Реферат: Певец огневой стихии - текст реферата. Скачать бесплатно.
Банк рефератов, курсовых и дипломных работ. Много и бесплатно. # | Правила оформления работ | Добавить в избранное
 
 
   
Меню Меню Меню Меню Меню
   
Napishem.com Napishem.com Napishem.com

Реферат

Певец огневой стихии

Банк рефератов / Литература

Рубрики  Рубрики реферат банка

закрыть
Категория: Реферат
Язык реферата: Русский
Дата добавления:   
 
Скачать
Microsoft Word, 469 kb, скачать бесплатно
Заказать
Узнать стоимость написания уникального реферата

Узнайте стоимость написания уникальной работы

4 Содержание. Начало знакомства…………………… ……… 5 Предпосылки формирования личности писателя………… ……… 8 Литературное рождение………… ………….. 22 Певец огневой стихии………………………. 37 Поиски духовной красоты………………….. 44 Литература…………………………………… 48 Начало знакомства. Многое переплелось в судьбе Андрея Белого, прежде чем он стал «план етой» со своим особым миром. Многое должно было произойти в истории, от мн огого она должна была отказаться, на многое потратить силы, чтобы возник подобный тип личности – ни на кого не похожий, но крепко впаянный в пород ившую его эпоху. Отец будущего писателя, Николай Васильевич Бугаев, был личностью яркой, талантливой, привлекавшей к себе внимание не только кол лег, но и философов, литераторов. Он родился в год смерти А. С. Пушкина (1837); ког да ему было 4 года, там же, на Кавказе, был убит М. Ю. Лермонтов. «Когда отцу мин уло десять лет, его посадили верхом и отправили по Военно-Грузинской дор оге с попутчиком в Москву, здесь устроили у надзирателя первой гимназии, в которой он стал учиться <…>» Белый А. На рубеже двух столетий. М. – Л. 1930 С.27. Много лет ушло на определение себя в жизни. Семья была большая, и заботить ся о себе с самого момента приезда в Москву Николаю Бугаеву приходилось самому. Когда родился Боренька, отцу исполнилось 43 года – возраст по тем временам пожилого человека. Весь погружённый в свой любимый предмет – м атематику, Николай Васильевич Бугаев мало обращал внимания на быт и всё то, что касалось внешней стороны жизни. Гениальность сына так и не была уг адана им (да и умер он рано в 1903 году), хотя к концу жизни он явно заинтересова лся «декадентскими» опытами Бореньки, очень хотел видеть его математик ом, продолжателям своего дела. Панически боялась появления в семье второго математика Александра Дми триевна Бугаева, знаменитая московская красавица, однако с явно расстро енными нервами. Какое смешение сословий должно было произойти в России, какой вес должна была приобрести техническая и научная интеллигенция, чтобы брак этот мо г состояться! Он оказался неудачным во всех отношениях. Немолодой, некра сивый учёный, нелепый и беспомощный в быту, целиком погружённый в свои ма тематические выкладки, - и молодая красавица музыкантша, любимица семьи, из богатого и не чуждого искусству купеческого дома, пользовавшаяся усп ехом, позировавшая самому К. Маяковскому для картины «Утро боярской свадьбы». Правда, после смерти деда Андрея Белого по матери, зажиточного купца Егорова, семья быстро обеднела, почти нищенствовала. Страстно влюб илась молодая Александра в одного из сыновей знаменитого фабриканта Аб рикосова, но тому запретили жениться на «нищей». Влюбился в неё математик Н. В. Бугаев, стал другом дома, опекуном, помощник ом, трижды делал предложение, не подозревая, какие бури и разлад внесёт в е го размеренную и самоуглублённую жизнь молодая взбалмошная жена. Начал ись выезды на балы, в театры, на гулянья. А. Белый писал: «Я очень гордился «с лавой» матери; но я никогда в ней не видел так называемой красоты». Больше всего хотела она видеть сына светским молодым человеком, а отец – учёны м естественником. Он пичкал его арифметикой, мать наряжала его в платьиц а, выдавая за девочку, отрастила ему длинные волосы, чтобы прикрыть выпир ающий лоб – «лоб математика». Итак, с одной стороны – купеческая дочь, мнившая себя светской дамой, с др угой – отрешённый от жизни учёный, которому запрещали держать шкафы с к нигами в гостиной (только в своём кабинете, чтобы не портить вида). «Борьба за сына шла жестокая, тем более что оба любили его самозабвенно». 1 1 Белый А. Н а рубеже двух столетий. М. – Л., 1930. С. 134 Сохранились фотографии семилетнего Бореньки – в платьице и с кудрями, п адающими на плечи, сущая девочка. И до двенадцати лет копна волос, изящно о брамляя лицо, напрочь скрывала большой бугаевский лоб. Было что-то восто чное в облике матери – жесткое и холодное. Было сто-то безвольно-покорно е, почти обречённое в облике отца – в его одутловатом лице, прищуренных г лазах, проницательно смотрящих сквозь стёкла нехитрых очков. « Отец влиял на жизнь мысли во мне; мать – на волю оказывая давление; а чув ствами я разрывался меж ними. Трудно найти двух людей, столь противоположных, как родители; физически крепкий, головою ясный отец и мать, страдающая истерией и болезнью чувст вительных нервов; доверчивый как младенец, почтенный муж; и преисполненн ая мстительности, почти ещё девочка; рационалист и нечто вовсе иррациона льное; безвольный в быте муж науки, бегущий из дома: в университет, в клуб; - и переполняющая весь дом собою, смехом, плачем, музыкой, шалостями и капри зами мать. Я нёс наимучительный крест ужаса этих жизней, потому что ощуща л: я – ужас этих жизней. Я был цепями, сковавшими их, и я это знал всем сущес твом: четырёх лет; и нёс «вину», в которой был неповинен. Оба нежно любили м еня. Первичное чувство в нём было такого: папу он боялся и в тайне ненавиде л до очень сильных степеней ненависти. Мамочку он жалел и ею восторгался почти, до чувственного восторга. Но чувства эти, сохраняя всю остроту, с го дами осложнялись чувствами вовсе противоположными. Ненависть к отцу, см ешиваясь с почтением к его уму, с благовейным изумлением перед космическ ими пространствами и математическими абстракциями, которые вдруг раск рывались через отца, оборачивались любовью. Влюблённость в мамочку ужив алась с нелестным представлением об её уме с инстинктивным отвращением к её отчётливой прямой плоскости. Каждое явление, попадая в семью Бугаевых, подвергалась противоположным оценкам со стороны отца и со стороны матери. Что принималось и одобрялос ь отцом, то отвергалось и осуждалось матерью – и наоборот. « Раздираемый » по собственному выражению, между родителями, белый по всякому поводу п ереживал относительную правоту и неправоту каждого из них. Он полюбил со вместимость несовместимого, трагизм и склонность внутренних противоре чий, правду в неправде, может быть добро в зле и зло в добре. Потом туже двойственность отношений стал он переносить на других людей и это создало ему славу двуличного человека. Но в основе, в самой природе е го двуличия не было ни хитрости, ни аппортунизма. И то и другое он искренне ненавидел. Но в людях, которых любил, он искал и, разумеется находил основ ания их не любить. В тех, кого не любил или презирал, он не боялся почуять до бро и порою бывал обезоружен до нежности. Собираясь действовать примири тельно – вдруг вскипал и раздражался; собираясь обвинить – внезапно ок азывался согласен с противником. Случалось ему спохватываться, когда уж е было поздно, когда дорогой ему человек становился врагом. Порой он мог б лизким и открывал душу первому встречному. Но и во лжи нередко высказыва л он только то, что казалось ему «изнанкою правды»; а в откровенностях пом алкивал «о последнем». В сущности, своему раздиранию между родителями он был обязан и будущим с троем своих воззрений. Отец хотел сделать его своим учеником и преемнико м – мать боролась с этим намерением музыкой и поэзией. Чем дальше, тем Бел ому становилось яснее, что всё «позитивное», близкое отцу, близко и ему, то что искусство и философия требует примирение с точными знаниями – «ина че и жить нельзя». Предпосылки формирования личнос ти писателя. Огромную роль в художествен ном становлении юноши сыграла семья Соловьёвых, арбатских соседей Буга евых: Михаил Сергеевич, педагог, переводчик Платона, сын историка С. М. Сол овьёва и брат философа В. С. Соловьёва; его жена Ольга Михайловна – художн ик и переводчик, и их сын, будущий поэт-символист Серёжа. «Семья Соловьёвы х втянуло в себе силы моей души; установились с каждым свои отношения; по-р азному тянулись: чувства – к Серёже; ум – к тонкой интеллектуальной Оль ге Михайловне; воля же формировалась под ясными и проницающими радиолуч ами моральной фантазии Михаила Сергеевича; в последующем семилетии, он, пожалуй, более чем кто-либо, переформировал меня…». «Художественную пищу» в эти годы он получал, по его словам, «из рук» Ольги Михайловны. Любопытно перечитать «меню» этого «стола»: прерафаэлиты, Бо ттичелли, импрессионисты, Левитан, Куинджи, Нестеров, будущие деятели «м ира искусства». Она заинтересовала меня Бодлером, Верлэном, Метерлинком , Ницше; то, о чём я из дали слышал, приблизилось, стало ежедневным общение <… > к урокам Поливанова (директор гимназии, в которой учился Б. Бугаев), к собс твенному философскому чтению, к практическим упражнениям присоединяло сь принятие в члены чайного стола Соловьёвых. Здесь возникал салон московский, где – из далёкой мне земли, - Ключевский , Брюсов, Мерешковский впервые предо мной прошли. «Творческий пафос В. Соловьёва заразил А. Белого, постоянно «одержимого» , постоянно приходящего в экстаз, постоянно приходящего от пророческого восторга к пророческому отчаянию», - писал известный критик В. Львов-Рога чевский. Белый был убеждён, что человек прочно связан с окружающим миром – природы и истории, животным миром, миром людей и опасности, но что связь эта имеет в основе свой неосознанный характер, и эти – то подсознательн ые импульсы управляют его действиями и движениями, а сознание лишь потом фиксирует происходящее. Рука, ноги, тело «знают» сами, какое им следует сделать движение, чтобы изб ежать опасности. О двух таких случаях – когда белый чуть было не попал по д трамвай и когда он оказался в лапах горного медведя – рассказывает в с воих воспоминаниях К. Н. Бугаева. «Особенно показателен второй случай когда белый, нога которого была нам ертво стиснута лапами медведя, ударил его палкой по морде, причём почему- то именно по морде, он ведь не знал. Удар был инстинктивным. И лишь потом ем у сказали, что единственное слабое место у медведя – это нос, по которому и надо бить. Размышляя над этим случаем, Белый пришёл к выводу, что «рука его знала то, чего сам он не знал». 1 1 Бугаева К. Н. Воспоминания о белом. Berkley. 1981. С. 62 . Интуиция для Белого – это древний опыт человечества, о кристаллизовавшийся ныне в формах «знания», тайного в духовной организ ации, но управляемого подсознательными импульсами. Динамика, в основе которой лежала интуиция, подтверждала мысль, то есть д уховный и материальный процессы составляли единое целое. В доме Соловьёвых поддержали и приветствовали первые литературные опы ты Бори Бугаева. С 1895 года он начал писать стихи, лирическ0ую прозу, фантаст ические сказочные произведения, драму. Литературные и философские штуд ии шли своим чередом однако по завершении гимназического курса Бугаев п одал прошение о зачислении студентам естественного отделения физико-м атематического факультета Московского университета. Занятия физикой, химией, географией сочетались с интересом к философии и эстетики. В 1900 году Бугаев окончательно решает стать писателем. Михаил Сергеевич по могает Борису сочинить псевдоним «Андрей Белый». В псевдониме этом всё не случайно. И имя святого апостола Андрея, брата Си мона, которого Христос первым призвал к себе в ученики, и эпитет к нему «Бе лый» - символ света, непорочности, чистоты, свободы, очищения мира в день с трашного суда – любимый цвет Владимира Соловьёва, представляющий собо й гармоничное сочетание всех цветов. Личный сокровенный смысл этого псевдонима – символ с достаточной полн отой раскрывается в стихотворном послании самого писателя к другу с С. С оловьёву: Сердце вещее радостно чуе т призрак близкой, священной войны. Пусть холодная вьюга бунтует – Мы храним наши белые сны. Нам не страшно зловещее око великана из туч буревых. Ах, восстанут из тьмы два пророка. Дрогнет мир от речей огневых. И на северных бедных равнинах разлетится их клич боевой о грядущих, священных годинах, о последней борьбе мировой. Сердце вещее радостно чует призрак близкой, священной войны. Пусть февральская вьюга бунтует – мы храним наши белые сны. Февраль 1901 Москва Эпохальным для начинающего символиста стал 1901 год: начало нового века пер еживалось им с исключительным напряжением. В публике его сразу определили чудаком, многие и смеялись. Все газеты обо шло двустишие из «Золота лазури»: Завопил низким басом, В небеса запустил ананасом. Это недалеко от брюсовского: О закрой свои бледные ног и. Но Брюсов был расчётливый честолюбец, может быть, и сознательно или на ск андал, только чтобы прошуметь. А у Белого это – природа его. Брюсов был де лец, Белый – безумец. А. Белый очень хорошо читал стихи, в тогдашней манере, но очень свое образно, и во всём не походил ни на кого. «Сразу поразили его плавный, грациозный жест и необычайная манера говор ить, всё время двигаясь и как бы танцуя, то отходя назад, то наступая. Ни сек унды не оставаясь неподвижным, кроме ненастных, сознательно выбранных и полных подчеркнутого значения пауз. Сначала это показалось весьма коми чным, потом стало гипнотизировать, а вскоре уже чувствовалась, сто это мо жно говорить только так. В первые минуты я даже не слушал, а только смотрел на него». «Он кружился, отступая, наступая, приподнимался, вспархивая, оп ускался, припадал, наклонялся: иногда чудилось, что он сейчас отделится о т пола». Это свидетельство Александра Гладкова, слушавшего Белого (он вы ступал с публичной лекцией по поводу постановки в МХАТе «Мертвых душ») в 1933 году. 1 1 Гладк ов А. Поздние вечера. Воспоминания, статьи, заметки. М. 1986. С. 279. Литературно-художественный кружок в Москве, богатый клуб тогдашний, час то устраивал вечера. Особняк Востряковых на Дмитровке отлично был присп особлен – зрительный зал на шестьсот мест, библиотека в двадцать тысяч томов, читальня, ресторан хороший, игорные залы. Брюсов был одним из запра вил: заведовал кухней и рестораном. На одном таком вечере выступает Белый, уже не безызвестный молодой писат ель. Из-за кулис видна резкая горизонталь рампы с лампочками, свет прямо в гла за. За рампой, как ржаное поле с колосьями, зрители в лёгкой туманной полум гле. А по нашу сторону, «на этом берегу», худощавый человек в чёрном сюртук е, с голубыми глазами и пушистым руном вокруг головы – Андрей Белый. Он чи тает стихи, разыгрывает нечто руками, отпрядывает назад, налетает на рам пу – вроде как танцует. Читает – поёт, заливается. И вот стало заметно, что на ржаной ниве непорядок. Будто поднялся ветер, ко лосья клонятся вправо, влево – долетают странные звуки. Белый как бы и не почувствовал ничего. Чтение опьяняло его, дурманило. Во всяком случае, он двигался по восходящей воодушевления. Наконец почти пропел приятным те норком: И открою я полотер-рн-ное за-ве-дение… В ожидании же открытия плавно метнулся вбок, будто планируя с высоты – п рисел основательно. Это было совсем не плохо сыграно, могло и нравиться. Но нива ощущала иначе . Там произошло нечто вне программы. Теперь уже не ветер – налетел вихрь, и колосья заметались, волнами склоняясь чуть не до полу. Надо сознаться: д амы помирали со смеху. Смех этот, сдерживаемо-неудержимый, весёлым дождё м долетал и до нас, за кулисы. «И смех толпы холодной»… - но дамский смех этот в Кружке даже не смех враго в, и толпа не «холодная», а скорее благодушно – весёлая. «Ну что же, он дека дент, так и полагается». Всё-таки… - какая бы ни была, насмешка ожесточает. И лишь много позже, с года ми, стало ясно, сколько горечи, раздражения, уязвлённости скоплялось в то м, кого одно время считали «князем Мышкиным». Тревожный и неровный, с перебоями «пульс эпохи», который в своих произве дениях чутко воплощал и выражал Белый, сам находившийся в состоянии пост оянной вибрации, пародия, в сочетании с ненормальными условиями воспита ния, и ещё одну черту с его натуры, также явившуюся одной из важнейших прич ин тех тяжёлых, подчас трагических ситуаций, в каких он оказывался. Эта черта – ненормальное, колеблющееся сочетание в нём, в его психике и п оведении «мужского и женского начал», проникшие в самую суть его существ а и определившее многое в отношении его с людьми. «В 1906 – 1907 годах кучка молодёжи литературной издавала в Москве журнальчик «Зори», а затем газету «Литературно – художественная неделя. Белый дал нам статью о Леониде Андрееве. Чуть ли не в том же номере появилс я какой – то недружественный отзыв о Брюсове. Брюсов, конечно, разъярился. Белый был постоянным сотрудником «Весов» бр юсовских – там была строгая дисциплина, - он тоже разъярился (иначе и нель зя было). Встретив где– то П. Муратова, нашего сотоварища, сотрудника по отделу ис кусства, набросился на него исступлённо, поносил и его, и нас в выражениях полупечатных. Князь Мышкин вряд ли одобрил бы их. Одновременно появилась и статья Белого в «Весах» против нас, совсем исст упленная. Видно было, в каком он запале. Нетрудно себе представить, что – при нервности и обдчивости юных литера торов – из этого получилось. Собрались у меня, решили отправить Белому у льтиматум. Написал его я, в тоне резком, совершенно вызывающем. Белого приглашали об ъясняться. Если он не возьмет назад оскорбительных выражений, то «мы пре кращаем с ним всякие, как личные, так и литературные, отношения». В назначенное время собрались в кабинете поэта Стражева: кроме хозяина Б . А. Грифцов, П. П. Муратов, Ал. Койранский, поэт Муни и я. Звонок. Появляется Белый — в п альто, в руках шляпа, очень бледный. Мы слегка ему кланяемся, он также. Оста навливается в дверях, обводит всех острым взглядом (глаза бегают доволь но быстро). - Г де я? Среди литераторов или в полицейском участке? Можно было любить или не любить нас, но на полицейских мы не походили. Первая же фраза задала тон. Трудно было бы сказать про свидание это, что «п ереговоры протекали в атмосфере сердеч ности и взаимного понимания». - В таком тоне мы разговаривать не намерены. Или возьмите оскорбления наз ад, или же мы расходимся. Сражение началось. Белый в тот день был весьма живописен и многоре чив — кипел и клубился весь, вр ащался, отпрядывал, наскакивал, на бледном лице глаза в оттенении ресниц тоже метались, видно, он «разил» нас «молниями» взоров. Конечно, был глубо ко уязвлен моим письмом. — Почему со мной не переговорили? Я же сотрудник, я честный литератор ! Я человек. Вы не мое начальство. Я мог объясниться, это недоразумение. А ме ня чуть не на дуэль вызывают... Я не уступал. — Мы только тогда начнем с вами разговар ивать, когда вы возьмете назад слова о нашем сотоварище и о нас. Он кричал, что это возмутительно. Я не поддавался ни на шаг. Наконец Б елый вылетел в переднюю, я за ним. Тут вдвоем у окна мы разыграли заключите льную сцену, вполне достойную кисти Айвазовского. Мы пожимали друг другу руки и уверяли, что «лично» по-прежнему друг друга «любим», в литературной же плоскости «разошлись» и не можем, конечно, вст речаться, но в «глубине души ничто не изменилось». У обоих на глазах при эт ом слезы. Комедия развернулась по всем правилам. Мы расстались «друго-врагами» и д олго не встречались, как будто даже не знакомились. Белый засиял своей оча ровательной улыбкой, чуть мне в объятия не к инулся. В ту минуту зимнего, неверного дня рядом с великой живописью так, в ероятно, и чувствовалось. Неправильно было бы думать, однако, что на зыбко м песке можно что-нибудь строить. Нынче мог Белому человек казаться прия тным, завтра — врагом». 1 1 Б. Зайцев. Воспоминания. М.-Л. С.125-127 А. Белый – это клубок чувств, нервов, фантазий, пристрастий, вечно по дверженный магнитным бурям, и разные радиоволны направляли его на разно е. Сопротивляемости в нём вообще не было. По словам Бориса Зайцева, в 1914 г. перед, войной, Андрею Белому привиделось н ечто на могиле Ницше, в Германии, как бы лжевидение, и он серьёзно психичес ки заболел. Белый всю жизнь носился по океанским далям своего собственного «я », не находя берега, к которому можно было бы причалить. Время от времени, з ахлёбываясь в безбрежности своих переживаний и постижений, он оповещал: «берег!» - но каждый очередной берег Белого при приближении к нему снова о казывался занавешенной туманами и за туманами на миг отвердевшей «конф игурацией» волн. В на редкость богатом и всеохватывающем творчестве Бел ого есть все, кроме одного: в творчестве Белого нету тверди, причем ни небе сной, ни земной. Сознание Белого - сознание абсолютно имманентное, формой и качеством своего осуществления резко враждебное всякой транцендентн ой реальности. Анализом образов Андрея Белого и его словаря, его слов-фав оритов можно было бы с лёгкостью вскрыть прави льность этого положения. Всякое имманентное, не несущее в себе в качестве центра никакой тве рди сознание есть сознание предельно неустойчивое. Таким было сознание Белого. Отсутствующ ую в себе устойчивость Белый, однако, успешно заменял исключительно в не м развитым даром балансирования. В творчестве Белого, и прежде всего в ег о языке, есть нечто явно жонглирующее. Мышление Белого — упражнение на летящих трапециях, под к уполом его одинокого «я». И всё же эта акробатика не пустая «мозговая игр а». В ней, как во всякой акробатике, чувствуется много труда и мастерства. Кроме того, в ней много предчувствий и страданий. Не противоречит ли, однако, такое представление о Белом как о замкнутой в себе самой монаде, неустанно занятой выверением своего собственного вн утреннего равновесия, тому оче видному факту, что Белый всю жизнь «выход ил из себя» в слож нейшей борьбе, которую он не только страстно, но подчас и запальчиво вёл против целого сонма своих противников, как верный рыцар ь своей «истины — естины»? Есл и Белый действительно самозамк нутое «я», то что же означает его неустан ная общественная деятельность полемиста и трибуна; в чем внутренний паф ос его изобличительной неугомонности и заносчивого бреттерства? Наверно, в последнем счете не в чем ином, как в борьбе Белого с самим собой за себя самого. Враги Бело го — это все разные голоса и подголос ки, все разные угрожа ющие ему «срывы» и «загибы» его собственного «я», ко торые он невольно объективировал и с которыми расправлялся под масками своих, в большинстве случаев совершенно мнимых, врагов. Белый кидался в бой против музыки потому, что волны её начинали захлестывать его с головой; он внеза пно ополчался против мистики потому, что, не укоре ненная ни в каком рели гиозно-предметном опыте, она начинала издеваться над ним всевозможными мистифицирующими ли ками и личинами и что он взвивался против философии кантианского «Логоса» в отместку за то, что наскоро усвоенная им в особы х, прежде всего полемических, целях она исподтишка начинала мстить ему, с вязывая по рукам и по ногам его со бственное вольно-философское творчес тво. Лишь этим своеоб разным, внутренне полемическим характером беловск ого мыш ления объяснимы все зигзаги его внутреннего развития. С юношеских лет в душе Бел ого одинаково сильно звучат веления точной науки и голоса, нискликающег о в какие-то бездны хаоса. Как от опасности кристаллического омертвения своего сознания, так и от опасности его музыкального расплавления Белый защища ется неокантианской методологией, которая в его душевном хозяйс тве означает к тому же формулу верности его отцу, математику-методологу. Но расправившись при помощи «методологии» с «кристал лами» и «хаосом», разведя при помощи «серии» методологичес ких приемов «серии» явлений п о своим местам. Белый тут же свертывает свод «серии серий» и провозглаша ет мистическое всеединство переживаний, дабы уже через минуту, испугавш ись мистической распутицы, воззвать к религии и изменить ей потом с теос офией . Как это ни странно, но пр и всей невероятной подвижности своего мышления Белый, в сущности, все вр емя стоит на месте, вернее, отбиваясь от угроз и наваждений, все время поды мается и опускается над самим собой, но не развивается. Пройденный Белым писательский путь и его собственное сознание этого пути подтверждают, к ак мне кажется, это мое положение. Начав с монадологической «невнятицы» своих симфоний, Белый попы тался было в «Серебряном голубе», в «Петербур ге» и в «Пепле» выйти на простор почти эпического повествования, но зате м снова вернулся к своему «я», хотя и к «Я» с большой буквы. В первой главе своего «Дневника», напечатанного в первом номере «Записо к мечтателя» (1919), Белый вполне оп ределенно заявляет: «Статья, тема, фабула — аберрация; есть одна только тема — описывать панорамы сознания, одна задача — сосредо точиться в «я», мне заданном ма тематической точкою». В сущности, Белый всю свою творческую жизнь прожил в сосредоточении на с воем «я» и только и делал, что описывал «панорамы сознания». Все люди, о которых он писал, и прежде всего те, про тив которых он писал, были в конце концов лишь панорамными фигурами в пан орамах его сознания. Всюду, где он появлялся в те поры, он именно появлялся в том точном смысле этого слова, который неприменим к большинству людей. Он не просто входил в помещение, а, как-то по-особому ныряя головой и плечами, не то влетал, не то врывался, не то втанцовывал в него. Во всей его фигуре было нечто всегда г отовое к прыжку, к нырку, а может быть, и к взлету; в поставе и движениях рук нечто крылатое, рассекающее стихию: водную или воздушную. Вот-вот нырнет в пучину, вот взовьется над нею. Одно никогда не чувствовалось в Белом - корней. Он был существом, обменявш им корни на крылья. Оттого, что Белый ощущался существом, пребывающим не н а земле, а в каких-то иных прос транствах и просторах, безднах и пучинах, он казался человеком предельно рассеянным и отсутствующим. Но таким он только казался. На самом же деле о н был внимательнейшим наблюдателем, с очень зоркими глазами и точной пам ятью. Выражение — он был внима тельным наблюдателем, впро чем, не вполне точно. Сам Белый таковым наблюд ателем не был, но в нем жил некто, за него наблюдавший за эмпирией жизни и п редоставлявший ему впоследствии, когда он садился писать романы и воспо минания, свою «записную книжку». «Эта явная раскосость его взора, связанная с двупланностью сознания, пор ажала меня всегда и на лекциях, где Белый выступал оппонентом. Сидит за зе леным столом и как будто не слушает. На то или иное слово оратора нет-нет д а и от зовется взором, мыком, кивком головы, какой-то фигурно выпячивающей губы улыбкой на насупленном, недоумевающем лице. Но в общем он отсутству ет, т. е. пребывает в какой-то своей «бездне», в бездне своего одиночества и своего небытия. Смотришь на него и видишь, что весь он словно клубится как ими-то обличиями. То торчит над зеленым столом каким-то гримасничающим П етрушкой с головой набок, то цветет над ним в пухе волос и с ласковой лазур ью глаз каким-то без думным одуванчиком, то вдруг весь ощерится зеленым в зором и волчьим оскалом... Но вот «слово предоставляется Андрею Белому». Б елый, ныряя головой и плечами, протанцовывает на кафедру; безумно вдохно венной своей головой возникает над нею и, озираясь по сторонам (где же вра ги?) и «бодая пространство», начинает возражать: сначала ища слов, в конце же всецело одержимый словами, обуреваемый их самостоя тельной в нем жиз нью. Оказывается, он все услышал и все запомнил. И все же как его воспомина ния — не воспоминания, так и ег о возражения — не возражения. Сказанное лектором для него, в сущности, только трамплин. Вот он разбежал ся мыслью, оттолкнулся - и уже кр утится на летящих трапециях собственных вопросов в высоком куполе свое го одинокого «я». Своей ширококрылой ассоциацией он в полете речи связыв ает во все новые парадоксы самые, ка залось бы, несвязуемые друг с другом мысли. Логика речи все чаще форсируется ее фонетикой: человек провозглаш ается челом века, истина — одн овременно и естиной (по Платону) и естиной (по Марксу). Вот блистательно вз ыгравший ум внезапно превращается в заумь; философская терминология — в символическую сигнализац ию; минутами смысл речи почти исчезает. Но несясь сквозь «невнятицы», Бел ый ни на минуту не теряет убедительности, так как ни на минуту не теряет из умительного дара своего высшего словотворчества. Язык, запрядай тайным сно м, Как жизнь восстань и да руй: в смерти! Встань в жерди: пучимый листом! Встань тучей, горностаем в тверди, Язык, запрядай вновь и вно вь… 1 1 Фёдор Степун: Воспоминания о серебряном веке. М. 1993. С. 199 Возникновение человеческого типа с колеблющемся соотношением «мужско го» и «женского» начал имело свои социальные и исторические причины. О н их сказал А. Блок в статье «Памяти Августа Стринберга». А. Блок писал: «Яв но обновляющая пути человечества культура выпустила в эти «переходные » годы из своей лаборатории какой-то временный тип человека, в котором в р азличных пропорциях смешано мужское и женское начало. Мы видим этот тип во всех областях нашей деятельности, может быть, чаще всего – в литерату ре; приходится сказать, что всё литературное развитие двадцатого века на чалось «при ближайшем участии» именно этого типа: от более или менее уда чного воплощения его зависит наше колебание между величием и упадком». А. Блок не обязательно мог иметь в виду кого-либо конкретно, но под его хар актеристику подходит именно А. Белый в первую очередь, затем некоторые и з героев его романов: Дарьяльский из «Серебряного голубя», Николай Аполл онович из «Петербурга». Это все люди с неустойчивой психикой и явно «экс татическим» поведением в быту. На почве этой неустойчивости и мог возник нуть в сознании А. Белого тот трагический разрыв, смысла которого, как вид но, ни он сам, ни близкие ему люди так никогда и не поняли, но которые решающ им образом повлиял на становление его личности и даже на оформление лите ратурных замыслов. Состоял этот разрыв в том, что стремясь всю жизнь учить и учительствоват ь, указывать пути к совершенству, А. Белый вовсе не для этой роли был рождё н, он не был к ней ни подготовлен, ни приспособлен. Неосознанно он искал са м всю жизнь человека, который бы своей силой, волей и авторитетом взялся б ы направлять его волю, формировать и совершенствовать его самого и как л ичность, и как художника. А. Белый стремился делать (и делал). Одно, его же на тура, условия воспитания и жизни требовало совсем другого. Всю жизнь он з анимался тем, что учительствовал, доказывал, разъяснял и всю жизнь, незам етно для самого себя, бессознательно тосковал по руководству, власти и а вторитету. А. Белый искренне на всех этапах своего непростого пути приверженцем и а ктивным защитником теории и практики символизма, оставаясь вместе с тем писателем, вырабатывающим своё личное, независимое ни от каких теоретич еских установок отношения к человеку, к эпохе, в которую ему довелось жит ь. И вот здесь его ожидал большой успех; он выработал своё отношение к ней, он создал свою концепцию человека, которая не повторяла никого из предше ственников. Он не подражал ни Ф. М. Достоевскому, ни ?. ?. Некрасову, ни Л. Толс тому. Белый не признал открытия Достоевского и не принял его. Сам он пошёл другим путём. Но он вовсе не отрицал роли и значения реализма, который он считал одной и з двух главных линий в развитии всего мирового искусства. Другой такой л инией был для него символизм. «Символизм и реализм, - писал он в статье о А. П . Чехове, - два методологических приёма в искусстве. В философии мгновения оба метода совпадают. Это точка совпадения реализма и символизма есть ос нова всякого творчества: здесь реализм переходит в символизм. И обратно» . 1 1 Белый А. А рабески. М., 1911. С. 397 Именно символизация, по мнению белого, и даёт возможность художнику прон икнуть за грань осязаемого мира, обнаружить потенциальный смысл явлени й, то есть вскрыть их подлинную сущность. Шопенгауэр, Ницше, Достоевский п ервыми по мнению Белого, открыли путь к интуитивно-личному проникновени ю в сущность мира. Такого рода постижение мира и ставит своей задачей Белый. Символ служит в его глазах средством преодоления преграды между явлением и его подлин ной сущности, между сущностью и «видимостью», в конечном итоге – между и скусством и действительностью, которая, пройдя сквозь горнило символис тического истолкования, выступает в своём глубинном значении, но и «очищ енном» виде. «Подчеркнуть в образе идею – значит претворить этот образ в символ, и с этой точки зрения весь мир – «лес, полный символов», по выраж ению Бодлера». 2 2 Белый А. Символизм. М., 1910. С. 29 Именно поэтому «герои» Белого (в том числе и «лирические герои») есть и ге рои собственно художественном смысле, то есть литературные персонажи, и , одновременно, носители условных символических значений, не всегда явны х, но всегда решительных. Белый не просто стремится раздвинуть границы х удожественного текста, но и показать, как это следует делать. Герои его пр оизведений – в такой же степени «условные знаки» широких символико-пси хологических обобщений, как и художественно достоверные типы. «В человеке, о котором я говорю, - пишет Виктор Шкловский в воспоминаниях, - экстаз живёт как на квартире, а не на даче. И в углу комнаты лежит, в кожаный чемодан завязанный, вихрь». 3 3 Шкловский В. Жили-были. М., 1964. С. 147 Аналогичное впечатление производил Белый и своими произведениями. 1905 год – начало нового периода жизнетворчества Андрея Белого. Во время э того периода Белый влюбляется в жену Блока Любовь Дмитриевну Меделееву. Это чувство, перевернувшее всю жизнь Белого, зародилось ещё летом 1904 года. К весне 1906 года отношение людей, составляющих роковой треугольник достиг ли крайнего напряжения. Любовь Дмитриевна расстаётся с Белым на десять м есяцев, чтобы всё обдумать и принять окончательное решение. Летом Белог о нередко посещают мысли о самоубийстве. В сентябре происходит решитель ное объяснение. Резко и безжалостно отвергнутый, Белый оказывается на г рани умопомешательства. Из Петербурга он сразу уезжает за границу, где н ачинается период наделения от перенесенного удара, растянувшийся на 1907-1908 годы. В эти годы Белый начинает видеть Россию сквозь призму лирики Некрасова. Памяти Некрасова посвяща ется сборник стихотворений "Пепел" (1908). Стихотворения сборника тщательно отобраны и расположены в очень продуманном порядке. В него не вошли мно гие из стихотворений, написанных одновременно со стихами "Пепла", - из них Белый составил следующий сборник "Урна"(1909). Идея "Пепла" точнее всего с формулирована самим Белым: "Пепел" – книга самосожжений и смерти: но сама смерть есть только завеса, закрывающая горизонты" дальнего, чтоб найти и х в ближнем". Сборник выстроен по линии все большего и большего просветле ния "горизонта" (недаром один из последних разделов сборника называется " Просветы"). Пространство "Пепла" - это с истема вписанных друг в друга кругов сжимающихся по мере приближения к " центру". Первый "круг" самый большой, - почти что безграничные, "пустые", "стра шные", холодные пространства, России, в которых обречен на рассеяние изму ченный болезнями, голодом и пьянством народ: Туда - где смертей и болезней Лихая прошла колея... "Отчаяние" Пожирают их болезни Иссушает глаз... "Деревня" Пролетают за селами села. Пролетает за весями весь... Там - убогие стаи избенок, Там - убогие стаи людей... "Из окна вагона." Тема хаоса - сквозная тема сборника - особенно акцентирована в этом разделе. Естественная реакция человека на встречу с хаосом -первобытно е чувство священного ужаса. Это чувство выражено в образах : - "неизвестности" - "оторопи": Где по полю оторопь рыщет, Восстав сухоруким кустом… "Отчаянье" - смерти Над страной своей Встала Смерть. “ Веселье на Руси . ” От голода, холода тут И мерли, и мрут миллионы... Там Смерть протрубила вдали В леса, города и деревни... "Русь". Пространство следующего "круга" - "Деревни" - имеет более четкие конт уры. Оно уже не пусто, а насыщено предметами подчеркнуто обыденными. В контексте общего замысла сборника и высунутый "красный язык" висельн ика, и стаи то черных, то изумрудных мух, и кровь, свищущая пеной "из-под к расной рукоятки" символы безысходной, тупиковой, совершающейся в одноме рном пространстве смерти: Красною струею прыснул Красной крови ток. Ножик хряснул, ножик сви стнул, - В грудь, в живот и в бок. "Убийство". Пространство следующего раздела "Город" еще конкретнее: Москва "пи ра во время чумы". Ритуальная пляска Смерти перенесена в "Городе" с открыт ых пространств России в замкнутый мирок квартир: ...Здесь хозяин гостье рад. Звякнет в пол железной: злостью Там косы сухая трость, - Входит гостья, щелкнет костью, Взвеет саван: гостья с мерть. "Маскарад" В этом мирке живут беспечны е богатые люди, которые не видят ничего вокруг себя. Среди участников "пи ров" только один поэт-арлекин знает о том, что творится за окнами. Поэт - про рок выступает не только в маске, шута арлекина, но и в облике страстотерпц а: Вы мечи На меня обнажали. Палачи, Вы меня затерзали. "Прохождение" Особое значение мотивы же ртвенности и крестного страдания приобретают в разделе "Безумие": - венок из "колючей крапи вы": Над простором плету, неподвижен, Из колючей крапивы венок. "Успокоение" Эти мотивы, которые возвращают надежду. Она слабо забрезжит в пос леднем стихотворении раздела - "Друзьям", - зато укрепится и усилится в сле дующем разделе "Просветы": Кто зовет благоуханной- клятвою, Вздохом сладко вдаль зовет идти, Чтобы в день безветренный над жатвою Жертвенною кровью изойти? "Жизнь" "Пепел" является самым траги ческим стихотворным сборником Андрея Белого. Следующий его сборник - "Урна"(1909). Этот сборник посвящен Брюсову. Большинст во стихотворений сборника носят элегический характер, хотя в "Урне" соде ржатся и глубоко личные, почти что дневниковые записи о пережитой драме: В 1910 Андрей Белый женится на Асе Тургеневой. В конце 1910 молодожены едут в путешествие по Северной Аф рике. Вернувшись из этого путешествия весной 1911 году в Россию, Белый пишет "Путевые _заметки " самое светлое произведение из всех им на писанных. В ма рте 1912 года он с женой уезжает в Европу, где живет до 1916 года, изредка наезжая в Россию. В сентябре 1916 Белый возвращается на родину. Россия ожидает его. С Россией Б елый переживает ее самое трагическое время: Рыдай, буревая стихия; В столбах громового огня! Россия, россия, Россия, - Безумствуй, сжигая меня!.. Россия, Россия, Россия, Мессия грядущего дня. Это написанное в августе 1917 года самое знаменитое из стихотворении Белого точнее всего передает отношение поэта к свержению царизма. В Духов день 20 июня 1921 года он начинает писать поэму "Первое свидание" - рекв ием по сгоревшему в буревой стихи миру, по своей молодости, по гибнущей ру сской культуре. "Первое свидание" - вершина поэзии Андрея Белого 20-х годов. Дальше начинает ся "путь нисхождения". В сентябре 1925 года был завершен первый том из задуманной Белым эпопеи "Мос ква". "Мне всю жизнь грезились к акие-то новые формы искусства, в которых художник мог бы пережить себя сл иянным со всеми видами, творчества... Я хотел вырываться из тусклого слова к яркому", - признавался Белый. И действительно, поиск, не покой движение об разует самое существо его человеческой и писательской натуры. Литературное рожде ние. Первый самостоятельный опыт Белого в искусстве начался с создания нового жанра, сознательно названного им «Симфонией». Из многообразных увлечений духовной жизнью, владевших Белым в год ы его самоопределения и развития, музыка играла решающую роль. «В те годы чувствовал пересечения в себе: стихов, прозы, философии, музыки ; знал: одно без другого – изъян; а как совместить полноту – не знал; не выя снилось: кто я ? ». Не случайно этот новый жанр, построенный по законам музыки, но воплощённ ый в слове, родился в недрах символистической школы. Литературные симфон ии – результат синкретической культуры символизма. В них сказалась мно гогранность или, как говорил Белый, «многострунность» новой духовной ку льтуры, созданной символизмом. Именно русские символисты, «второй волны » и особенно теоретики и организаторы этого течения Андрей Белый и Вячес лав Иванов необычайно остро осознавали все явления жизни как многообра зное диалектическое единство. Единство науки и искусства, философии и ре лигии, злобы дня и исторических традиций, современности и вечности. Борьба сил света и тьмы, божественного и сатанистических организует общ ую музыкальную тональность в первый – «Северной симфонии» А. Белого созданный им в 1900 году. «Вылупившаяся», как позднее писал сам художник, « из музыки Грига», образ ов полотен модного тогда Беклина, немецкой романтической литературы эт а симфония была одновременно и данью декадентской поэзии и одной из перв ых попыток отрицания её. Первая симфония Белого, осуществившая новую музыкальную норму в слове, п остроена как ряд однострочных или двустрочных абзацев. Короткие ритмич ные фразы, местами переходящие в рифмованные стихи, образуют гирлянды по чти песенных строк. Среди них часто появляются строки-отражения, строки- эха, подхватывающие последние слова предыдущей строки: «Леса шумели. Шумели…» «Одинокая королевна долго горевала. Долго горевала…» «А на улицах бродили одни жени да и то лишь весною. Лишь весною». Словесная ткань симфонии пронизана повторяющимися строками, возн икающими как бы вне связи с логическим ходом повествования: «Таков был с тарый дворецкий» или «хотя и был знатен». Словесная связь сквозных повто рений создаёт своеобразный музыкальный строй – настрой и лад симфонии. Сказочно-легендарная романтика, навеянная музыкой Грига, не исчер пывается для Белого его ранней «симфонией». Через одиннадцать лет он к н ей возвращается в сборнике стихов «Королевна и рыцари» уже в форме балла д. Первая симфония Бело го еще переполнена томными красивостями и модными в то время банально-ле гендарными мотивами. Но в ней уже намечается одна неотъемлемая черта все го творчества Белого - сочетани е патетического с гротескным, приподнятого с великолепными нелепостям и, с образами угловато-преувеличенными я чуть карикатурными. Кентавр шум но галопирует по симфониям, ранним стихам и поздним вариантам этих юноше ских стихов. «Его вороное тело поп ирало уставшую землю, обмахиваясь хвостом Глубоким лирным голосом кент авр кричал мне, что с холма увидел розовое небо… Что оттуда виден рассвет …» («Северная Симфония») Символические «зори» - любимая тема раннего Белого - входят в симфонию неразрывно с этим причу дливым, диковатым и сказочным образом кентавра. С этим же кентавром в р азных его ипостасях и превращениях Белый не расстается на протяжении вс ех трех своих симфоний. Но в первой кентавр еще стремительно романтичен, а во второй подан злободневно - насмешливо. Мифологические образы Белый вдвигает в современный ему быт, при зему1яет обыденностью, делает шутейными и зловеще-забавными. В стихе творении «И гры кентавров» есть строка, посвященная пожилому кентавру, - «хвостом по седевшим вильнув». Этот поседевший хвост превра щает фантастического к ентавра в смешное, почти домашнее животное. Белый любит соединять повсед невность с необычайностью. В традиционно сказочный реквизит легендарн ого сюжета Белый включает детали современного быта, по-детски обыгранны е. В своих мемуарах «Начало века» Белый признается: Фавяны, кентавры и прочая фауна - для романтической реставрации красок и линий сюжетных худ ожественного примитива». Глубокий автобиографизм второй симфонии определяет ее сущно сть и окраску. Симфония эта писалась в 1901 году - переломном год у нового века. Для Белого, Сережи Соловьева и всего круга молодых символи стов это «год зорь», предчувствий и ча яний, влияния теорий и стихов Вл. Соловьева, пора высокой влюбленности. Теория Вл. Соловьёва о Софии Премудрой - воплощении Вечной Женс твенности, призванной спасти мир, его преисполненные пророчеств стихи с тановятся главным источником вдохновения молодых символистов. Они под огромным влиянием Вл. Соловьева не только в творчестве, но и в жизни. Все о ни охвачены высокой романтической влюбленностью. Блок к Л. Д. Менделеево й, Белый к М. К. Морозовой, Сережа Соловьев к гимназистке. Блок в те годы создает ц икл лирических «Стихов о Прекрасной Даме». В доме Соловьевых Белый и его друзья восторженно читают их в pу кописи. «Стихи о П рекрас нои Даме» с предельной силой выражают настроения и устремленность всег о круга символистов второй волны. Тема зари и просветленного ожидания ка к бы разлиты в воздухе, и неслучайно Блок, Белый и Сергей Соловьев в своих поисках приходят к одному . Все эти настроения и мистические искания и передает вторая симфония Бел ого. В ней жизнь и творчество круга Белого и его друзей слиты нераздельно. В ретроспективном дневнике - «Материал к биографии...» - в главе «Февраль 1901 г.» Белый записывает: «В душе проносится биографией тема второй симфонии. На Фоминой пишу первую часть Московско й симфонии. Так в этот месяц и в следующие я переж ивал то именно, что переживает герой моей второй симфон ии Мусатов ; вторая симфония - случайный обрывок, почти прото кольная запись этой подлинной огромной симфонии, которая переживалась мною ряд месяцев в этом году». После восторженного отзыва М. С. Соловьева о второй симфонии Бе лый недоумевает: «Я изумлен: па родию называют художественным про изведением!» А в статье «О себе как пи сателе»: «Первое произведение было написано в полушутку для чтения друз ьям: за чайным столом». То же и в мемуарах «Между двух революций»: «Симфони я писалась, как шут ка; ее приняли как пророчество; Блок — и тот думал, что она — в паре с его стихами о Даме». Это противоречивое сочетание вдохновенной экзальтированности, поч ти пророческой мистики с беспощадным остросатирическим разоблаче нием е е характерно и для всего творчества Белого, и для его понимания жанра сим фонии. . «Огонь диссонанса», освещающий противоречия и контрасты жизни, пронизы вает «Симфонию (2-ю. драматическую)». Сатира в ней явно преобладает над мистическими иллюзиями. Целый ряд эпиз одов жизни молодых символистов, отра женный в сим фонии, взят у Белого под иронический прицел. Сравним дневниковые записи и те же факты, обри сованные в симфонии. В ретроспективном дневнике 1901 г . Белый описывает эпизод с появлением новой звезды, вызвавшей в массах ка кие-то мистические чаяния и ожидание решающих перемен. «Наши ожидания какого-то преображения светом максимальны; миг начинает казаться, что мы уже на рубеже, где кончается история, где за историей начинается «восстание мертвых». И тут же по газетам на небе всп ыхивает новая звезда (она вскоре погасла). Печатается сенсационное извес тие, будто эта звезда сопровождала Иисуса младенца ; Сережа прибег ает ко мне возбужденный со словами «Уже началось!». Начались события огр омной эпохальной важности». А вот как что почти до словно отражено во второй симфонии : «С Воронухиной гор ы открывался горизонт. Из темных туч с иял огненный треугольник. Собирались народные толпы и видели в том велик ое знамение. <…> Один пришел к другому, красн ый от ходьбы. Не снимая калош, кричал из передней: « Священные дни начались над Москвой <…> Воссияла на небе новая звезда! С восходом ее ждем воскресения усопши х…» Казалось бы, дословно повторяе тся отрывок с маленькими, чуть заметными ироническими деталями - «красн ый от хотьбы » и «не снимая калош». Эти бытовые детали сразу снимают мисти ческий ореол, снижают события, делают сцену комической. Любопытно, что на протяжении всего творчества Белого образ кал оши в стихах, симфониях и даже статьях всегда вносит какой-то нелепо - смех отворный гротескный привкус. В «Золоте в лазури» - «бледн ый незнакомец, распустив зонт и подняв воротник, мчался по городу, попада я калошами в лужи», или «Смотрит палец из калоши» («Попрошайка»), или «Одев ались. Один не мог попасть в калоши от волнения». А в стихах 1926 г. «Как упоительно калошей лякать в сляк оть». А во второй симфонии о ком ическом персонаже Поповском: «Ноги его были и калошах < ...> хотя было тепло и сухо», или «Два хитровца выломали замки, но не найдя лучшего, унесли старые калоши», или «Надевая калоши, сказала при слуге: «Л у меня скончался Петюша», и наконец в поэме «Первое свидание» ка лоша обрастает каламбуром: неразбериха театрального разъезда передана строчкой: «Не та калоша: Каллаша!!». Вся вторая симфония п олна пародийным обыгрыванием собственных экстазов. Увлечение Белого философией, в частности «Критикой чистого разума » Канта, разоблачено в образе молодого философа, сошедшего с ума в тщетно м усилии проникнуть в глубины кантовской философии. Позднее в сборнике стихов 1909 г. «Урна» увлечению Белого Кантом посвящен целый раздел «Философическая грусть» , пронизанный тонкой иронией. «Вторая драматическая» на всем споем протяжении отмечена контрастными сочетаниями злободневности с вечностью. Злободневность сказывается п режде всего в шутливом искажении имен известных в то время деятелей иску сства, литературы, журналистики: Шаляпин - «Шляпин», Розанов - «Шиповников». Д. Мережковский - «Мережко вич», «Дрожжиковский». Или модные в те годы имена обыгрываются иронически: «На козлах сидел пот ный кучер с величавым лицом, черными усами и нависшими бро вями. Это был к ак бы второй Ницше»... «Ницше тронул поводья…». С какой-то проказливой шутливостью Белый насмешливо расписываем религ иозные причуды московских мистиков: «Сеть мистиков покрыла Москву. В каждом квартале жило по мистику ; это было известно квартальному < ..> Один из них был специалист по Апокалипсису. Он отправился на север Франц ии наводить справки о возможности появления грядущего зверя. Другой изу чал мистическую дымку, сгустившуюся над миром. Т ретий ехал летом на кумыс ; он старился поста вить вопрос о воскресении мертвых на практическ ую почву». Любопытно, что слова, в которые Белый вкладываем высокий позитивный смыс л, например, «многострунный», во второй симфонии он обыгрывает ироническ и: «Знакомый Поповского собирал у себя литературные вечеринки, где бывал весь умственный цветник подмигивающих. Сюда приходили только те, кто мо г сказать что-нибудь новое и оригинальное. Теперь была мода на мистицизм, и вот тут стало появляться православное духовенство < ...> Все собирающиеся и этом доме, помимо Канта, Платона и Шопенгауэра, прочит али Соловьева, заигрывали с Ницше и придавали в еликое значение индусской философии. Все они окончили по крайней ме ре на двух факультетах и уж ничему на свете не удивлялись <…> Все это были люди высшей «многострунной» к ультуры». Вторая симфония пестрит такими ироническими пассажами. Но особенность Белого в том, что расширяя территорию своих вещей, осваивая все новые историческ ие пласты, он никогда ни от чег о не отказывается, сохраняет сложный, с юности противоречивый образ поэ та и совмещает пафос с пародией. Сюжет симфонии развива ется на фоне жизни большого города. Перед нами панорама Москвы - Арбат, кл адбище Новодевичьего монастыря, Зачатьевские переулки. Все описано лок ально точно. Но это не просто Москва, это сгущенный и обобщенный образ воо бще большого города. Город - вместилище тра гических событий – стал излюб ленным об разом литературы 20-го века. Таким на Западе предстал он в поэзии Верхарна. Г ород, как жестокий, б ездушный, убивающий своими контрастами механизм - постоянная тема лири ки Брюсова. Город, как страшный мир вырисовывается в третьем томе Блока. Город - зловещий своими социальными противоречиями, убогой обыде нностью мещанских судеб и безумием людей, растерянных и одиноких, - центр событий, разыгрывающихся во второй симфонии Белого. Страшный мир в ней - это пр ежде всего бессмысленная нелепость и алогичность жизни. В ракурсе к биог рафии Белый называет это «сочета ние бытика с бредиком». Во второй симфонии старуш ку из богадельни протыкает шилом безумец, сбежавший из сумасшедшего дом а. Поливальщики, борясь с пылью, разводят на улицах мокрую грязь. Монотонн ые гаммы символизируют вечность и скуку. К бойне подвозят стада обреченн ых быков. В городе тускло скучают и тоскливо умирают обыватели. Таков Дор мидонт Иванович, точно вышедший из гоголевской «Шинели» чиновник. Он вдв инут в плотный и убогий быт — с амовар, чай до седьмого пота, мятные пряники, которые он скармливает прок азливому племяннику, любопытство к окнам соседей, баня, смерть от просту ды. Тусклый быт местами с гущен до физиологической тошнотворности. То и дело во второй симфонии уп оминаются грязные ногти, гнилые зубы, гнойные раны нищих, выставленные н апоказ; весь этот отталкивающий набор дан не в сгустке, а разбросан отдел ьными штрихами по всей вещи. Очень своеобразно воплощена в симфонии нелепость жизни: в корот ких фра зах-абзацах через предлоги а, и. но свя зываются абсолютно несо поставимые явления, подчеркивается бессмысле нность их одновременного существования. «В те дни и часы в присутст венных местах составлялись бумаги и от ношения, и петух водил кур по мощеному дворику», или «Талантливый худо жник на большом полотне изобразил «чудо», а в мясной лавки висело двенадцать ободранных туш», или «В тот самый момент, когда полусказка простилась си сказкой и когда серый кот побил черного и белого…» Языковой гротеск, иронически смещающий повествование, Белый п рименяет в симфонии очень разнообразно. Он часто издевательски подменя ет род: о мужчине говорится «она», «свинья», «особа». «Из магазина выскочила толстая свинья с пятачковым носом и в и зящном пальто. Она хрюкнула, увидев хо рошенькую даму, и лениво вскочила в экип аж. Ницше тронул поводья, и свинья, везомая рысаками, отирала пот, выступивший на лбу». Типичен для Белого и еще один стилевой контраст, проходящий ск возь всю симфонию. Наряду с физиологически - тошнотворной плотностью гро тескного быта Белый все время подвергает свой текст сознательной демат ериализации, топит его в многозначительной неопределенности. На каждом шагу встречаются загадочные «кто-то», «некто», «где-то», «куда-то». «Казал ось что-то изменилось». «Что-то с чего-то сорвалось - стало само по себе». «Разве вы не видите, что на нас нисх одит нечто или вернее некто ? » « Кто-то вышел, кого не было». В основе второй драма тической симфонии отчетливо проступают четыре лейтмотивные темы тема зари, тема вечности, тема безумия и тема Владимира Соловьева. Часто они пе реплетаются и звучат одновременно. Но каждая несет в себе очень важный и ответственный в мировосприятии Белого смысл. Тема зари для Белого - символ надежд, ожидания перемен, про светленного бу дущего. Она звучит и в первой симфонии, и в сборнике стихов «Золото в лазур и», и в поэме «Первое свидание» - своеобразных стиховых мемуарах о начале века и собственной юности – «Год - девятьсотый: зори, зори.. .». Во второй симфонии заря - залог иных блаженных и близких перемен : «Завтра был Троицын д ень н его прославляла красивая зорька, прожигая дымное облачко, посылая правым и виноватым свое розовое благословение» или «Вечером была заря. Н ебо было малиновое... Бес предметная нежность разливалась по всей земле». В нежно-розовый цвет зари окра шены все эпизоды симфонии, связанные с Духовым днем и посещением любимых могил в Но водевичьем монастыр е. Третья симфония Белого «Возврат» построена на идее вечного возвращени я. Судьба героя дана как бы в трех ипостасях - сначала до земной; ребенок иг рает с орлом на берегу океана. Он погружен в беспредельное блаженство ед иного потока Вечности. Затем - з емной круг, когда отзвуком далекого сна к герою возвращается воспоминан ие об этой вечно прекрасной жизни, а сам он - магистрант Хандриков - влачит жалкое существование в убогих условиях с некрасивой умирающей женой, де фективным ребенком, злыми сослуживцами научной лаборатории ; и, наконец, последняя часть, когда в освоб ождающем безумии Хандриков вырывается из тесных пределов этой беспрос ветной жизни, попадает в санаторий для душевнобольных, управляемый докт ором Орловым, в забвении обретает счастье утраченной вечности и тонет. Тема вечности и безумия переплетаются и в стихах, и в симфониях. Белый часто сплетает основные ле йтмотивы замысла в сложное единство. Во второй симфонии сумасшедший в бо льнице «внезапно открыл перед всеми бездну. Сумасшедший тихо шептал при этом: «Я знаю тебя, Вечность». В третьей симфонии Орел в енчает ребенка — будущего душ евно больного - тернистым венц ом страдания. Безумие – один из кардинальных лейтмотивов всего творчества Белого. В сознании Белого «созревает план будущих литературных работ, которые с оздадут совсем новую форму литературы». В конечном счёте этот замысел, в 1906 году и ещё не совсем ясный, к 1911 году оформляется в стремлении создать «Т рилогию», посвящённую исторической загадке, исторической судьбе Росси и. Повесть «Серебряный голубь», законченная в 1909 году, и была первой книгой э той трилогии, второй частью которой должен стать роман «Петербург». Как нечто синтезирующее воплощённые в них идеи, вернее, как противовес отраж ённым в них негативным тенденциям замысливалась третья книга – «Невид имый град», в которой поэт хотел коснуться положительных устремлений ду шевной жизни. В отличие от «Симфонии», где алеющий зорями Восток противопоставлялся « смердящему», умирающему Западу, в «Трилогии» у А. Белого оба этих начала о цениваются как опасные и угрожающие России и намечается мысль об их прео долении и обретении своего собственного, особого национального пути ра звития, прерванного петровской реформой. Третья книга «Моя жизнь» «грозила быть трёхтомием» и должна была включи ть в себя первый том – «детство, отрочество и юность», (который в свою оче редь делятся на три части, одной из которой и стал «Котик Летаев», а другой «Крещёный китаец»), и ещё два тома, которые в целом должны были сложиться в огромное повествовательное полотно, по своей жанровой форме схожее с р оманом Дикенса «Жизнь Девида Копперфильда». В противовес «Серебряному голубю» и «Петербургу», автора которых крити ка уже поспешила, и вполне справедливо, по мнению самого А. Белого, обв инить в нигилизме и отсутствии положительного начала, третья книга, пока зывающая процесс естественного развития «ядра человека», из самого себ я, в его стремлении к положительным условиям жизни, к духовной науке, долж на была стать сплошным «да», дать представление о позитивной концепции п исателя. Первый роман трилогии А. Белого «Восток и Запад» - «Серебряный голубь» - бы л написан в необычной для автора форме «симфонии». Каждый персонаж роман а, воссоздаваемый в нём социальные позиции, художественные детали помим о своего реального значения заключает в себе особый смысл, образуя сложн ейшую систему символов, раскрывающую отношение писателя к «Востоку и За паду». «Герой романа «Серебряный голубь» силится преодолеть в себе интеллиге нта в бегстве к народу, - замечает А. Белый позже в книге «Между двух револю ций», - но народ для него – нечто среднее и поэтому нарывается он на тёмны е элементы, выдавливающие из себя мутный ужас эротической секты, которая губит его». Физическая смерть Дарьяльского от рук сектантов, потерявших надежду на то, что «дюжене голубей» Матрёна родит от него святое дитя, и и спугавшихся разоблачение после провала задуманного, является в романе одновременно и духовной гибелью героя, его надежд на возрождение через п риобщение к земляной, почвенной органической жизни, к голубиному духу на родному. Дарьяльский прекрасно понимает, что наиболее духовно близка ему и родст венна племянница барона Катя – символ уходящей усадебной дворянской к ультуры, - но в ней нет языческой первозданной силы Матрёны, той почвенной , земляной силой, в которой так нуждается ослабленный беспощадной умстве нной рефлексией герой. Именно эта опустошающая душу, оторванная от почвы , односторонняя жизнь в разуме и заставляет Дорьяльского искать спасени е в «безумстве сердечном», окунуться в омут стихийной, органической жизн и. Но эта жизнь, лишённая сознания, и приводит его к гибели. В процессе работы над «Серебряным голубем» и «Петербургом» в результат е путешествия по Сицилии, Египту, Тунису, где А. Белый обстоятельно мог поз накомиться с восточной культурой, он изменяет свое отношение к Востоку и все больше утверждается в мысли о необходимости оплодотворения знания ми Запада живительных сил и духовных ценностей Востока… Влияние теософских, антропософских идей особенно сильно ощущается во в тором романе трилогии – «Петербурге», во многом определяя его эсхатоло гический пафос. Роман «Петербург» был задуман вначале как сюжетное продолже ние «Сереб ряного голубя» под названием «Путники», где должны были описываться соб ытия, связанные с поисками неожиданно исчезнувшего Дарьяльского. Но вот весьма характерная для А. Белого – художника черта. «Внешняя» сюжетная связь романов оказывается для него несу щественной, и в процессе обдумы вания замысла у него складывается концепция романа, построенного уже со вершенно на «иной фабуле» и связанного с первым лишь внутренней связью, единством его отношения к общей проблеме трилогии — проблеме Востока и Запада, проблеме ис торических судеб России. Как и всегда у А. Белого, на первом плане у него ок азывается художественное исследование особенностей сознания героев р омана, их духовной жизни. Пытаясь объяснить наличие в произведении всякого рода погрешно стей в о писании быта, революционных событий 1905 года, общественной среды того времени и т. п., писатель в письме к Иванову – Разумнику замечает: «Весь роман мой изображает в символах мес та и времени подсознательную жизнь искалеченных мысленных форм... Мой «П етер бург» есть в сущности зафиксированная мгновенно жизнь подсознате ль ная людей, сознанием оторванных от своей стихийности... подлинное мест одействия романа — душа некое го не данного в романе лица, пере утомленного мозговой работой; а действу ющие лица — мысленные формы... А быт, «Петербург», провокация с проходящей где-то на фо не романа революци ей — только условное одеяние э тих мысленных форм». Но для того, чтобы «глубинное» стало доступно читателю, его необходимо б ыло облечь в реальные, историко-конкретные формы, в ко торых оно и проявля ет себя в действительной жизни; и в то же время найти такие приемы и средст ва художественной выразительности и изобразительности, которые бы чер ез внешнее и обыденное дали бы возможность во всей полноте раскрыть драм у сознания человека, оказавшегося в плену ложных, извращенных представл ений. И А. Белый находит эти средства и создает сложнейшее произведение, н е имеющее, пожалуй, литературной аналогии ни в отечественной, ни в зарубе жной романистике. Много слойное по своей структуре, оно заключает в себе как бы три уровня проблематики, органично спаянных сложными ассоциатив ными связями и целостной системой образов-символов. Внешний план раскрывает нам бытовую и социально-политическую проблема тику романа. И в этом смысле «Петербург» дает читателю пусть неполное, од ностороннее, но все же очень живое, яркое представ ление о русской револю ции 1905 года. Правда, автор еще оце нивал революционное движение с позиций романтического идеала, отверга я присущие ему, на его взгляд, духовный нигилизм, социальное упрощен ство , жесткий экономический детерминизм и т. п. Но в целом он объек тивно воссо здал социальные конфликты своего времени, сумел передать ощущение гроз овой атмосферы революционной эпохи, смятение, охватив шее все слои росс ийского общества. В романе дана резко сатирическая характеристика бюро кратической элиты империи, развенчиваются претензии на роль ведущей ку льтурной, духовной силы общества либеральной интеллигенции Петербурга . Но это лишь внешний фон духовной драмы, разворачивающейся в романе. Тема Петербурга, тема петровской империи, как «Запада в России», намеченная в изображении реальных событий современной писателю общественной жизни , постепенно раскрывается в романе в историко-философском аспекте. Используя художественные образы Петербурга, созданные его пред шестве нниками, с помощью прямых литературных ассоциаций емких философских фо рмул, целой системы многозначных символов, А. Белый на небольшом временн ом романном пространстве как бы концентрирует всю историю послепетров ской России, приведшей ее народ к искусствен ной, омертвленной бессмысл енным порядком жизни, к «бреду капита листической культуры». Отсюда — особая насыщенность в художест вен ной ткани романа образов и мотивов произведений Пушкина («Медный вс адник»), Гоголя («Петербургские повести»), романов и публицистики Достое вского, каждый из которых прямо спроецирован на изображенный писателем современный ему мир. В «Петербургских повестях» Гоголя город также не только историческая р еальность. Петербург – призрак, фантом, рожденный воображением героя. У А. Блока Петербург также город двухбытийный. Это и столица России, реаль ный город с туманами, дождями, памятниками, театрами. И над этим - внебытовая, ирреальная душа города, о пределяющая течение истории, судьбы героев. Двухбытен Петербург и в одноименном романе Андрея Белого. «Это только ка жется, что он (Петербург) – существует. Как бы то ни было, Петербург не толь ко нам кажется...» Сюжет романа «Петербург» (1911— 1913) не сложен. 1905 год. Террорист Дудкин дает Ни колаю Аполлоновичу Аблеухову бомбу («сардиницу ужасного содержания»), а более важное в партии лицо - Липпанченко – требует, чтобы Николай Аполло нович подложил эту бомбу своему отцу – сенатору Аполлону Аполлоновичу Аблеухову. Бомба с часовым мех анизмом сложными путями попадает к сенатору. Сын узнает об этом, но не мож ет найти бомбу, не может убрать ее из кабинета отца... Ночью, в пустом кабине те раздается взрыв. Отец решил, что сын хотел его убить, сын не может доказ ать обратного. Судьбы других героев также трагичны: еще до взрыва террор ист Дудкин, сойдя с ума, убивает провокатора Липпанченко. Такой «бытовой» сюжет романа, за которым открывается попытка писателя о смыслить историю, настоящее, попытаться угадать будущее. Остановимся подробнее на проблематике романа. В ответе на вопрос: «Что есть Русская Империя наша?» мы узнаем: «Русская Им перия наша есть географическое единство, что значит: часть известной пла неты. И Русская Империя заключает: во-первых – великую, малую, белую и чер вонную Русь; во-вторых – грузинское, польское, к азанское и астраханское царство; в-третьих, она заключает… Но – прочая, п рочая, прочая ». В приведенной цитате уже намечена географическая и вместе с тем этничес кая двойственность Руси, находящейся между Востоком и Западом. «Эволюци я мифа, - пишет Л. Долгополов, - от народных преданий XVIII века к Пушкину и от Пушкина к эпохе Блок а и Белого привела к тому, что он захватил в свою орбиту многие общие вопро сы, связанные с темой истори ческой судьбы России, которая, в свою очередь , осмысляется теперь как вариация темы Востока и Запада... В сферу сопостав лений на рубеже XIX — XX веков втяг ивается новая категория — Вос ток, ко торый присутствует в сознании людей рубежа веков и как некое геог рафическое понятие, и как своеобразная нравственно-этическая ка тегори я ... Россия оказалась в фокусе, в центре пересечения двух противоположных воздействий, средоточием разн ородных и про тивостоящих исторических тенденций, и здесь-то стали тепе рь отыскиваться особенности ее исторической судьбы и национального ха рактера русского человека». Каковы же эти особенности? Проблема влияния Востока на Русь затронута писателем в ром ане «Серебряный голубь». По мнению А. Белого, «темная бездна Востока» пор абощает Русь. Рациональный Запад в будущем соеди нится с оккультным Вос током и на этой основе возникнет некое новое единство. В «Серебряном гол убе» побеждает Восток (Дарьяльский не уезжает за границу, на Запад, и вско ре погибает), а тема «Восток— Запад имеет продолжение в романе «Петербур г», усиливая тем самым его «иррациональное» звучание. Тягу Руси к Западу Андрей Белый подчеркивает, упоминая Константинополь. «Петербург», или Сантк - Петербург, или Питер подлинно принадлежит Росси йской Империи. А Царь - град, Константиноград (или, как говорят, Константин ополь), принадлежит по праву наследия» . В Древней Руси (после того как римский император Константин Ве ликий переносит в IV в. и. э. в Конст антинополь столицу империи) город начинают называть Царь - градом. За эти м историческим фактом скрыт еще один немаловажный момент. Софья Палеоло г (племянница Константина XI, пос леднего византийского императора) была выдана замуж за московского вел икого князя Ивана III и привезла с собой трон с изображением двуглавого орла (позже— герб России), символи зирующего единство Восточной и Западной Римской империи. Установленна я в прошлом историческая общность на протяжении многих столетий объеди няла Россию и Запад, но, по мнению А. Белого, эта связь стала ослабевать, а в будущем, возможно, исчезнет вообще. И первым обречен на исчезновение име нно Петербург-город европейский, западный. Эту мысль дополнит тема регул яр ности города, также обреченного на исчезновение. Центральный проспек т — Невский — «обладает разительным свойством: он с осто ит из пространства для циркуляции публики; нумерованные дома огран ичивают его; нумерация идет в порядке домов— и поиски нужного дома весьм а облегчаются... Невский Проспект прямолинеен ... потому что он — европейский проспект... Прочие русские города представляют собой деревянную кучу домишек. И разительно от них всех отличается Петербург» . «Циркуляцию», регулярность города будет подчеркивать п и сатель и в последующих главах. «Планомерность и симметрия успокоили н ервы сенатора... Более всего он любил прямолинейный проспект... Мокрый, ско льзкий проспект: там дома сливалися куба ми в планомерный, пятиэтажный р яд... Вдохновение овладевало душою сенатора, когда линию Невского разрез ал лакированный куб: там виднелась домовая нумерация; и шла циркуляция...». И далее: «Параллельные ли нии некогда провел Петр» . Но «западный круг» замыкается. Передние копыта Медного всадника у же занесены над бездной, в пустоту; только два задних еще держатся в грани тной почве. И все же в будущем медный всадник— Петр оторвется от земли, а с этим прыжком исчезнет и сам город — Петербург. Весь петербургский период истории империи раскрывается в романе как ги гантская провокация, осуществленная в отношении России Петром, расколо вшим ее надвое, ввергнувшим ее в темноту бреда капиталистиче ской культ уры, в бессмысленность чуждого ей и губительного для нее западного безду шного рационализма, прервавшим ее естественное, орга ническое развитие . Тема провокации - одна из центральных тем романа, объединяющая все три ас пекта его идейно-художественного плана. Провокацией оказывается не только дело Петра, но и, в социально-политиче ском срезе произведения, само революционное движение, ибо оно лишь «подм ена духовной и творческой революции», «вложение в человечество нового и мпульса — темной реакцией, нум ерацией, механи зацией; социальная революция («красно е домино» — образ, не однажды появляющийся в романе.) превращается в бунт реакции, если духовного сдви га сознания нет; в результате же — статика нумерован ного Проспекта на вековечные времена в социал ьном сознании; и — развязывани е «диких страстей» в индивидуальном сознании...». Духовный нигилизм и скептицизм революционера Дудкина прямо сопоставля ется в романе с национальным нигилизмом и сухим западным рационализмом Петра. И не случайно явившийся к помраченному созна нием Дудкину в образ е «Медного всадника» император признает в нем своего исторического пре емника, приветствуя его словами: «Здравствуй, сынок». «Социал - державие», воспользуемся здесь фразеологией А. Белого, совпада ло в романе по своей сути с «самодержавием». Но все происходящее в романе не может быть объяснено и не исчер пывается лишь исторической и социальной провокацией, корни зла, как дает понять п исатель, находятся гораздо глубже. События петербургской жизни — «лишь условное одеяние» «искалече нных мысленных форм», отражение «мозговой игры», происходящей в сознани и героев, своего рода условность, маска. Но и «мозговая игра», например, се натора Аблеухова — тоже лишь « маска; под этою маскою совершается вторжение в мозг разнообразия сил: и п усть Аполлон Аполлонович соткан из нашего мозга, он сумеет все-таки напу гать неким, потрясающим бытием, нападающим ночью: «Атрибутами этого быти я наделена его мозговая игра». И здесь мы подходим вплотную к мистическому эсхато логическому плану ро мана, разъясняющему нам смысл главной, великой провокации, совершаемой п од влиянием сил мирового, вселенского зла. И историческая провокация Пет ра и социально-политическая револю ционеров — «лишь теневая проекция» этой великой провокации, извра щающей смысл их деяний. «Нота близкой катастрофы, определяющая общую тональность ро мана, тесно сплетается в нем с «нотой востока» (монголов, татар)». Главная угроза Росс ии видится А. Белому в опасности, указанной еще В. Соловьевым, в монгольско м Востоке, панмонголизме. Разумеется, термин «панмонголизм» следует пон имать не буквально, а как символ бездуховных, демонических сторон жизни Востока, «как символ тьмы, азиатчины, внутренне заливающей сознание наше ». Главным проводником этой опасности выступает в романе глава имперског о бюрократического Учреждения сенатор Аблеухов «монголь ского рода», п отомок киргизкайсацкого мирзы Аб-Лая, сам не подозрева ющий, что управля ет российскими делами по плану, намеченному его «туранскими» предками. « Монгольский дух», темная стихия Востока руководит и действиями провока тора, псевдореволюционера Липпанченко, этой «помесью семита с монголом », прообразом которого был известный в те годы «двойной провокатор» эсер Азеф. Цель этой темной восточной силы заключается вовсе не в разрушении арийс кого мира, как думает сын сенатора Николай Аполлонович, «про поведник кр айнего терроризма, автор яростных рефератиков, теоретик восстания» и не окантианец. Явившийся ему в астральном сне «преподоб ный туранец» напра вляет его: — «Задача не понята... параграф первый — Проспект». — «Вместо ценности — нумерация: по домам, этажам и по комн атам на вековечные времена». — «Вместо нового строя — зарегистрированная циркуляция граждан Проспекта». — «Не разрушенье Европы — ее неизменность...» — «Монгольское дело...» Таким образом, задачей м ертвящей бездуховной силы Востока было сохранение механической, преде льно рационализированной, регламенти рованной жизни Запада. Темные сто роны западной и восточной идей оказываются в романе составными одной и т ой же вселенской сатанин ской силы — «мирового нигилизма», одним из представителей которой и является в «Петербурге» загадочный Шишнарфнэ. Поэтому нет ничего удив ительного и противоречивого в том, что исполнитель восточного «монголь ского дела» сенатор Аблеухов является одновременно и убежденным и ревн остным исполнителем западной идеи регламентации жизни, а его сын, поклон ник западной философии, неокан тианец, «старающийся при помощи Канта, ре акционера в познании, обосновать социальную революцию без всякого Духа », — осуществляет цели восточн ых своих предков. Николай Аполлонович Аблеухов, давший в свое время революцио нерам неосм отрительное обещание убить реакционера отца, долгое время до рокового д ля него «астрального» сна и не знал, что служил хотя и иными средствами од ному с ним общему делу, что он воплотился, как и его отец, «в кровь и плоть ст олбового дворянства Российской импе рии, чтобы исполнить одну стародав нюю заповедную цель! — расшата ть все устои; в испорченной крови аристократа должен разгореться Ста ри нный Дракон и все пожрать пламенем...». Предчувствие «близкой катастрофы» во время создания «Петербурга» все же не лишало А. Белого надежды на будущее возрождение Рос сии. Если говорить о романе «Петербург» в широком смысле, то пафос его - в утвер ждении духовности жизни, в страстном призыве к людям обратить свой взор к высшим ценностям бытия, разорвать сковывающие их сознание оковы «застылых понятий», ложных верований и г убительных иллюзий. А. Белый с особой силой выразил в своем творчестве то т духовный порыв, который был присущ русской литературе XIX века в целом и в котором отразилось обще е для всего человечества стремле ние — преодолеть существующие и принижающие человека рамки буржу а зной рационализированной культуры, утвердить идеалы красоты, добра, выс окой духовности. Но не только в этом заключается заслуга А. Белого как художника, и не тольк о это определяет его место и значение в русской литературе. Главный и до сих пор еще не оцененный его вклад в русскую и мировую литера туру в том, что он в формах художественного творчества воплотил духовную сторону того учения о космичности жизни человека, которое в это же время создавалось трудами И. Ф. Федорова, физика Н. А. Умова, известного драматур га А. В. Сухово - Кобылина, К. Э. Циолковского и, наконец, В. И. Вернадского и кот орое выводило человечество на путь нового, планетарного мышления, осозн ания себя как органической части Вселенной, как носителя космического с ознания, сознательной творческой мощи, способной к обновлению и преобра жению мира. Буржуазный мир жил расколотый, разъедаемый чудовищными конф ликтами, ко торые особенно ясно осознавались на рубеже XIX— XX ве ков, как бы подводящем итог его развития. Противоречи я между трудом и капиталом, бытом и бытием, индивидуальным и общим, логико й и историей, идеалами и действительностью, духовной мощью человека и ег о несовершенными и разрозненными знаниями о жизни, живущим в душе челове ка ощущением единства и целостности бытия и реально существующим разъе динением его «я» и среды, его окружающей, на субъект и объект создавали ло жный мир, оборачивались тюрьмой для личности, миром Майи, как любил говор ить А. Белый, используя одно из понятий древнеиндийской религиозной фило софии. Возникала необходимость в создании новой концепции мира и чело века, уч ения о жизнестроении, которое бы дало целостное представление о бытии че ловека, обнаружило связывающее единство его противоречи вых сторон, син тезировало бы их на основе какой-то главной цели чело веческого развити я. Одной из попыток создания такого синтетического, целостного учени я о жизни средствами искусства и был символизм, который, как уже не раз отм ечалось, ни в коей мере нельзя сводить лишь к литературному движению, так как главной целью его было преобразование и духовное обновление мира и ч еловека. И надо сказать, что наиболее мощное и последовательное выражени е эта его направленность нашла именно в творчестве А. Белого, ведущего те оретика и практика символизма. Певец огневой стихи и. В сентябре 1922 года Андрей Белый писал в предисловии к собранию своих избранны х стихотворений: «Все мной написанное, - роман в стихах: содержание же рома на — мое искание правды, с его достижениями и паде ниями». Белый на протяже нии всего своего творчества шел от идей к человеку, поверял живую жизнь в ысокими духовно-нравственными идеалами, причем со временем его идейная требовательность к себе, к др угим людям, к жизни в целом все более и более усиливалась, становилась все более строгой, более раскаленной. Неодухотворенная эмпирическая реаль ность для Белого — косна я материя или «пепел», лишенный, говоря словами Н . А. Некрасова, «искры сокрытой», а не о плодотворенная духовно человеческая плоть — мёртвое, разлагающееся тело. Белый, в отличие от Бл ока почти что не чувствовал обратных связей, обратного, одухотво ряющег о воздействия материальной действительности, особенно «сырой» природы , на человека. Только извне одухотворенные человеческая плоть и эмпириче ская действительность приобретали свойства бурной «огневой стихии». Н ачав в межреволюционный период более глубоко осознавать поэтическую з начимость Блока и его преимущество над собой как поэта, Белый в то же врем я не отказывается от своей роли идейного руководителя Блока, только тепе рь это руководство осуществляется по - другому. Если раньше Белый в своих статьях и других литературно-критических выступлениях осуждал идейные «измены» Блока в его поэтических произведениях, то теперь Белый как поэ т стремится поправлять, идейно корректировать Блока. В связи с этим стремлением Белый в своей поэзии начал как бы повторять Бл ока, что стало особенно заметным в годы Октябрьской революции, когда всл ед за поэмой Блока «Двенадцать» появилась во многом похожая на нее поэма Белого «Христос воскрес», о которой М. Кузмин писал: «Последнее произвед ение довольно слабое, особенно по сравнению с «Двенадцатью» Блока, с кот орым оно имеет очевидную претен зию соперничать...» 1 1 Кузмин М. Статьи об и скусстве. М. 1923. С. 164 Здесь верно отмечено стремление Бе лого к соперничеству с Блоком, и хотя это соперничество выразилось в поэ тической форме, оно имело преимущественно идейную направленность. Что к асается слабости поэмы Белого по сравнению с поэмой Блока, отмеченной М. Кузминым, то это была слабость х удожественного свойства, выразившаяся в поэтической прямолинейности, однозначности и образной иллюстративности поэмы Белого. Однако прежде чем обратиться к рассмотрению поэмы «Христос воскр ес» и попытки Белого прокорректировать в ней поэму Блока «Двенадцать», о становимся на составе поэзии Белого революционной эпохи 1 917— 1921 годов и ее развитии в целом. По плану Б елого сборник «Золото в лазури», существенно переработанный и дополнен ный родственными мотивами из других книг поэта, должен был стать первой частью его «романа в стихах», «Пепел» и «Урна», тоже переработанные, сост авить вторую часть, а произведения революционных лет, вместе с предваряю щей их книгой «Королевна и рыцари», увидевшей свет только в 1919 году, должны образовать заключительную часть трилогии. Непосредственно в ре волюционную эпоху 1917— 1921 годов Белым были написаны и изданы книга стихов « Звезда» (два издания — 1919 и 1922 годов, в которые были включены и стихотворени я предреволюционного периода), поэмы «Хрис тос воскрес» (1918) и «Первое свид ание» (1921, 1922), сборник «Стихи о России», в который вошли и дооктябрьские стих отворения поэта. Книгу стихов «После разлуки» (1922) можно, вероятно, считать одновре менно и эпилогом всей поэтической трилогии Белого, и ее заключи тельной части. Сборник стихов «Королевна и рыцари» в определенном смысле, а именно в см ысле развития идеи и образа Вечной Женственности, явился для Белого прим ерно тем же, чем были для Блока «Стихи о Прекрасной Даме», однако с тем сущ ественным различием, что Блок «Стихами о Прекрасной Даме» начинал свою л ирическую трилогию, а Белый книгой «Королевна и рыцари» предварял заклю чительную часть своего «романа в стихах», уже являясь к этому времени ав тором едва ли не лучших своих поэтических книг — «Золота в лазури», «Урн ы» и особенно «Пепла». В первых трех книгах Белого тема интимной любви к ж енщине в ее лири ческом выражении не занимала сколько-нибудь важного ме ста и не играла в их духовно-нравственной и эстетической проблематике су щест венной роли. В немногих стихотворениях «Золота в лазури» и «Урны», з атрагивающих тему любви к женщине, эта тема раскрывалась, как правило, в ж итейском, психологическом плане и не соотносилась с идеей Вечной Женств енности и рыцарским служением этой идее. В книге стихов «Королевна и рыцари» идея Вечной Женственности в поэзии Б елого начинает обнаруживать тенденцию к интимно-личному и конкретно-об разному, чувственному воплощению, чему, вероятно, в зна чительной степен и способствовала встреча поэта в 1909 году с А. А. Тур геневой, с Асей, как он ее называет, и сильное, глубокое чувство любви к ней. По свидетельству самог о Белого, цикл «Королевна и рыцари» начался для него со стихотворения «Р одина» («Наскучили старые годы…») напи санного под влиянием знакомства с А. А. Тургеневой. «В первые дни по приезде в Москву из Бобровки я встретил ся с Асей Тургеневой <...> — вспоминал позднее Белый.— Она стала явно со мно ю дружить ; этой девушке стал не ожиданно для себя я выкладывать многое; с нею делалось легко, точно в сказ ке <...> она мне предстала живою весною; когда оставались мы с нею вдвоем, то о хватывало впечатление, будто встретились после долгой разлуки; и будто м ы в юном детстве дру жили <.. > В зеленые сладкие чащи Несутся зеленые воды. И песня знакомого гнома Несется вечерним приветом : «Вернулась ко мне мои дети Под розовый куст розмарина». Розовый куст — распространяемая от нее атмосфера,— пояснял Белый эти с трочки из стихотворения «Родина».— Стихотворение написано в апреле 1909 г ода; оно— первое в цикле, противопоставленном только что вышедшей «Урне »: тематикою и романтикой настроения...» 1 1 Белый А. Между двух революций. Л. 1934. С. 362 В стихотворении «Родин а» из цикла «Королевна и рыцари» содер жался родственный Блоку смутный намек на связь мотива женственности с образом России. В книге «Королевна и рыцари», состоящей из стихо творений, названных поэтом «сказками», мот ив интимной любви к женщи не еще не был выражен непосредственно и оказал ся скрытым под харак терной для Белого маскарадно - аллегорической симв оликой: любимая женщина представлена здесь в образе королевны, ждущей, к огда «ясный рыцарь», вернувшись «из безвестных, безвестных далей», освоб одит ее от плена в замке «рыцаря темного» и «развеет злую тень»: О королевна, близко Спасение твое: В чугунные ворота Ударилось копье! То, что в цикле «Королевна и рыцари» ощущалось как нечто под спудное, скры тое под маскарадно - аллегорической символикой, в книге стихов «Звезда» предстало и в своем непосредственном виде: вместо «ясного рыцаря» появи лся сам поэт со своими чувствами, переживания ми и мыслями, вместо короле вны — Ася Тургенева, которой адресованы многие стихотворения этой книг и. Лирический герой книги стихов «Звезда» считает себя активным про водником вселенского, огненного, духовного начала, позволяющего ему смо треть на себя как на предтечу нового воскрешения Христа в душах людей о ч ем, в частности, Белый говорит в стихотворении ««Я»» (декабрь 1917), предвосхи щая проблематику поэмы «Христос воскрес»: В себе, - собой объятый (Как мглой небытия), - В себе самом разъятый, Светлею светом «я». В огромном темном мире Моя рука растет; В бессолнечные шири Я солнечно простерт, - И зрею, зрею зовом «Воистину воскрес» - В просвете бирюзовом Яснеющих небес. «Я» — это Ты, Грядущий Из дней во мне — ко мне — В раскинутые кущи Над «Ты Еси на не-бе-си!» Залогом духовного во скрешения людей, как об этом говорится в стихо творении «Тела» (декабрь 1916), Белый считает жертву телесного, тварного, беспламенного, бессмысленн ого и эгоистического существо вания во имя торжества духа. Жертвы и подв ига духовного поэт требовал не только от себя, но и от других людей, и в пер вую очередь от тех, кто ему был в чем-то близок. Такая требовательность Бел ого сказалась не только в его взаимоотношениях с Блоком, но и с другими, бл изкими ему современниками, в частности с Вяч. Ивановым, которому он в 1917 год у писал: «Весь мой упор против Тебя невыразим логически: мне претит весь строй Твоей жизни — эгоистическ ий, комфортабельный; мне претит Твоя жизнь, поскольку я извне ее созерцаю; без Любви, без Жертв ы все Твои духовные алкания кажутся мне утонченной дета лью к «ананасу в шампан ском». Где подвиг Твой? Где жертва Твоя? <... > Нет у Вас правды, нет у Вас подвига!.. Мн е очень трудно выразить это Тебе в глаза, ибо Ты всегда очаровываешь душе вным богатством и блеском таланта, и душевной добротой; но я знаю, что Ты д уховно нищ, духовно не добр». Духовно-нравственная требовательность уступает место благоговению в с тихотворениях, обращенных к А. А. Тургеневой, взаимоотношения с которой Б елый рассматривает не только в интимно-личном плане, но и в плане всеобще м, вселенском, духовном, в результате чего на нее ложится отсвет Жены, обле ченной в Солнце «Солнечность» становиться и её свойством , лирического героя, о чем в стихотворении «Асе» (с ентябрь 1916) сказано так: Уже бледней в настенн ых тенях Свечей стекающих игра. Ты, цепенея на коленях, В неизреченном — до утра. Теплом из сердца вырастая, Тобой, как солнцем облечен, Тобою солнечно блистая В Тебе, перед Тобою — Он. Ты — отдана небесным негам Иной, безвременной весны : Лазурью, пурпуром и снегом Твои черты осветлены. Лазурным утром в снеге талом Живой алмазник засветлен; Но для тебя в алмазе малом Блистает алым солнцем — Он. Знаки «небесного» в земн ом — солнечность, лазурь и пурпур, знакомые еще по первой книге Белого «З олото в лазури» (1904), здесь становится атрибутами женственности, соприкас ающейся, с другой стороны, и с миром природы (талый снег, весна, ландыш: «Ты в ся как ландыш, легкий, чистый...»). Однако, в отличие от Блока, сама по себе при рода у Белого не излучает свет и может только восприниматься в прямом ил и отраженном свете находящегося вовне духовного источника. Так стихотв орение, тоже озаглавленное «Асе» и тоже относящееся к сентябрю 1916 года, на чинает ся следующей зарисовкой природы: Те же — приречные мрежи, Серые сосны и пни; Те же песчаники; те же — Сирые, тихие дни; Те же немеют с отвеса Крыши поникнувших хат; Синие линии леса Немо темнеют в закат. Этот русский дереве нский пейзаж, серость и «немота» которого под черкнуты «немотой» хат с п оникнувшими крышами, напоминает пейзажи «Пепла», которые, в отличие от п ейзажей Блока, не были связаны с мо тивом женственности и излучаемой им п оэзией. Теперь же и в стихах Белого свет женственности встает над русско й землей, хотя пока еще не внося в восприятие русской природы поэтически х мотивов и воздействуя главным образом на душевное состояние лирическ ого героя, позволяющее ему в прошлом чувствовать грядущее, а в грядущем — отблеск про шлого: А над немым перелеск ом, Где разделились кусты Там проясняешься блеском Неугасимым — Ты! Струями ярких рубинов Жарко бежишь по крови: Кроет крыло серафимов Пламенно очи мои. Бегом развернутых крылий Стала крылатая кровь : Давние, давние были Приоткрываются вновь. В давнем — грядущие встречи; В будущем — давность мечты: Неизреченные речи, Неизъяснимая — Ты! Только через душевно е состояние лирического героя мотив женст венности воздействует на его восприятие природы, которая приобретает в этом восприятии поэтические черты, как, например, в стихотворении «Утро» (ноябрь 1917), но поэтичность Бел ого не содержит в себе той природной, чувственной «влаги», которая харак терна для поэтичности Блока: у Белого и поэтическое в природе, точнее - отб леск поэтического, лежащий на природном мире, имеет серебристую, золотую , огненную окраску: Над долиной мглистой в выси синей Чистый– чистый серебристый иней. Над долиной, - как извилины лилий, Как извилины лебединых крылий. Молньями как золотом в болото Бросит очи огненные кто – то. Золотом хохочущие очи! Молотом грохочущие ночи! Заликует, - все из перламутра Бурное, лазуревое утро : Протекут в излучине летучей Пурпуром предутренние тучи. Конечно, восприятие природы в этом стихотворении обусловлено и общим, «раскаленным» восприятием родины, которая теперь преображалась в огне революции. Искры, способной зажечь огонь российского и вселенского преобра-жения , преображения прежде всего духовного, у Белого нет и в мотиве женственно сти, который 9 рассматриваемом стихотворении представлен не прямо, а кос венно, подразумеваясь в связи с образом России, которая в поэме «Христос воскрес» будет названа «невестой» и «облеченной солнцем Женой». «Огнев ая стихия» России воспламеняется не изнутри, а свыше и извне. Активным но сителем духовного преображения у Белого является мужское напало, вопло щенное в лирическом герое его поэзии» то есть практически в самом поэте, пророке и певце «огневой стихии», причем это духовное динамическое нача ло привносится тоже извне, пере ходит от духовных отцов, постигается чер ез учителей и их учения, обобщающие в себе духовно - нравственный опыт чел овечества (Платон, Вл. Соловьев, Р. Штейнер и др.). Дух, внедряющийся в эмпири ческую действительность извне и свыше, воспламеняет не только Россию - « Мессию грядущего дня», призванную, по убеждению Белого, зажечь в свою оче редь во всем мире революцию духа, но и самого поэта: «И ты, огневая стихия, Безумствуй, сжигая меня, Россия, Россия, Россия— Мессия грядущего дня!» Такое «сжигание» себ я ради преображения России и всего мира было для Белого своеобразной фор мой духовно-нравственного самопо жертвования во имя всеобщего, коллект ивного возрождения, средством духовно-нравственного служения народу, т ребующим в определенном смысле отрицания своего «я» во имя <мы», столь ха рактерного в разных проявлениях для революционной поэзии 1917— 1921 годов. В о тличие, например, от Маяковского или пролетарских поэтов, отрицание свое го «я» у Белого не означало сведения значимости всего личного и интимног о к нулю, а означало очищение «я» от всякого рода эгоизма и такое само пож ертвование, которое бы способствовало пробуждению духовно-лич ностног о начала и человеческого достоинства в других людях. Поиски духовной кра соты. Идею духовного преображе ния в годы революции индивидуального «я» и, как говорил сам Белый, «Я» кол лектива души народа, души человечества» 1 1 А. Белый. Стихотворения и поэмы. М. – Л. 1966. С. 557 . Раскрывая идейную связь поэмы «Христос воскрес» с предшествующей поэ зией Белого, Т. Хмельницкая справедливо отмечала : «Для Белого Христос тема не новая. Еще в « Золоте в лазури» в цикле 1903 года «Вечный зов», всплывает образ распятого Х риста, <...> отождествленного с ли рическим «я» поэта. Весь раздел «Багряница в терниях» развивает этот см ысл. И дальше, в «Пепле», тема миссии и «второго пришествия» сплетается у Б елого с темой пророка, причем образ этот двойственен, противоречив, он и п ровидец и безумец. В поэме, - продолжает исследовательница, - образ Христа – уже не субъект ивный символ личного сознания поэта. Он объективируется, расширяется на большие события, происходящие в мире». Тема преображения человека и мира, общее для русской поэзии революцио нной эпохи 1917 – 1921 годов раскрывается в поэме Белого не в социальном плане, а в плане духовно – нравственном. В самой сюжетно – композиционной стр уктуре произведения, основанной на перенесении евангельской легенды в современную действительность, поэт стремился подчеркнуть значимость и активность духовно – нравственного преображения современной действи тельности. После поэмы «Христос воскрес» Белый довольно долгое время не обращалс я к стихам. Только в июне 1921 года он начал писать поэму воспоминание «Перво е свидание», а еще через год создает свой последний сборник стихов «Посл е разлуки». И поэма, и особенно сборник стихов для Белого стали выражением так назы ваемого «лирического отступления». В поэме «Первое свидание» «отступл ение» в прошлое дополнялось и углублялось «отступлением» в лирику, в лич ные переживания юношеской поры, в тему любви, причем любовь здесь в духе Б елого воспринималась широко : не только как любовь к женщине во плоти, которой в поэме является Надежда Львовна Зарина, но и как любовь к идее, в данном случае к учению Вл. Соловье ва с его идеей вечной женственности: Вдруг!.. Весь – мурашки и мороз! Между ресницами - стрекозы! В озонных жилах – пламя роз! В носу – весенние мимозы! Она пройдет – озарена: Огней зарней, неопалимей… Надежда Львовна Зарина Ее не имя, а – «во-имя!..» Браслеты – трепетный восторг - Бросают трепетные слезы; Во взорах – горний Сведенборг; Колье – алмазные морозы; Серьга – забрежжившая жизнь; Вуаль провеявшая – трепет; Кисей вуалевая брызнь И юбка палевая – лепет; А тайный розовый огонь, Перебегая по ланитам В ресниц прищуренную сонь, Их опаливший меланитом, - Блеснет, как северная даль, В сквозные, веерные речи… Летит вуалевая шаль На бледнопалевые плечи. И я, как гиблый гибеллин, У гвельфов ног, - без слов, без цели: Ее потешный палладин Она – Мадонна Рафаэля! Характерной особенностью «лирического отступления» в поэзии начала 20- х годов был романтический протест против «прозы» начавшегося периода Н ЭПа. В поэме «Первое свидание» в прямом смысле такого протеста нет, он зде сь выражен по-другому, как верность романтическим соловьевским идеалам юношеских лет и как неприятие бескрылой и бездуховной обывательщины: Благонамеренные люди, Благоразумью отданы: Не им, не им вздыхать о чуде, Не им – святые ерунды… О, не летающие! К твери Не поднимающие глаз! Вы – переломанные жерди: Жалею вас – жалею вас! Обывательская бездуховность и безыдеальность вызыва ли у поэта только жалость, но не чувство безысходности: для себя он находи л духовное прибежище и веру в жизнь в воспоминаниях о ром антических идеалах молодости, которые хотя и не привели к такому широком у и духовно-нравственному преображению человечеству, о котором мечтало сь когда-то, но все-таки оказали свое воздействие хотя бы на судьбу самого поэта и тем самым не лишали его надежды на возвращение действенности, ду ховных идеалов и будущего. Сложным, извилистым путем прошел по жизни Андрей Белый, он же Борис Бугаев, сын профессора математи ки и один из самых одаренных и самых оригинальных русских людей. В непрестанности поисков, в постоянном напряжении творческой мысли, в гл убине и грандиозности замыслов, в невиданной в русской литературе силе о щущения своего «я» как ценности объективного мира, в одержимости захват ившей его идеей, в творческих взлетах и провалах, наконец, в необычности с тилистической манеры, которая давала ему возможность подниматься до ре дкой высоты символико-типологического обобщения – во всем этом и прояв ила себя гениальная одаренность этого человека. Не столько и не всегда в конечных результатах творческих исканий, сколько в тех путях, которыми о н к ним пришел и в которых отразились искания самой эпохи. Такие люди появляются только в бурные, переходные периоды, когда возрожд аются какие-то забытые ценности, а «старые» идеи начинают жить новой жиз нью. Отторгнутость и разобщенность, эта характерная для ХХ-го века черта, был а впервые так наглядно и остро изображена Андреем Белым. Лично и глубоко переживая людскую разобщенность, страдая от нее, Белый пытается преодол еть ее на уровне той высокой идеи всечеловеческого братства, которая зан яла огромное место в его сознании и творчестве и 1910-х и 1920-х годов. Поэтому – то романы Белого столь специфичны: это столько же романы в соб ственном смысле слова, сколько закодированная лирическая исповедь авт ора, выговариваемая судорожно, спешно, подчас сумбурно, с взлетами проро ческой мысли, но и с провалами и недоговоренностями, художественное цело е которой легко распадается на слабо связанные между собой части. Не писатель тут владеет миром и словом об этом мире, а мир владеет им. Нагл ядно эта особенность творческой манеры Белого дала о себе знать уже в «П епле» и «Урне», затем в двух его главных романах. «Невидимый Град» потому, видимо, так сильно овладел сознанием Белого, что здесь он увидел возможн ость возвыситься над действительностью, ввести в текст произведения эл ементы учительства, овладеть словом о мире и самим миро, включить свое сл ово в единство развиваемой художественно – этической концепции. Ему уж е тогда показалось, что, ограничив сферу творчества изображением челове ческого «я», взятого в процессе его саморазвития, он обретет почву под но гами, сохранит себя художником и творцом. Но и этого не произошло. Идея «Невидимого Града» долго владела сознание м Белого, но никакой реализации не получила и он стал просто переделыват ь или повторять себя прежнего, лишь модернизируя, приспосабливая к новым условиям то, что им было уже сказано. Андрей Белый ярче, глубже, наглядней других своих современников выразил именно эту сторону культурной и литературной жизни своего времени – пр евращение самого писателя, прежде всего как личности, в важнейший факт л итературного быта. Как явление он и вошел в сознание не только своих совр еменников, но и последующих поколений читателей. Тот «заряд гениальност и», которой он носил в себе, был частично реализован им художественном тв орчестве, частично сохранился как неотъемлемая особенность личности. « В застывшей позе полета» увидела Белого на одной из фотографий Марина Цв етаева. В том действительно хаотическом мире, в котором протекала жизнь и сформировалось сознание А. Белого, была вместе с тем одна черта, одна дом инанта, которую можно выразить словом «устремлённость». Она – то и родн ит его с тем временем, в которое он жил и которое также было устремлено в б удущее. Литература. 1. Белый А. Проблемы творче ства. М., 1988. 2. Долгополов Л. Андрей Бел ый: Личность и творчество. Л., 1978. 3. Орлов В. Поэт и город. Л., 1980. 4. Соколов А. Декаденские т ечения. Символизм. Младосимволизм. М., 1984. 5. Белый А. Символизм как м иропонимание. М., 1994. 6. Ломтев С.В. Проза русски х символистов. М., 1994. 7. Наше наследие. М., 1990, №7 8. Мясников А. Андрей Белый и его роман «Петербург». М., 1987. 9. Шагинян М. Человек и вре мя. М., 1989. 10. Зайцев Б. Воспоминания. М. – Л., 1992. 11. Федор Степун. Воспомина ния о серебряном веке. М., 1993. 12. Белый А. Арабески. М., 1911. 13. Шкловский В. Жили - были. М ., 1964. 14. Белый А. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1966. 15. Белый А. Символизм. М.,1905
1Архитектура и строительство
2Астрономия, авиация, космонавтика
 
3Безопасность жизнедеятельности
4Биология
 
5Военная кафедра, гражданская оборона
 
6География, экономическая география
7Геология и геодезия
8Государственное регулирование и налоги
 
9Естествознание
 
10Журналистика
 
11Законодательство и право
12Адвокатура
13Административное право
14Арбитражное процессуальное право
15Банковское право
16Государство и право
17Гражданское право и процесс
18Жилищное право
19Законодательство зарубежных стран
20Земельное право
21Конституционное право
22Конституционное право зарубежных стран
23Международное право
24Муниципальное право
25Налоговое право
26Римское право
27Семейное право
28Таможенное право
29Трудовое право
30Уголовное право и процесс
31Финансовое право
32Хозяйственное право
33Экологическое право
34Юриспруденция
 
35Иностранные языки
36Информатика, информационные технологии
37Базы данных
38Компьютерные сети
39Программирование
40Искусство и культура
41Краеведение
42Культурология
43Музыка
44История
45Биографии
46Историческая личность
47Литература
 
48Маркетинг и реклама
49Математика
50Медицина и здоровье
51Менеджмент
52Антикризисное управление
53Делопроизводство и документооборот
54Логистика
 
55Педагогика
56Политология
57Правоохранительные органы
58Криминалистика и криминология
59Прочее
60Психология
61Юридическая психология
 
62Радиоэлектроника
63Религия
 
64Сельское хозяйство и землепользование
65Социология
66Страхование
 
67Технологии
68Материаловедение
69Машиностроение
70Металлургия
71Транспорт
72Туризм
 
73Физика
74Физкультура и спорт
75Философия
 
76Химия
 
77Экология, охрана природы
78Экономика и финансы
79Анализ хозяйственной деятельности
80Банковское дело и кредитование
81Биржевое дело
82Бухгалтерский учет и аудит
83История экономических учений
84Международные отношения
85Предпринимательство, бизнес, микроэкономика
86Финансы
87Ценные бумаги и фондовый рынок
88Экономика предприятия
89Экономико-математическое моделирование
90Экономическая теория

 Анекдоты - это почти как рефераты, только короткие и смешные Следующий
- Вы любите евреев?
- Нет.
- Ах, вы антисемит?!
- Я гетеросексуал - мне еврейки нравятся.
Anekdot.ru

Узнайте стоимость курсовой, диплома, реферата на заказ.

Обратите внимание, реферат по литературе "Певец огневой стихии", также как и все другие рефераты, курсовые, дипломные и другие работы вы можете скачать бесплатно.

Смотрите также:


Банк рефератов - РефератБанк.ру
© РефератБанк, 2002 - 2016
Рейтинг@Mail.ru