot.ru

Узнайте стоимость курсовой, диплома, реферата на заказ.

Обратите внимание, реферат по литературе "Трилогия И.А. Гончарова: "Обыкновенная история", "Обломов", "Обрыв"", также как и все другие рефераты, курсовые, дипломные и другие работы вы можете скачать бесплатно.

Смотрите также:


Банк рефератов - РефератБанк.ру
© РефератБанк, 2002 - 2016
Рейтинг@Mail.ru