Реферат: Монархия означающего - текст реферата. Скачать бесплатно.
Банк рефератов, курсовых и дипломных работ. Много и бесплатно. # | Правила оформления работ | Добавить в избранное
 
 
   
Меню Меню Меню Меню Меню
   
Napishem.com Napishem.com Napishem.com

Реферат

Монархия означающего

Банк рефератов / Культурология

Рубрики  Рубрики реферат банка

закрыть
Категория: Реферат
Язык реферата: Русский
Дата добавления:   
 
Скачать
Microsoft Word, 174 kb, скачать бесплатно
Заказать
Узнать стоимость написания уникального реферата

Узнайте стоимость написания уникальной работы

Монархия означающего Алексей Плуцер-Сарно о мифологии российской власти 1. Наслаждение тираном В любом типе общества — и в демократическом, и в тоталитарном — субъекту жестко навязывается целый ряд «регалий». Ему говорят: тебя зовут так-то, т ы царь природы, ты должен делать вот это и это, нужно ходить на работу, заве сти детей и добиться успеха. «Культура» отдает приказы: «ровняйсь», «сми рно», «упал и отжался». Конечно, «культура» — понятие не вполне отрефлек сированное. Лучше сказать, что в каждый текущий момент субъекту отдает п риказы некий Другой, то есть символический авторитет, находящийся в его сознании, но воспринимаемый им в качестве внешней инстанции, именуемой т о «культура», то «президент», то «господь». Какая же традиция (инстанция) с тоит за этим Другим, мы затрудняемся сказать. Пока в рабочем порядке будем считать, что именно этот мнимый Другой и нав язывает субъекту всевозможные символы, детерминирующие повседневност ь. И один из этих символов — государь. Мы будем использовать условно слов о «государь», а не «президент» потому что оно символически объединяет в себе человека (сударь), правителя (государь) и страну (государство). Итак, ем у, государю, субъект приписывает образ себя самого, в то же время полагая, что перед ним Другой. Единственная разница в том, что в тоталитарном обще стве «субъект принимает позицию объекта — инструмента удовольствия Д ругого»1. Именно в этой точке смены мест субъекта и объекта и таится разли чие этих двух социальных систем. В России «государь» нужен реальному субъекту (народу) прежде всего для т ого, чтобы воображать себе его («государя»), чтобы через него обретать сво и Желания, чтобы воображаемый «государь» говорил от лица реального субъ екта (народа) и чтобы он признал свой народ, внеся тем самым, так сказать, ус покоение в смятенную душу субъекта. Приоритет Воображаемого здесь очев иден, Реальное отходит на второй план. В России «народ» нужен государю (как реальному субъекту) тоже, чтобы этот реальный государь мог воображать себе этот самый «народ», чтобы мог обре тать свои Желания через это Воображаемое и чтобы воображаемый «народ» п ризнал своего государя. То есть русский государь тоже имеет дело с Вообр ажаемым, а не с Реальным. И через это Воображаемое обретает свою смещенну ю субъектность. Иначе говоря, будучи субъектом, принимает позицию объект а, занимает в пространстве Воображаемого место объекта народной любви. С оответственно, русский воображаемый «народ» дает Наслаждение реальном у государю, конституируя его субъектность-объектность. Воображаемый «н арод» для реального государя — это и есть Другой, от лица которого он и от дает приказы, интерпретируемые то как злодеяния, то как подвиги. Именно з десь кроется тайна российской «государственной» травмы. Искать корни этой травмы в личностном, субъектом — бессмысленно. Примен ительно к любому государю его «психологический портрет не дает нам ника кого ключа к пониманию тех ужасов, которые он вытворял»2. Российская соци альная патология конструируется чаще всего не злодеями, а равнодушными бюрократами. Это не индивидуальная патология, а социо-символическая сис тема, существующая в меру нашей убежденности в ее существовании, в ее нео бходимости. То есть, в конечном счете, субъект (народ) объективирует «госу даря» сначала как Воображаемое, а затем эта позиция может быть оккупиров ана Реальностью. И появляется государь во плоти и без кавычек. Объективные социальные символы изначально порождаются только в той ме ре, в какой субъект (народ) верит в их существование. То есть для субъекта ч ерез воображаемого «государя» всегда говорит «объективно» существующ ая институция, которая, в свою очередь, объективна ровно настолько, наско лько в нее верит субъект (народ). И государь существует ровно настолько, на сколько мы делаем вид, что верим в его существование, насколько мы мыслим пространство в качестве неоднородного, имеющего центр. Для нас он субсти тутивен по отношению к субъектному «Я», находящемуся в центре мира. Субъ ект воспринимает мир примерно так: «Если есть мое „Я“, которое в центре ми ра, то, стало быть, мир имеет центр, и этот идеальный центр воплащен в госуд аре, который самим фактом своего существования утверждает Реальность м оего „Я“». То есть для реального субъекта воображаемый «государь» — кон ституирующая часть его «Я». А для реального государя все мы («народ») — ча сть его личной сферы, периферия его «Я». Вспомним, что в России опального б оярина казнили зачастую вместе со всеми холопами и домочадцами. То есть все жители «непокорной вотчины» — это часть «субъектности» самого неп окорного боярина, а он сам — часть «субъектности» государя. Права челов ека здесь по-своему соблюдаются, да только границы человеческой личност и расширены так, что все холопы — это часть «субъектности» государя, а по тому их права имеют субличностный статус. То есть получается, что это не п рава человека вовсе. Никто же не будет всерьез отстаивать права удаленно го аппендикса или остриженных ногтей государя. 2. Истории не может быть Р оссийский государь структурируется в результате персонификации Места , т. е. наложения Воображаемого «центра мира» на Реально опредмеченный со циально-символический конструкт, имеющий множество имен: вертикаль вла сти, порядок, Россия и т. д. И этот самый символический «порядок» в лице гос ударя и призван защитить нас от травмы истинного ужаса, от вселенского х аоса. Государь — лишь последняя точка в социо-символической системе миф ических повествований, именуемых российской Историей, которая точно та кже призвана заслонять от нас другую, Реальную Историю. И уже за символич еским Реальным прячется несимволическая Реальность, та мучительная ру сская история, которую мы не можем и не желаем знать, потому что это ужас, к оторого символически не было и нет. Потому что этот ужас не может быть сим волизирован. Этой третьей русской истории не существует, что не мешает е й быть абсолютно правдивой именно в «не-существующей» ипостаси. Все это, по словам Жижека, «реальнее реальности»3. Все это — та самая истина, котор ой «не может быть». Россия Реальная — это какая-то территория, где происходят какие-то удив ительные события. Россия Воображаемая — это и место, где осуществляется История, и персонаж Истории, и ее инструмент. То есть она сама в предельно м случае и есть История. Государь же в этой воображаемой модели мира стои т над Россией, управляет ею. История — это инструмент в его руках. Он — на д государством, он олицетворяет собой коллективный разум, знающий закон ы исторического процесса. А посему он может и должен управлять Историей. Это одна из причин, почему в России История каждый раз переписывается за ново при появлении нового Государя. Но для нас сейчас не так уж важно, кто кого символизирует в этой народной картине мира. История — это всегда о бласть Воображаемого, никак не связанная с областью Реального. Для нас в ажно, что именно она, эта Воображаемая История скрывает другую, Реальную Историю. А уже дальше, за Реальным, прячется та самая Реальность, третья Ро ссия, третья скрытая отозванная история, которую мы не можем символизиро вать в силу ее травматичности. К примеру говоря, если в Воображаемом «жить становится лучше, жить стано вится веселей», то в Реальном — «Мы рубим лес и сталинские щепки / Как пре жде во все стороны летят». Ну, а далее, в ужасе травматичной несимволизиру емой Реальности мы не можем ни песен сложить, ни осознать весь этот кошма р допущения возможности не-существования моего здесь-бытия. Но когда реч ь идет о смерти субъекта, то он хотя бы может ужаснуться, но если речь идет о смерти миллионов, то попытка символизации наталкивается на невозможн ость математического умножения ужаса и на отсутствие самого ужаса, поск ольку речь идет не о смерти субъекта, а о смерти объекта. Этому фундамента льному несимволизируемому «ужасу присущ какой-то оцепенелый покой. И не определенность того, перед чем и от чего берет нас ужас, есть не просто нед остаток определенности, а принципиальная невозможность что бы то ни был о определить. Поскольку сущее в целом ускользает и надвигается прямое Ни что, перед его лицом умолкает всякое говорение с его „есть“. там, перед чем и по поводу чего нас охватил ужас, не было, „собственно“, ничего. Так оно и е сть: само Ничто — как таковое — явилось нам»4. В российском контексте рефлексия над этим самым несимволизируемым Нич то вообще невозможна. Реальность здесь неосязаема. Объектом может быть т олько символическое Реальное, которое становится объектом описания дл я правозащитных организаций. Основная же деятельность государя проход ит в сфере конструирования первой воображаемой Истории с помощью прика зов, слов. «Непослушное» этим приказам Реальное воспринимается либо как результат невыполненного распоряжения, либо как ложь. «Совпадающее» с э тими приказами Реальное воспринимается как результат этого приказа, т. е . как продукт речи, и в конечном счете, как отражение собственных мыслей го сударя. Управление государством превращается в процесс конструировани я моделей, который метафорически воспринимается как оглядывание прост ранства с высоты этой самой вертикали власти, чем бы она ни символизиров алась: Останкинской телебашней, космической ракетой, Спасской башней, ко локольней Ивана Великого или самим государем. В такой модели мира субъект (народ) более всего нуждается в символическо м спасении, в чуде. Разумеется, вместо реального Спасения народу предлаг ается лицезрение могущества этих самых символизаций, то есть различных «вертикалей». Они, эти вертикали, и выполняют функцию Спасения, поскольк у олицетворяют наступление порядка и отступление хаоса. Конечно, приказы, распоряжения имеют важные симво лические функции. Их не обязательно, а порой и невозможно исполнять, но он и продуцируют «доклады о готовности», «отчеты о результатах» и различны е «рапорты». Ну, и в самом деле, ведь народ ждет не действий, а сообщений о де йствиях, о том, что «жить стало лучше». А государь ждет послушания и подчин ения, а не «своеволия» и «самодеятельности». В такой ситуации социальные перемены затрагивают прежде всего символические ряды в сознании зрите лей. Собственно, здесь, как в театре, действие разворачивается в вообража емом пространстве, здесь есть Реальное, но вообще нет места Реальности. О на вытесняется куда-то за хорошо охраняемые стены театра. А поскольку мы имеем дело с символическими функциями, то и государство пре дстает как объективация думания государя. Мысля себя как страну, а стран у как себя, мысля свою точку зрения как всеобщую, а Реальное как ее реализа цию (т. е. опять же как «опредмечивание» собственных идей), государь станов ится главным генератором точек зрения. «Единство», «СПС», «Лебедь», «Род ина» — это искусственно созданные точки зрения, это отражение взгляда в ласти на себя. Политическая эффективность заключается в рамки продуцир ования новых интерпретаций. Даже новые партии творятся как электоральн ые взгляды самого государя на себя с заранее рассчитанными углами прело мления точек зрения. Таким образом, «внешняя» точка зрения государя на с ебя самого оказывается «внутренней», т. е. вполне «мифологической». Влас ть живет в мире собственных метафор, большая часть которых мало изменила сь за последние столетия. Образ политической реальности по-прежнему мод елируется посредством набора архаических символов. Кроме слова-приказа большую роль играют путешествия государя. Обычно народу сообщают, что государь-батюшка жив- здоров, т. е. существует, что он «переместился» в пространстве и уже потом «сказал» нечто. То есть отдал распоряжение, оплодотворил мир, и жизнь вок руг пошла. Движения государя как бы порождают движения жизни вокруг. Кон ечно, перемещения государя в пространстве условны, это своеобразный обр яд, который обнаруживает «неподвижный характер власти»5. То же качество обнаруживают демонстрации, лишь задающие пространственный «вектор» ид еологическому конструкту. Государь, даже передвигаясь физически, «мета физически» остается неподвижным центром Вселенной. А раз тело государя и тело государства совпадают, то в своих поездках властитель опять же вр оде бы никуда и не едет, а просто осматривает собственное тело6. Кроме того, перед нами еще и реализация метафоры о вездесущем оке власти. Око — никуда не едет, оно может и так появиться в любой точке пространств а и все увидеть. Одновременно народ может тем самым убедиться, что госуда рь действительно существует. Появление на публике, поездки — это еще и о твет на массовые страхи по поводу смерти государя, т. е. исчезновения «цен тра мира», означающего угрозу разупорядочивания. Символический государь призван воздействовать на структуры коллектив ного воображаемого, т. е. оккупировать максимальное количество сублично стных «полей» в роли Другого, т. е. именно в качестве инстанции речи, источ ника приказов. Впрочем, для самого государя Другим будет социально-симво лическая система, т. е. властная идеология, от лица которой он и отдает при казы и таким образом институциализирует ее в качестве источника речи, по рядка. Тут и начинаются замкнутые круги ложных объективаций. Государь как Другой — это часть «меня», т. е. одна из субличностей думающе го о государе, инстанция «моей» речи, «моего» приказа. «Родина зовет», «го сударь повелел» — это и есть отсылка к субличностному Другому. Собствен но, объективация государя возможна ровно настолько, насколько он уже явл яется моим Другим. Очевидно, что человеческая личность представляет соб ой целый комплекс субличностей, каждая из которых способна участвовать в процессах символизации и десимволизации. Причем ни одна из этих сублич ностей «не знает» о существовании иных субличностей. То есть сама личнос ть «действует» всегда от лица какой-либо одной из своих субличностей, а п отому порой склонна отрицать «собственные» слова и поступки, приписыва я их Другому как внешней инстанции. Но этот Другой всегда символичен и вс егда в нас самих. Хотя видим мы его всегда внешним и несимволическим. Интересно, что любые формы «реального» существования государя также он тологизируются в качестве речи. Любое движение тела, все экспликации его биологических процессов, все жесты, мимика означиваются зрителями в кач естве высказываний. В этом смысле суровая инфернальность взгляда росси йского государя означивает полную свободу интерпретаций зрителя. 3. Государь будет вертикален С убъект (народ) неизбежно очеловечивает весь этот воображаемый мир. В час тности, тьму окружающего космоса он персонифицирует в образе некоего но сителя Зла. Субъект (народ) вытесняет за пределы своей личностной сферы в се, что интерпретируется как негативное и наделяет этими свойствами это самое персонифицированное мировое Зло. Государь как часть этого субъек та (т. е. в образе его же собственного Другого) восседает «вертикально» как бы в идеальном упорядоченном центре Вселенной, на перифериях которой на ступает хаос, с которым он и призван бороться, и отдает приказы субъекту, к ак ему уничтожить этот самый хаос. То есть если, предположим, этот субъект — это сам государь, то ему остается только признать, что «периферийный х аос», «центральная вертикаль порядка» и даже сам государь (т. е. государь г осударя) — это все его собственные субличностные символические структ уры. В этом смысле мы можем сказать, что, к примеру, и кремлевские башни со звез дами, и собор Василия Блаженного, и Ленин в Мавзолее, и все девять высотных зданий в Москве, и Пик Коммунизма, все шпили, колокольни, космические стан ции и все прочие объекты, символизирующие некую «вертикаль», — тождеств енны фигуре правителя. Ведь они изначально задумывались и строились как атрибуты могущества власти, т. е. как часть самой символической власти. А в ласть по своей природе символична. Стало быть, власть и состоит из всех эт их символов, в том числе из государя и государства. Это все вещи, предметы власти, не олицетворяющие ее мощь, а являющиеся ею. И их утрата невозможна . В этом пространстве формулы «государь любит колокольню», «государь хот ел быть подлодкой» или «государь будет вертикален» приобретают вполне определенные смыслы. Не будем также забывать, что борьба с хаосом, наступающим на вертикаль вл асти, всегда велась исключительно на периферии «мира». Борьбу с хаосом в сегда должен «возглавлять» государь. Это в массовом сознании придает ем у черты героя, демиурга, попирающего мировое зло. В таком контексте отсут ствие информации о прошлом государя, о его родословной представляется г лубоко закономерным. Прошлое Творца — это тайна. У настоящего Демиурга не должно быть бабушки и дедушки. Он декларируется как создатель нового упорядоченного мира. А то, что располагается на периферии и за ее предела ми, автоматически приобретает характеристики небытия. Мир хаоса — глав ный враг власти в борьбе за возрождение этой самой вечно стоящей вертика ли. Итак, власть сегодня по-прежнему зиждется на концептах вроде «центр»/«пе риферия», «верх»/«низ», «катастрофа»/«спасение», «смерть»/«возрождение », «вертикаль»/«горизонталь», «победа»/«поражение», «свой»/«чужой» и т. п. И периферийные катастрофы для нее — самые проблемные, где бы они ни прои сходили, на дне океана, в небесах, на южных границах, в подземельях метропо литена или на космических станциях. И все эти периферийные катастрофы ге нерируются этой самой идеей членения пространства на «центр»/«перифер ию». Метафора «периферии», производная от метафоры «государя» как центр а, и порождает периферийный «хаос». Хотя бы потому, что чиновник, властвую щий на «периферии», от осознания собственной «периферийности», «окраин ности» задает правила существования отличные от правил «центра». Симво лика окраины и порождает идею «края» во всех сферах «реального». А идея « края» порождает ослабление «порядка» в его «государевом» понимании. 4. Ритуальный бред К онечно, все это «мифологические» образы. И именно в силу своей «мифологи чности» они наделяются качествами алогического, иррационального. Поли тика превращается в некую «ритуально-мифологическую» игру, «ритуальны й бред», по выражению М. К. Мамардашвили7. И эта символическая модель начинает работать. То есть действительно в Ро ссии «ритуал» становится способом понимания мира и способом существов ания мира в его вполне «мифологических» формах. В таком «ритуализированном» пространстве виновн ого настигнет не закон, а рука «ритуального» мстителя или божья кара. Что, в общем-то, — одно и то же. Ибо в этом воображаемом мире констатация близк ой смерти заменяет и смертный приговор, и божий промысел, и сам факт смерт и. В рамках ритуала функцию последовательных доказательств чьей-либо ви ны заменяет «обнаружение врага» с последующими ритуалами его изгнания из социума или уничтожения. Ну, а эта граница смерти, точнее, граница между миром живых, миром порядка, добра и миром смерти, хаоса и зла проходит име нно через государя, поскольку именно он стоит на страже посюстороннего м ира. Получается, что государь одновременно принадлежит и миру живых, и за предельному ужасу смерти. В этом двойственность образа русского госуда ря, именно поэтому он должен быть равно ужасен и прекрасен. И именно в свое й инфернальной ипостаси государь должен быть лишен «черт характера», «л ичностных качеств». Государь должен быть «вне» каких-либо выраженных «ч ерт», явных человеческих эмоций. Его лицо — зеркало того самого несущег о смерть и разрушение хаоса, с которым он борется. Его маска должна быть су рова, холодна и бесстрастна. Его взгляд должен символизировать тот потус торонний ужас и хаос, от которого он призван спасти свой народ. Это взгляд идеального Отца, Пантакратора. Чтобы быть любимым, государь должен быть обезличен, т. е. носить маску не-бытия. Отсюда понятно, почему одна из важне йших черт русского государя — это потусторонний взгляд, тот взгляд, о ко тором Жижек писал, что это «десубъективированный, пронизывающий наскво зь взгляд, в котором тотальное бесстрастное равнодушие совпадает с жутк ой напряженной фиксацией, такой, будто взгляд замерз, оказался обездвиже нным от увиденного, от того, на что нельзя смотреть. Нет ничего удивительн ого в том, что в связи с этим взглядом вспоминают о голове Горгоны: помимо змеиных волос, ее отличает раскрытый, будто в шоке, застывший в удивленно й неподвижности рот и пронзительный взгляд широко открытых глаз, устави вшихся на неминуемый источник ужаса, чье положение совпадает с нашим, по ложением зрителя»8. Этот отраженный ужас и убивает нас. Взглянув в ее глаз а, мы оказываемся в той точке пространства, куда она и смотрит, там, где это т «ужас» и расположен. То есть, попросту, зритель умирает, потому что оказы вается в месте смерти, в ее позиции. С обственно, в качестве источника этого ужаса моделируется народ (субъект ). Тот народ, который, по выражению Д. А. Пригова, делится на «народ» и «не-нар од». Именно этот «народ» видит отражение ужаса реальности в глазах госуд аря, наблюдающего «не-народ». Но если субъекту сообщается, что ужас таитс я в нем, то в Реальном травматичным объектом оказывается сам государь. Он и есть зеркало ужаса и Ужас в одном лице. Он — хранитель травмы. Перефразируя хайдеггеровское определ ение смерти, можно сказать, что идея любимого народом государя есть допу щение возможности существования моего здесь-бытия как не-моего. Грубо го воря, речь идет об искусственной универсализации, объективации «Я». Госу дарь говорит от лица «меня», он моя инстанция речи. И тогда мое здесь-бытие может существовать как не-мое. В каком-то смысле, это может быть вопрос го товности умереть за государя. Умереть вместо него, за него. Государь же ан алогично «приносит свою жизнь на алтарь служения Отечеству». Взаимност ь этого «жертвоприношения» демонстрирует единство моего и не-моего во « мне». Так государь лишается реальной телесности посредством переозначивани я тела. И его собственная мимика может выполнять эту роль, своей инфернал ьной суровостью указывая на отсутствие тела. Он — не тело. Он — символич еская вертикаль, задающая всю систему мировых координат. И государь как бы перемещается вниз по этой самой «оси Х», вочеловечивается на Земле, те м самым осуществляя свое предельное возвышение, и означивая безграничн ость своей вне-телесной личности. Он и летчик, и шахтер, и спасатель, все зн ает, все умеет, везде присутствует. И демиург, и герой в одном лице. Но именн о благодаря своей деперсонализации, инфернальной десубъективации, он о казывается символом красоты, вообще репрезентативным символом Возвыше нного. 5. Там, где «может быть» О тношение к государю в России всегда разворачивалось в плоскости «Я любл ю государя» и «Я не люблю государя». Тот, кого не любят, тем самым полность ю удаляется из сложной системы символических связей. Это акт символичес кой смерти индивидуума, отрицание самого факта его существования. Однов ременно высказывание «я тебя не люблю» содержит еще и указание на фантаз матический объект желания. Буквально: «я люблю кого-то, но не знаю кого, то лько знаю точно, что это не ты». Или: «ты рядом, поэтому я люблю не тебя, а ког о-то другого, но не знаю, кого». В этом смысле высказывание «я тебя не люблю » абсолютно равноценно высказыванию «я тебя люблю». То есть любовь всегд а направлена «мимо», на некую маску, а желание всегда метафорично, оно все гда смещает государя как объект любви оттуда, где его нет — туда, где его не может быть. Сексуальное желание субъекта, конечно, тоже носит чисто знаковый характ ер. И для означивания (или онтологизации?) своих неоформленных желаний су бъект как раз и прибегает к символизирующей потенции государя как Друго го. Государь дарит означающие смутного наслаждения. Если же, наоборот, су бъект сообщает, что «не любит государя», то он отвергает государя в его фа ллическом образе («вертикаль власти»), как бы подвергает его символическ ой кастрации. Инстанция государя в таком контексте не просто означивает объект желания, он сам становится центральным означающим, т. е. пространс твом существования всех символических рядов «мужественности». Упрощен но говоря, государь — это и есть центральное фаллическое означающее. Лакан как-то сказал, что «быть желанным важнее, чем быть удовлетворенным »9. «Любимый» государь формализует область желанного, и в этой любви к нем у субъект обретает в процессе взаимных символизаций собственную субъе ктность, собственную желанность. То есть обратная сторона высказывания «я люблю государя» — это «государь любит меня». Выборы в русском контек сте — это взаимные признания в любви/ненависти. Точное определение этих отношений эксплицировано в знаменитой русской поговорке «нас ебут, а мы крепчаем». Конечно, государь (в роли Другого, в позиции строгого судии, всесильного о тца, карающей инстанции) — это часть личности только того субъекта, кото рый считает его своим «государем». Или, наоборот, категорично отрицает э то. Только в этих двух случаях государь оказывается одним из центральных означающих сознания данного субъекта, означающим его (не)желаний. Тольк о в этом случае Другой формирует символические структуры личности субъ екта. 6. Принц хочет быть пустотой Ч еловеку вообще свойственно редуцировать стремящееся к бесконечности к оличество желаемых объектов к образу некоего вожделенного Тела. То есть «государь» как тело выступает в символическом обличье некоего идеальн ого объекта желания, субституирующего все многообразие вожделенного. Э то и есть та пустота означающего, которая способна удовлетворить каждог о. Самый отчетливый пример подобного означающего — это барашек в ящике из «Маленького Принца» Сент-Экзюпери. Маленький Принц оказался удовлет воренным только тогда, когда герой-повествователь нарисовал ему «пусто й» ящик. И одержимый этим образом Маленький Принц принял его как знак все х своих желаний. Этот образ только на первый взгляд кажется бессмысленны м. О подобным образе (рыжий лисий хвост) Бодрийяр писал, что он «абсурдный» , «ничего не значащий», «абсолютно неправдоподобный», «бессмыслица», «пу стое место, оставленное смыслом», «незначащее означающее», «полная ничт ожность» и т. п.10 Наоборот, перед нами нечто крайне значимое, олицетворяющ ее все тайные желания мальчика. Но в конце концов предельным содержанием такого рода пустотного означа ющего символа является Ничто. Желая кого-то, мы всегда желаем Ничто. То ест ь, по сути, мы желаем самого процесса подмены, переозначивания, сокрытия ж елаемого, можем желать признания желания, желания желания, требования же лания, нового уровня символизации желания, его формализации или, напроти в, десимволизации и лишения означающего. Но только не желать сам объект ж елания. Если же мы вдруг определим этот объект, он тут же распадется на нов ый план содержания и новый план выражения, начнется новый процесс переоз начивания, сокрытия истинных смыслов, уничтожения их, отзыва, и создания новых масок, за которыми будет скрываться это самое иллюзорное объектно е Ничто. Таким образом, государь — это лишь симптом нашего желания Ничто, нашего ужаса травмы. И как симптом он обращен к пустоте. Эксплицируемое им в кажд ый текущий момент содержание является лишь подменой, за которой и прячет ся это самое Ничто. Он существует ровно настолько, насколько субъекты во спринимают его в качестве такового. В предельном случае он — симптом на шего же эгоцентризма, нашей любви/ненависти к абсолютному пустотному це нтру мира. 7. Ужас реальности И так, власть предлагает народу Воображаемое, призванное защитить народ о т ужаса жестокой Реальности, не поддающейся пониманию. Весь этот воображ аемый символический скафандр делает реальность пригодной для обитания . Власть предлагает народу спасительный обман, воображаемую безопаснос ть. Это то, что Жижек в другом контексте назвал «фантазматическим щитом»: «Фантазматический щит — лишь великодушная выдумка, позволяющая сыну у становить соглашение с грубой реальностью. Отец не защищает сына от жест оких реалий лагеря, но лишь окружает его символическим вымыслом, который делает реальность терпимой»11. Собственно, выборы в такой системе призваны не столько осуществлять реа льный выбор, сколько упорядочивать систему с помощью успокаивающего вы бора одного-единственного и неизбежного: «...фундаментальная функция защ ищающего отца: под предлогом (фальшивого) выбора он дает субъекту-сыну св ободно выбирать неизбежное...»12 Государь и есть этот самый Другой, защищаю щий отец. Это и есть навязывание желания Другого, который обещает сделат ь реальность терпимой, успокаивая народ в ситуации безнадежности выбор а. Вся эта символическая борьба с невыносимой реальностью хаоса дает субъ екту ощущение уверенности, покоя и стабильности. Никакого другого пути к Реальному, кроме как через эту символическую оберегающую оболочку, нет: «Нам не дано приблизится к Реальному иначе (в любой плоскости, не только в плоскости познавательной), нежели посредством Символического»13. Именно поэтому мы и рассматриваем некие символические ряды, именуемые у словно «государем». Исследователи, которые пытаются наделить реальног о государя некими характеристиками, качествами, просто «проецируют его в Реальное, воображая при этом, что именно элементы Реального принимаютс я ими, таким образом, в расчет. На самом же деле это всего-навсего тот симво лизм, который они заставляют в Реальном функционировать...»14 Здесь происх одит подмена. Хотя, конечно, любое указание на объект желания субститути вно. То есть желание поддается означиванию только посредством подмены о значающего, только через процесс переозначивания. Если кто-то говорит «я люблю государя», то тем самым он опять-таки лишь переводит его из плоскос ти Воображаемого в плоскость Реального. 8. Государь как фаллос Как фаллическое означающее «государь» создает са му возможность любви. Во всех этих процессах символизации он, конечно же, связан с фаллическим означающим и в этом контексте может интерпретиров аться как: а) фаллос как таковой; б) объект кастрации, т. е. удаленный фаллос; в) инструмент кастрации, тот, кто имеет власть кастрировать; г) место, где п роисходит сам акт кастрации, казни; д) чистая форма вообще любой «фалличн ости», «мужественности». У всякого означающего, как известно, есть свойство быть отозванным, свойст во «опустошаться», становиться тайным, вытесненным. Как означающее госу дарь тоже является чем-то тайным, скрытым, отозванным. Это тайный человек, спрятанный за самим собой, за кулисами собственного тела, двойник себя с амого. Да и вся российская политика — закулисна в идеальном смысле. Обе п алаты парламента, правительство, премьер, общественные организации, тел евидение — это тотальная декорация, за которой сокрыта тайна Реального русской политики. Причем тайное и явное в России поменялись местами. К пр имеру, российский премьер может быть «маской» для реально «разруливающ их» политику лиц, стоящих за ним. По сути, чиновники всех уровней делегиру ются определенными властными группами в качестве исполнителей поручен ий, в роли декоративной ширмы для реальной политической деятельности. Уп рощая, можно было бы сказать, что российская политика по-прежнему носит п одпольный, в ленинском смысле, характер. Структура власти по-прежнему со храняется как тайна. У нее есть и публичная часть, но большая часть айсбер га сокрыта от глаз непосвященных. То есть власть анонимна в лице собстве нного тайного двойника. Она представляет собой двойственный символ, ука зывающий на наличие своей скрытой тайной части, вытесненной из поля зрен ия. Персоналии здесь — лишь маска, за которой угадывается истина. Упрощая, можно сказать, что Россия сегод ня — тайное государство, где либеральное оказывается, как это ни парадо ксально, «надводной» частью тоталитарного. И государь здесь — точка соп рикосновения либерального и тоталитарного, воображаемого и реального, хаоса и порядка, жизни и смерти. Может быть, тайное — неудачное слово, точ нее было бы назвать его «постмодернистским», потому что речь идет о госу дарстве в государстве, тексте в тексте, но, к сожалению, этот термин тоже л ишен «денотативного» смысла. Все это делает подобное социальное пространство крайне сложным для вос приятия и интерпретации. Именно поэтому о России пишут либо инвективы, л ибо апологии. Но все это мало что дает для понимания травматичности прои сходящего. Итак, государь — некая воображаемая субличность, важнейший субъектный символ. И в своей «центральной» позиции он соотносится с «Я» субъекта, ко торое тоже является субъектным символом: «Собственное Я, функция вообра жаемая, участвует в психической жизни исключительно в качестве символа »15. Однако собственно политическая проблема заключается в том, что одно с ознание может вообразить себе другое сознание только в качестве чего-то третьего. Дело не в том, что «одно сознание не может представить себе друг ое, а в том, что Я, всецело определяемое формой единства другого Я, принцип иально несовместимо с ним в плане желания»16. Воображая себя всегда как ко го-то третьего, мы не можем получить наслаждение от «обладания» любимым государем. Обладание желаемым в такой схеме полностью исключено. Желаем ое будет присвоено государем, сам же он не может быть присвоен нами. То ест ь государь и не может быть ничем, кроме тайны. Мы пришли к тому, что русский государь — это идеальная символическая фо рма, которая может содержать в себе все прочие символические ряды. То ест ь перед нами форма, содержанием которой могут быть опять же формы, лишенн ые содержаний: «Означающее действительно обладает замечательным свойс твом: оно может содержать в себе конкретное означающее, знаменующее собо й возникновение означающего как такового»17. Таким образом, как означающ ее государь также пустотен, как аплодисменты, улыбки, вагина, дары или сме рть. Если рассматривать государя в качестве субъекта, то отсюда следует, что он — никто: «Субъект — это никто. Он разложен, расчленен. И он блокиру ется, вбирается в себя либо образом другого, одновременно обманчивым и у же реализованным, либо собственным образом в зеркале. Там, в этом образе о н обретает единство»18. А Другой для государя — это мы сами. Можно, конечно, возразить, что означающее «государь» относится к коллект ивному, а не к индивидуальному. Но, по Лакану, «коллективное и индивидуаль ное — это, строго говоря, одно и то же»19. То есть государь в Кремле и госуда рь в моей голове — это фигуры символически идентичные. 9. Любовь к травме Н о тогда данный текст представляет собой своего рода снятие масок с некот орых наших субличностей, восстановление законных прав Другого автора. Н о тогда это не аналитика: «...всякая наука, всякая реальность, всякое произ водство только и делают, что отсрочивают миг соблазна, который в форме бе ссмыслицы, чувственной и сверхчувственной бессмыслицы, сверкает на неб е их собственного желания»20. Конечно, эпистемологическое отделение от объектов познания эксплициру ется лишь в принадлежности к разным традициям. В этом смысле не исключен о, что любой, предположим аналитический, подход тоже выполняет определен ные «ритуальные» функции. И «автор» данной заметки неизбежно оказывает ся в том же ряду «мифологизаций». Думая о «государе» как означающем символе, мы себя же им и означиваем. Но т огда наши рассуждения мифологичны. Еще А. М. Пятигорский в «Лекциях по фен оменологии мифа» говорил о том, что научное знание не может избавиться о т мифологичности: «...миф о человеке есть миф о знании, с одной стороны, а с д ругой — миф о знании редуцируется к человеческому образу. Это приводит нас к размышлениям о мифологичности так называемой „научной“ антропол огии, включая сюда и любую антропологическую философию. Человек — точне е, „изучаемый, наблюдаемый человек“ как одно из выражений понятия „друго го человека вообще“ — это не только одна из научно-философских фикций э похи Просвящения. Это еще и сложный в своей композиции миф, непроницаемы й для опыта современного антрополога или философа. Сложный, потому что з а интуитивно мыслимым образом „человека“, образом конечным и определен ным, то есть не допускающим при всех возможных изменениях трансформации в „не-человека“ , стоит идея „человека вообще“, то есть иного, чем индивиду альность, моя или любого другого человека»21. Человек, в конечном счете, эт о лишь означаемое некоей «мифологической» структуры сознания. Причем р ефлексия не помогает нам деконструировать эти «мифологические» структ уры сознания, а напротив, прячет их от нас. Рефлексия, как это ни парадокса льно, оказывается функцией этих самых «мифологических» структур созна ния, т. е. их частью, а не чем-то внешним, неким посторонним исследовательск им инструментом, с помощью которого их можно вскрыть и понять. Естествен но, что хирург не может оперировать аппендицит с помощью пениса или друг ой части тела. Ровно в той степени, в которой наша неотрефлексированная рефлексия пыта ется констатировать наше знание о государе как сугубо «человеческое», р овно в этой самой степени она, эта мысль, мифологична. Типологически мифо логична, т. е. строится по образцу мифа, в том его значении, о котором говори л А. М. Пятигорский во введении к курсу лекций22. В своем мышлении о государе , о его означивающих функциях, мы, естественно, означиваем с помощью «госу даря» свои собственные символические пространства. Наши мысли о нем — э то и есть мы сами, не отделенные от него в этом процессе мышления. Государь как означающее вскрывает воображаемость субъекта и тем самым как бы упр аздняет его. То есть в процессе написания данного текста автор не столько приблизилс я к пониманию символики «государя», сколько пытался избавиться от фанта зматического щита, выбраться за пределы символического Реального в зап редельный ужас несимволизированной Реальности, где нет никакого госуд аря. При том, что этот запредельный ужас опять-таки существуют в воображе нии. А все жертвы вокруг — это лишь способ, которым он утверждается в каче стве Реальности. Список литературы 1 В иктор Мазин. Жижек и его другие // Славой Жижек. Хрупкий абсолют, или Почему стоит бороться за христианское наследие. М., 2003. С. 14. 2 Там же. С. 104. 3 Там же. С. 118. 4 Мартин Хайдеггер. Что такое метафизика // Мартин Хайдеггер. Время и бытие. М., 1993. С. 21. 5 Выражение Виталия Куренного. 6 Как тонко подметил Виталий Куренной, частые «физические» передвижения в таком контексте предстают как «осмотр тяжелобольного». 7 М. К. Мамардашвили. Эстетика мышления. М., 2000. С. 158. 8 Славой Жижек. Хрупкий абсолют... С. 100. 9 Жак Лакан. «Я» в теории Фрейда и в технике психоанализа. Семинары. Кн. 5. М., 2002. С. 298. 10 Жан Бодрийяр. Соблазн. М., 2000. С. 139— 141. 11 Славой Жижек. Хрупкий абсолют... С. 107. 12 Там же. С. 107. 13 Жак Лакан. Образования бессознательного. Семинары. Кн. 2. М., 1999. С. 143. 14 Там же. С. 143. 15 Там же. С. 59. 16 Там же. С. 77. 17 Жак Лакан. «Я» в теории Фрейда и в технике психоанализа. Семинары. Кн. 5. С. 298. 18 Жак Лакан. Образования бессознательного Семинары. Кн. 2. С. 81. 19 Там же. С. 48. 20 Жан Бодрийяр. Соблазн. С. 132. 21 А. М. Пятигорский. Мифологические размышления: Лекции по феноменологии м ифа. М., 1996. С. 14. 22 Там же. С. 15
1Архитектура и строительство
2Астрономия, авиация, космонавтика
 
3Безопасность жизнедеятельности
4Биология
 
5Военная кафедра, гражданская оборона
 
6География, экономическая география
7Геология и геодезия
8Государственное регулирование и налоги
 
9Естествознание
 
10Журналистика
 
11Законодательство и право
12Адвокатура
13Административное право
14Арбитражное процессуальное право
15Банковское право
16Государство и право
17Гражданское право и процесс
18Жилищное право
19Законодательство зарубежных стран
20Земельное право
21Конституционное право
22Конституционное право зарубежных стран
23Международное право
24Муниципальное право
25Налоговое право
26Римское право
27Семейное право
28Таможенное право
29Трудовое право
30Уголовное право и процесс
31Финансовое право
32Хозяйственное право
33Экологическое право
34Юриспруденция
 
35Иностранные языки
36Информатика, информационные технологии
37Базы данных
38Компьютерные сети
39Программирование
40Искусство и культура
41Краеведение
42Культурология
43Музыка
44История
45Биографии
46Историческая личность
47Литература
 
48Маркетинг и реклама
49Математика
50Медицина и здоровье
51Менеджмент
52Антикризисное управление
53Делопроизводство и документооборот
54Логистика
 
55Педагогика
56Политология
57Правоохранительные органы
58Криминалистика и криминология
59Прочее
60Психология
61Юридическая психология
 
62Радиоэлектроника
63Религия
 
64Сельское хозяйство и землепользование
65Социология
66Страхование
 
67Технологии
68Материаловедение
69Машиностроение
70Металлургия
71Транспорт
72Туризм
 
73Физика
74Физкультура и спорт
75Философия
 
76Химия
 
77Экология, охрана природы
78Экономика и финансы
79Анализ хозяйственной деятельности
80Банковское дело и кредитование
81Биржевое дело
82Бухгалтерский учет и аудит
83История экономических учений
84Международные отношения
85Предпринимательство, бизнес, микроэкономика
86Финансы
87Ценные бумаги и фондовый рынок
88Экономика предприятия
89Экономико-математическое моделирование
90Экономическая теория

 Анекдоты - это почти как рефераты, только короткие и смешные Следующий
Судя по последним событиям на Украине, Россия - единственная страна в мире, которая платит за то, что ее послали…
Anekdot.ru

Узнайте стоимость курсовой, диплома, реферата на заказ.

Обратите внимание, реферат по культурологии "Монархия означающего", также как и все другие рефераты, курсовые, дипломные и другие работы вы можете скачать бесплатно.

Смотрите также:


Банк рефератов - РефератБанк.ру
© РефератБанк, 2002 - 2016
Рейтинг@Mail.ru