Реферат: Особенности индустриализации СССР - текст реферата. Скачать бесплатно.
Банк рефератов, курсовых и дипломных работ. Много и бесплатно. # | Правила оформления работ | Добавить в избранное
 
 
   
Меню Меню Меню Меню Меню
   
Napishem.com Napishem.com Napishem.com

Реферат

Особенности индустриализации СССР

Банк рефератов / История

Рубрики  Рубрики реферат банка

закрыть
Категория: Реферат
Язык реферата: Русский
Дата добавления:   
 
Скачать
Microsoft Word, 411 kb, скачать бесплатно
Обойти Антиплагиат
Повысьте уникальность файла до 80-100% здесь.
Промокод referatbank - cкидка 20%!

Узнайте стоимость написания уникальной работы



Мурманский государственный технический университет


Кафедра истории и философии









Реферат по дисциплине: история

По теме:





Особенности индустриализации СССР






Выполнил: StrideR

Группа: cool group


Проверил: Копанев В. Н.

(зачел с первой сдачи)















Мурманск

2003


Содержание


Введение

3

Глава I

Предпосылки индустриализации

4

Глава II

План индустриализации

5

Глава III

Накопления и источники ресурсов

13

Глава IV

Великие стройки первой пятилетки, политика новых кадров

19

Глава V

Продолжение плана во второй пятилетке

28

Глава VI

Итоги индустриализации в СССР

31

Заключение

34

Список литературы

36







Введение


В 1933 г., подводя итоги выполнения первого пятилетнего плана, Сталин заявил, что СССР превратился из страны аграрной в страну индустриальную. «В результате успешного проведения пятилетки,— подчеркнул он,— мы уже выполнили в основном ее главную задачу — подведение базы новой современ­ной техники под промышленность, транспорт, сельское хозяйство». Через не­сколько лет аналогичный вывод был сделан им при рассмотрении более широкого отрезка нашей истории. А в 1946 г., разъясняя причины победы Советского Союза в Великой Отечественной войне, Сталин сказал о важности политики индустриализации и добавил, что на превращение СССР в страну индустриальную понадобилось всего 13 лет (1928—1941 гг.).

Каждое из приведенных суждений до сих пор имеет своих сторонников и противников. Одни связывают индустриализацию лишь с первой пятилеткой, другие (их большинство) — с 30-ми гг. в целом. Существует даже группа историков, которые вообще доказывают, что индустриализация в СССР в сущности так и не произошла, имея в виду комплексное преобразование всего народного хозяйства на основе крупного промышленного производства. При этом указывается на техническое отставание, на высокую долю ручного труда в целом ряде отраслей и пр.

Но верны ли эти оценки по существу? Такой вопрос возникал и раньше. Трудности развертывания НТР, перевода народного хозяйства на путь интенсивного развития придали ему особую остроту. Одним словом, назрела необходимость осмыслить на уровне новейших достижений обществоведения содержание и масштабы индустриализации, провозглашенной Сталиным на XIV съезде партии и, по его мнению, завершен­ной к началу 40-х гг.

Решение такой задачи в значительной мере подготовлено появлением в 1988—1989 гг. работ О. Лациса, Л. Гордона и Э. Клопова, В. Попова и Н. Шмелева, подсчетами Г. Ханина и В. Селюнина. Следует также иметь в виду статьи Ю. Голанда, М. Горинова, Ю. Пинскера, Н. Си­монова, Г. Хапина, в основе своей посвященные анализу причин, обусловивших отказ от НЭПА в конце 20-х гг. Точки зрения названных авторов порой явно противоположны, что еще раз свиде­тельствует об общей неразработанности проблематики.

Рассматривая конкретный ход событий в период проведения индустриализации в СССР, необходимо, прежде всего, принимать во внимание прямые, немедленные результаты той или иной политики и ее долговременные следствия, которые не всегда и не во всем совпадают. Определенные действия руководства страны вызывали подчас катастрофические последствия. Однако жизнь и совокупность ряда объективных обстоятельств заставляли корректировать курс. Каждый шаг "выправления" линии, в свою очередь, оставлял за собой "обломки и черепки", но в итоге, ценой огромных усилий и жертв, выходил некий результат, который при желании можно было выдать за тот, к которому, собственно, и стремились. Отсюда среди историков сложились противоречивые оценки происходивших процессов. Если следовать какой-либо одной из этих линий освещения событий, то получится весьма искаженное представление об истории 1930-х годов: она может быть изображена или как цепь постоянных провалов и злодеяний режима, или же как ряд его последовательных успехов и достижений. Действительность же была намного сложнее.

Исходя из этого, в своей работе я поставил перед собой цель ответить на ряд вопросов, связанных с проведением индустриализации, а именно: явилась ли индустриализация объективной закономерностью исторического развития?; каковы были ее социально-экономические причины и последствия? Для получения наиболее объективной картины, попытался соотнести то, что провозглашалось официальной идеологией и проводилось на практике, с действительным состоянием дел.


Глава I

Предпосылки индустриализации


«Мы отстали от передовых стран на 50—100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут». Этой речи Сталина, произнесенной в феврале 1931 г. на первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности, суждено было стать поразительным пророчеством. Десять лет спустя наступил 1941 г. — год нападения нацистов на СССР0.

По уровню народнохо­зяйственного развития, т. е. по состоянию производи­тельных сил и их технико-экономической организации, СССР в конце 20-х годов находился на начальных эта­пах индустриализации. Хотя переход от доиндустриального к индустриальному технологическому способу начался еще в XlX в., темпы этого процесса были таковы, что вплоть до революции Россия оставалась аграрной страной, в народном хозяйстве которой преобладало мелкое производство и домашние формы труда. Опустошенная мировой, а затем гражданской войной резко ослабили и те элементы индустриального производства, которые имелись в российской экономике.

Естественно, что к исходу первого десятилетия Советской власти, когда в основном завершилось восстановление разрушенного, СССР оказался на той же начальной стадии индустриального преобразования народного хозяйства, которой Россия достигла накануне воины и революции. В фабрично-заводской промышлен­ности к началу первой пятилетки производилось лишь 20—25% национального дохода СССР, тогда как сельское хозяйство давало около 50%. Государство получало с него только небольшой налог и не имело почти никаких средств, чтобы развивать и увеличивать промышленность. В сельскохозяйствен­ном производстве было занято едва ли не 80% рабо­тающего населения страны, велось оно почти исключи­тельно домашинным способом.

Объем промышленной продукции, выпускавшейся в то время даже по абсолютной величине существенно уступал соответствующим показателям всех ведущих индустриальных держав, несмотря на гораздо более многочисленное население страны. В СССР при населении примерно в 160 млн. человек в конце 20-х годов производилось ежегодно 3-4 млн. т. чугуна, 4-5 млн. т. стали, 35-40 млн. т. угля, 5-6 млрд. кВтч электроэнергии — в 2-3 раза меньше, чем в Германии, Англии или Франции — странах с населением 40-60 млн. человек, - и во много раз меньше, чем в США (где жило тогда чуть больше 120 млн. человек). Уровень производства советской промышленности в расчете на душу населения отличался от душеного производства в инду­стриально развитых странах в 5-10 раз, а то и на не­сколько порядков. Многие наиболее сложные промыш­ленные изделия вообще не производились. При этом и в промышленности большинство рабочих (хотя и не столь подавляющее, как в сельском хозяйстве) было занято ручным трудом. По уровню производительных сил и технико-технологическому типу производства отставание страны, имело в то время, так ска­зать, стадиальный масштаб. В передовых капиталисти­ческих странах уже утвердился индустриальный техно­логический способ труда, народное хозяйство СССР, взя­тое в целом, оставалось еще по-прежнему на доиндустриальной стадии.

Вооруженные силы Советов были очень слабы; они были вооружены тем, что осталось от царской армии. Авиации практически не было, не было танков и совсем не было заводов для их производства0.


Глава II

План индустриализации


Подготовкой пятилетнего плана занимались две соперничающие друг с другом ведущие школы. Первая, чьей основной опорой был Госплан, выступала за строго научный план, основанный на проверенных цифрах и прогнозирующий такие отношения между различными секторами экономики, которые в целом создадут устойчивое равновесие. Другая школа, имевшая своей опорой ВСНХ, может быть названа „телеологической", поскольку избрала единственный, решающий, с ее точки зрения, сектор экономики — тяжелую промышленность — и выработала свои рекомендации только для нее. Всем остальным отраслям народного хозяйства предоставлялось пристраиваться под сенью тяжелой индустрии, кто как сумеет. Как заметил статистик С. Г. Струмилин: „Наша задача состоит не в том, чтобы изучать экономику, но в том, чтобы изменить ее"0.

Начиная с 1926 г. в Госплане и ВСНХ, один за другим подготавливались различные проекты плана. Их разработка сопровождалась непрерывными дискуссиями. По мере того как одна схема сменяла другую, превалирующей становилась тенденция — на ней настаивали как представители сталинского течения, так и экономисты вроде Струмилина, — которая состояла в установлении максимальных задач индустриального развития страны. Бухарин и его группа пытались было воспротивиться этому. Чересчур честолюбивые цели без необходимого экономического обоснования, говорили они, приведут к потрясению экономики, породят опасные межотраслевые противоречия, а следовательно, обрекут на провал саму индустриализации. «Из кирпичей будущего нельзя построить сегодняшних заводов» — этой своей получившей широкую известность фразой Бухарин хотел сказать, что бессмысленно форсировать одних отраслей, если взаимодополняющие их отрасли продолжают отставать. Но бухаринское крыло потерпело поражение именно на этом поприще. Его осуждение и представление первого пятилетнего плана совпали по времени с XVI партконференцией (апрель 1929 г.).

Госплан подготовил к конференции два варианта плана: один — минимальный, или «отправной», а другой — максимальный, или «оптимальный»; показатели второго превосходили показатели первого примерно на 20%. Но Центральным Комитетом уже было решено, что во внимание принимается только второй вариант. Накануне Рыков еще раз попытался внести в него некоторые поправки. Он предлагал, в частности, принять специальный двухлетний план, призванный создать «особо благоприятные условия» для сельского хозяйства и тем ликвидировать его отставание, или, как говорил Рыков, для «выпрямления сельскохозяйственного фронта». Его предложение было отвергнуто Сталиным. Так, наиболее честолюбивый вариант плана сделался его официальной версией и в таком виде был утвержден после конференции также V съездом Советов в мае 1929 г. По времени он охватывал промежуток с октября 1928 г. по сентябрь 1933 г. — иными словами, в момент утверждения плана его осуществление следовало считать уже начавшимся0.

Этот план предусматривал рост промышленной продукции на 136%, производительности труда на 110%, снижение себестоимости промышленной продукции на 35%, сельскохозяйственное производство — на 55%, национальный доход — на 103 %. Великие стройки, начатые в 1927—1928 гг. — прежде всего Днепрогэс и Турксиб, — должны были быть завершены к 1930 г. Планировалось строительство более чем 1200 заводов (по словам одного из делегатов V съезда Советов, при утверждении этих планов создавалось впечатление, что Рыков сидит на огромном сундуке с деньгами и раздает их всем, кто пожелает). По плану приоритет отдавался тяжелой промышленности, которая получала 78% всех капиталовложений. Их объем должен был возрасти с 8,4 до 16,2% валового национального продукта. В начале 1930 г. плановые показатели были еще раз пересмотрены и увеличены: теперь уже речь шла о добыче к концу пятилетки от 120 до 150 млн. т угля (вместо 75 млн. т, предусмотренных изначально), о выплавке 17—20 млн. т. чугуна (вместо 10 млн. т), о добыче 45 млн. т нефти (вместо 22 млн. т), о 8 млн. т химических удобрений, о 22 млрд, кВт электроэнергии, о производстве 450 тыс. тракторов (вместо 55 тыс.), о строительстве более 2 тыс. новых заводов0.

Утверждение первого пятилетнего плана нередко расценивается как драматический выбор всего будущего страны, то есть, как сознательно принятое решение пожертвовать всем ради накопления национального богатства и укрепления базовых отраслей, обеспечивающих индустриализацию. Однако такое впечатление неточно. Это, правда, что на XVI партконференции признавалось, что осуществление плана будет сопровождаться «преодолением огромных трудностей внутреннего и внешнего порядка», вытекающих в первую очередь из «напряженности самого плана». Но на конференции вовсе не говорилось, что какие-то отрасли или потребности должны быть принесены в жертву развитию других. Такое утверждение, было высказано лишь задним числом. Но в апреле же 1929 г. предусматривалось, что сельскохозяйственное производство будет увеличиваться если не наравне с промышленным, то уж, во всяком случае, в достаточно существенных масштабах. То же самое относилось и к выпуску предметов потребления. Реальная зарплата в свою очередь должна была вырасти на 71%, доходы крестьян — на 67, производительность промышленного труда — на 110 % и т.д. Предусматривался, иначе говоря, гармоничный прогресс.

Многие годы спустя, обращаясь к событиям уже как к фактам политической истории, Пальмиро Тольятти заметил, что, начиная с определенного момента, «советские товарищи... перестали знакомить в плане постановки проблем» членов братских партий с темпами «социалистического строительства». Так вот, если первое проявление этой тенденции можно датировать, то оно совпало как раз с утверждением первого пятилетнего плана. Речь шла, впрочем, не только об иностранных коммунистах, но и о самой советской компартии. Кое-кто, например некоторые экономисты — не говоря уже о бухаринских правых, — обращал внимание на внутреннюю несовместимость некоторых задач плана. Этим людям отвечали, что они на- строены скептически, упадочнически, что они не верят либо заражены тоской по буржуазному прошлому, и приказывали им молчать. Можно все же задаться вопросом, не было ли среди самих высших руководителей сталинского крыла более глубокого понимания того, что в решении безоговорочно взять курс на индустриализацию форсированными темпами была заложена неотвратимая необходимость последующего отказа от многих целей плана. Возможно, такое понимание и существовало, но вполне определенно этого утверждать нельзя, ибо открытого выражения оно так и не получило.

С этого момента изменилась сама идея плана. На конференции по этому пункту выступали целых три докладчика — Рыков, Кржижановский и Куйбышев: эпизод скорее единственный, чем редкий в истории партийных и советских съездов. Рыков, подчиняясь дисциплине, защищал проект, которого не одобрял, ибо тот противоречил его тезисам, тезисам, которые он тщетно отстаивал в Центральном Комитете. Кржижановский в свою очередь выступил с докладом, весьма отличавшимся от того, который он сделал в декабре 1927 г. на XV съезде партии. Тогда он утверждал, что оба варианта плана — и минимальный и «оптимальный» — равно необходимы для обеспечения определенной свободы маневра. Планирование, кроме того, должно было носить непрерывный характер, то есть ежегодно, помимо заданий на следующий год, должны были устанавливаться задачи на предстоящие пять лет, с тем, чтобы всегда была ясная перспектива общего развития. Теперь все эти идеи исчезли, но Кржижановский все же отстаивал еще свой взгляд на план как на проект, основывающийся на экономических и научных критериях. Иначе ставил вопрос Куйбышев. Нужно добиться «во что бы то ни стало» — он дважды повторил эти слова — быстрых темпов развития; «во что бы то ни стало... догнать и перегнать... капиталистических врагов». Сегодня, оглядываясь назад, нетрудно понять, что именно Куйбышев, а не Кржижановский лучше всего выражал убеждения сталинского течения.

План с этого момента уже переставал быть тем, чем он был в замыслах нэповских лет, то есть инструментом сознательного управления экономикой, по-прежнему сохраняющей собственные законы и механизмы функционирования. Он становился, скорее, выражением решительной воли, исходящей из убеждения о допустимости ломки экономических законов и механизмов, — становился, следовательно, указанием общих целей, которых следовало достичь, как уже было сказано, «во что бы то ни стало». Несколько утрируя, его можно было рассматривать как своего рода «лозунг агитации», поставленный на службу этой воле. Отныне экономическому развитию страны надлежало идти «большевистскими темпами», как они были определены.

«Оптимальный» вариант плана, ставший после утверждения обязательным, обосновывался Госпланом на основе того предположения, что произойдет стечение благоприятных обстоятельств: все годы будут урожайными, качественные показатели экономики — себестоимость, производительность труда, урожайность — значительно улучшатся, торговля с заграницей намного увеличится благодаря кредитам или расширению экспортных возможностей и, наконец, удельный вес затрат на оборону в общей массе расходов уменьшится. Ни одной из этих надежд не суждено было сбыться. Именно на этот случай и предусматривался тот минимальный вариант, который был презрительно отброшен0.

На этом, однако, было бы рано ставить точку в разговоре о плановом руководстве, а, следовательно, о правильном применении всей той колоссальной массы материальных средств и человеческой энергии, которая им охватывалась. План был утвержден весной 1929 г. Уже во второй половине того же года он был полностью искорежен. Следует обратить внимание на дату: она знаменует один из самых критических моментов советской истории. Это был момент, когда осуждение Бухарина и других правых было предано гласности. Это был также период перехода к массовой и принудительной коллективизации. Всякое сопротивление внутри ядра высших руководителей было сломлено. В эти же месяцы было намечено ошеломительное ускорение выполнения плана. Началось с выдвижения лозунга «Пятилетку — в четыре года!». Речь еще раз шла об одном из тех «лозунгов агитации», которые Сталин считал необходимыми для осуществления руководства. Лозунг писали на красных полотнищах, которые вывешивались в заводских цехах, повторяли на митингах вперемежку с бранью в адрес «маловеров и нытиков» из числа правых. В Москву отправлялись «красные составы», груженные «сверхплановой продукцией». Между тем выполнить за четыре года программу, которая, как признавалось, очень трудна и напряженна даже для пятилетнего срока, «было явно малореалистической задачей», а, следовательно, сопряженной с риском и для самой «агитации». Сталин все же не остановился на этом: он пошел дальше. Кампания «пятилетку — в четыре года» сопровождалась нарастающим, астрономическим раздуванием предусмотренных показателей.

По пятилетнему плану, выплавку чугуна предусматривалось довести с 3—5 до 10 млн. т. Это было много, даже слишком много, по мнению многих специалистов. Но в январе 1930 г. Куйбышев объявил решение увеличить ее до 17 млн. т (10 — на Украине и 7 — на урало-сибирском комплексе) за тот же отрезок времени. Потенциальные мощности, запроектированные для Кузнецка и Магнитогорска, были увеличены в четыре раза. За первый год пятилетки (1928—1929) промышленное производство выросло примерно на 20 %, то есть чуть меньше, чем предусматривалось планом (21,4 %), но все же весьма существенным образом. Тогда было решено, что его прирост на протяжении второго года должен составить 32 %, то есть будет больше чем наполовину превышать запланированный уровень. Один из самых лихорадочных приступов этого повышения показателей пришелся на XVI съезд партии (июнь — июль 1930 г.). По одной из версий, еще накануне съезда Сталин с Молотовым явились в Совнарком и потребовали, чтобы все цифры плана в целом были удвоены; на этот раз даже Рыков не решился возражать. Как бы то ни было, в своем докладе на съезде Сталин потребовал гигантского увеличения заданий пятилетки, утверждая, что «по целому ряду отраслей промышленности» план может быть выполнен «в три и даже в два с половиной года». Требовалось произвести, таким образом, не только 17 млн. т чугуна, но также 170 тыс. тракторов вместо запланированных ранее 55 тыс., вдвое больше цветных металлов, автомобилей, сельскохозяйственных машин и т.д. Причем и на этот раз Сталин выдвигал эти задачи как тяжелое, но необходимое решение. Наоборот, он уверял, что одновременно будет происходить увеличение выпуска потребительских товаров, ибо «мы имеем теперь возможность развивать ускоренным темпом и тяжелую, и легкую индустрию»0.

Новые увеличенные планы не соответствовали реальным возможностям производства, а способствовали его дезорганизации. Строительство сотен объектов было начато и не завершено из-за нехватки сырья, топлива, оборудования, рабочей силы. К концу 1930 г. 40% капиталовложений в промышленность были заморожены в незавершенных проектах. Они парализовали огромное количество материальных ресурсов, недостаток в которых ощущался в других областях экономики. Невыполнение планов обусловило цепную реакцию развала экономики: один невыполненный проект служил препятствием для выполнения другого и т.д. В целях преодоления нехватки материальных ресурсов (впрочем, относительной, поскольку она существовала лишь по отношению к заведомо невыполнимым показателям первого пятилетнего плана) снабжение предприятий постепенно полностью переходило в руки административных структур. Они пытались обеспечить централизованное распределение основных ресурсов и рабочей силы, необходимых в промышленности, исходя из ими же определяемой важности того или иного предприятия. Деятельность предприятий оказалась, таким образом, в сильной зависимости от очередности получения ассигнований, порядок которой определялся значением предприятия. Система приоритетов в распределении сырья, оборудования, рабочей силы распространялась прежде всего на несколько ударных объектов, которые ставились в пример всей стране (металлургические комбинаты в Кузнецке и Магнитогорске, тракторные заводы в Харькове и Челябинске, автомобильные заводы в Москве и Нижнем Новгороде). Нехватка ресурсов все возрастала, и соответственно возросло число приоритетных предприятий. Очень скоро система приоритетов привела к конфликтам между предприятиями, что вызвало необходимость введения системы чрезвычайной очередности. Так административный способ (сначала только распределения ресурсов) со временем подменил собой планирование, и ему суждено было на долгие годы стать одной из важнейших особенностей советской экономики.

Система приоритетов была результатом импровизации. Она, правда, позволила избежать полного паралича, которым грозила резко увеличившаяся нехватка ресурсов в наиболее важных отраслях производства. Но в деятельности предприятий, не вошедших в число «первостепенных», она только усилила анархию. Эта система представляла собой полумеру, которая позволила ненадолго отсрочить проявление негативных последствий тех противоречий, которые существовали между плановыми показателями и реальной возможностью их выполнения0.

Наслаивание все более впечатляющих плановых заданий происходило почти в течение всего хода выполнения пятилетки. Сами по себе они могли выглядеть и не такими уж произвольными, особенно в глазах людей, которые с энтузиазмом отдавали все силы нечеловеческому труду на стройках пятилетнего плана. В самом деле, за ними стояли реальные трудности, такие как нехватка металла, который приходилось, поэтому ввозить из-за границы, оплачивая золотом, возросшая потребность в сельскохозяйственной технике, обусловленная масштабами и драмами коллективизации, и т.д. Складывается, однако, впечатление, что каждая вновь возникающая или непредусмотренная проблема решалась простым повышением соответствующих цифр плана без какой-либо корректировки других его показателей, отчего эти последние делались все менее достижимыми. Таковы шутки, которые способен разыгрывать не знающий пределов волюнтаризм. Страна была охвачена индустриальной лихорадкой, своего рода помешательством, пароксизмы которого затянулись вплоть до 1932 г. Для того чтобы найти что-либо похожее в истории нашего столетия, нужно перенестись к концу 50-х гг., периоду «большого скачка» в Китае. Результаты и в том и в другом случае были весьма далеки от ожидаемых.

Разумеется, то, и дело звучавший в речах руководителей неотступно тревожный призыв строить поскорей имел под собой основания. Но уже во второй половине 1930 г. можно было видеть, что подобный путь не ведет к ускорению прогресса: темпы роста не увеличивались, а, скорее, падали. Объем производства за год вырос не на 32 %, как требовалось, а — по противоречивым свидетельствам официальных источников — лишь на 22 %, да и то в промышленности, то есть той сфере, где были сосредоточены все усилия и средства. Тем не менее, Сталин заявил, что в следующем году можно и должно увеличить выпуск промышленной продукции на 45 %0.

План был предельно напряженным с самого начала, причем настолько, что попытки дальнейшего форсирования его, какими бы мотивами они ни вдохновлялись, могли принести лишь вред. Не раз выражалось восхищение по поводу того железного, безжалостного упорства, с каким сталинское руководство сумело шаг за шагом собрать воедино энергию страны и направить ее на выполнение первоочередной задачи: создание тяжелой индустрии, основы могущества и независимости страны. Было бы неверным, конечно, игнорировать значение, которое этот фактор имел в жизни Советского Союза. Тем не менее, начиная с определенной черты, он обращался против провозглашенных и выполняемых задач. Вину за ошибки и распыление средств нередко приписывали также неопытности плановиков. Довод этот справедлив только отчасти. Дискуссия 1928—1929 гг. показывает, что в предостережениях не было недостатка. Не было в них недостатка и позже. Всех, кто возражал, убирали. Сам Кржижановский, податливый сторонник «научного» планирования, был смещен в 1930 г. Вместо него во главе Госплана был поставлен Kyйбышев0.

Так же были разоблачены „правые уклонисты", тех, кто не был согласен со сталинской политикой давления на крестьянство и считал пятилетний план дорогостоящим и не сбалансированным по экономическим показателям. Основными мишенями стали Бухарин, Алексей Рыков (председатель Совета народных комиссаров) и Михаил Томский (глава профсоюзов). Сталин использовал свою систему патронажа для подрыва цитаделей противников — московской партийной организации, партийных ячеек в университетах и профсоюзах. К концу 1929 г. все трое были смещены с большинства официальных постов. Подобно Каменеву и Зиновьеву, они публично признали, что „наши взгляды... были ошибочны", и потому им было позволено сохранить некоторые свои посты.

Плановики подверглись такому же политическому давлению. В Госплане стало политически подозрительным само понятие о равновесии между различными отраслями народного хозяйства. Вместе со своими сотрудниками был смещен бывший меньшевик Громан, основной представитель сторонников сбалансированного планирования оптимального экономического развития. Некоторые из них стали обвиняемыми на публичном процессе 1931 г., где им инкриминировались „преступные" попытки затормозить индустриальное развитие страны.

По определению статистика Струмилина, несомненное большинство специалистов по планированию предпочло поддерживать высокие темпы экономического роста, чем сидеть за низкие. Планирование теперь зависело не от анализа, но от приказов0.

Кульминационная точка этого безрассудного вздувания обязательств была ознаменована XVII партконференцией в январе — феврале 1932 г., когда были сформулированы первые директивы на второй пятилетний план, который должен был закончиться в 1937 г. В докладах Молотова и Куйбышева, а также в резолюции о пятилетнем плане говорилось, что к этому времени производство электроэнергии должно быть доведено до 100 млрд. кВч, а угля — до 250 млн. т, чугуна — до 22 млн. г, нефти — до 80—90 млн. т, зерна — до 130 млн. г. Одним словом, советская экономика должна была прыжком достигнуть американского уровня. Намеченные показатели были реализованы в СССР лишь в 50-е гг. Два года спустя, при окончательном определении показателя второй пятилетки, они были отброшены и резко сокращены0.



Глава III

Накопления и источники ресурсов


Если бы гигантомания служила лишь выражением чрезмерного честолюбия, пускай иррациональным, но все же стимулом к тому, чтобы производить больше и быстрей, — все это было бы еще полбеды. Все дело в том, что она не была просто «лозунгом агитации». Она была указанием, более того — точной директивой к действию. Она претворялась, иначе говоря, в обязательные технические проекты, огромные капиталовложения, в нарастающую гору начинаний, не предусмотренных планом. Она вызывала огромное распыление средств вместо их сосредоточения во имя быстрейшего получения результатов. Одним из самых поучительных примеров может служить случай с заводами синтетического каучука. Благодаря открытиям советских химиков этот материал был тогда только что впервые получен в СССР. Речь шла пока об экспериментальном, а не о промышленном производстве. Специалисты, начиная с самих авторов открытия, колебались относительно целесообразности сооружения даже одной-двух крупных установок по производству каучука. По инициативе же Сталина было решено построить десять таких установок. Конечно, СССР испытывал огромную потребность в резине, ибо природный каучук полностью отсутствовал среди его естественных ресурсов. Но приказы Сталина не были решением проблемы: за все 30-е гг. удалось наладить производство лишь на трех заводах. И примеры такого рода были типичны не для одной только химии. Множилось число начатых и незавершенных строек: к концу пятилетки в них было заморожено 76 % капиталовложений против 31 % вначале, что уже тогда считалось слишком высоким показателем0.

Индустриализация силу осо­бенностей ее проведения носила вторичный характер. При­менялись зарубежная техника и технология, подготовка ра­бочей силы велась по западным образцам. Инженеры учи­лись за рубежом, использовались иностранные специалисты. Характерно, что 80—85%, то есть основная часть машин и оборудования предприятий, построенных, расширенных, ре­конструированных в 30—40-е гг., составляла импортированная, вывезенная из-за рубежа техника. При отсутствии рынка, быстрого оборота капитала и накоплений средства для индустриализации изыскивались за счет ограничения потребления народа. В развитых странах доля накоплений (то есть средств, которые шли на расширение производства) в национальном доходе составляла 5—10%. В дореволюционной России и в Советской России до середины 20-х гг. она также составляла 10%. Теперь доля потребления резко сократилась, сектор накопления — расширился:

1930 г. — 29%; 1931 г. — 40%; 1932 г. — 44%0.

Финансовые средства для инвестиций были скудны и добыты с трудом. Это были деньги, полученные ценой жестоких лишений, голода и слез, или, говоря словами сегодняшних советских учебников истории, «не считаясь с усилиями, жертвами и лишениями», отказывая себе «даже в самом необходимом». Между тем теперь, когда индустриализация выходила далеко за рамки того, что кто-либо даже в троцкистских кругах осмеливался проектировать в 20-е гг., проблема накопления вставала уже не как предмет теоретических споров или политических столкновений, но как неумолимая практическая потребность. За исключением нескольких краткосрочных займов, существенной помощи из-за границы не поступило. В связи с этим доля накоплений в национальном доходе, то есть та его часть, которая изымалась из потребления и служила в первую очередь для финансирования капиталовложений и обеспечения производства, должна была превысить треть его объема. Высказанная Преображенским и подхваченная позже Сталиным идея об изъятии необходимых средств у несоциалистических секторов экономики, то есть, прежде всего, у деревни, на первых порах могла найти лишь частичное применение. Это, правда, что с практической ликвидацией капиталистического сектора оставалось лишь крестьянство. Сейчас признается, что сельское хозяйство служило одним из главных источников накопления. При нынешнем состоянии знаний по этому вопросу невозможно, однако, установить, какая именно часть его приходилась на село. Хотя среди самих советских историков существует на этот счет расхождение во мнениях, убедительным выглядит тезис, по которому вплоть до 1932 г. ресурсы, выкачанные из деревни, пускай даже и крупные сами по себе, не представляли собой наиболее внушительной части и, во всяком случае, оставались далеки от того, чтобы целиком покрывать расходы на индустриализацию. Уже сами перипетии коллективизации, по крайней мере в годы первой пятилетки, препятствовали получению большего: наряду с другими руководителями Сталин тоже признавал, что новые коллективные сельские предприятия нерентабельны. Тем более высокой была доля, которую пришлось взимать со всего остального населения, включая рабочих.

Способы, с помощью которых это делалось, были различны: далеко не все они были предусмотрены вначале. За четыре года, с 1 января 1929 г. по 1 января 1933 г., находящаяся в обращении денежная масса увеличилась в четыре раза. Отсюда сильное давление на рубль. Если в начале пятилетки Советское правительство старалось продолжать политику предыдущих лет, направленную на поддержание стабильных цен или даже их понижение, то начиная с 1931 г. был взят курс на значительное повышение цен на все потребительские товары. Надежда на получение средств от растущих прибылей государственных промышленных предприятий оправдалась лиши незначительно: в эти годы указанный источник финансирования ни разу не фигурировал на первом месте в бюджетной графе доходов и неизменно давал поступления ниже предусмотренных. Главным источником пополнения ресурсов были поэтому прямые и косвенные налоги. В 1930 г. перестало хватать и этих поступлений: весь финансовый план государства рисковал полететь вверх тормашками. Местные партийные организации захлестнул тогда поток инструкций (одна секретная инструкция была подписана лично Сталиным) с требованием усилить фискальные сборы. Со следующего года главным источником бюджетных поступлений стал «налог с оборота», начисляемый на цену всех товаров в розничной торговле, а стало быть, взимаемый автоматически. Другим источником были займы, размещаемые среди населения. Их выпуск начался в 1926 г. Вряд ли можно утверждать, что с самого начала они носили принудительный характер; однако по мере того, как потребности пятилетки становились все настоятельнее, практически займы сделались обязательными.

Еще труднее было изыскивать средства для оплаты зарубежных закупок, которые в годы первой пятилетки были весьма внушительными. В 1928—1929 гг. для получения золота от частных лиц, которые могли обладать им, в ход было пущено ГПУ и применены методы «непосредственного воздействия»; добытого, однако, было далеко не достаточно. Воздействие мирового кризиса на советскую внешнюю торговлю было отнюдь не благоприятным. Товарами, которыми СССР оплачивал тогда свой импорт, были главным образом хлеб, лес, нефть, меха. Если исключить последние, речь шла о товарах, в которых страна сама испытывала острую нужду. В особенности это относится к хлебу. В 1930 и 1931 гг. СССР экспортировал 10 млн. т зерна, примерно по 5 млн. г в год; для сравнения, в 1928 г. он продал за границу лишь 99 тыс. г хлеба. Производство зерновых за это время выросло ненамного, во всяком случае, не на столько, чтобы оправдать такой скачок. Положение с продовольствием в стране было в эти два года не менее напряженным, чем в драматическом 1928 г. За границу, таким образом, вывозились не излишки, а тот хлеб, который не ели жители страны. Для оплаты заграничных счетов продавались даже художественные произведения из музеев. Но и при всех этих ухищрениях план по импорту был выполнен менее чем наполовину. В то же время он был перевыполнен (105 %) в той части, которая касалась закупки оборудования и дефицитного сырья. Это означает, что ввозились только машины (в 1931 г. они составили 93% всех закупок), при отказе от всего остального, сколь бы необходимым оно ни было.

Тревожные сигналы тем временем множились. Сами блестящие количественные результаты первых лет пятилетки были достигнуты ценой быстрого, а в некоторых случаях и «недопустимого» ухудшения всех качественных показателей производительности труда, себестоимости; качество выпускаемых изделий становилось все более низким. Реальные расходы на строительство были намного выше сметных. Те «узкие места», против которых предостерегал Бухарин, не замедлили обнаружить себя. Ощущалась нехватка всего: сырья, топлива, заготовок, стройматериалов. В конечном счете получать их могли лишь первоочередные стройки, предприятия и отрасли, причисленные к числу наиболее важных и безотлагательных. Жесткий порядок очередности был установлен, когда распределение всех материалов пришлось организовать из центра. Еще более драматическим образом напоминал о себе недостаток техников и квалифицированных рабочих. Дорогостоящие машины, с таким трудом купленные за границей, приводились в негодность или долго не достигали установленной производительности, а то и просто ржавели в ящиках. Процент брака был чрезвычайно высоким: на Московском заводе шарикоподшипников, например, он колебался в пределах от 25 до 65 % . Ради ускорения ввода в строй на крупных предприятиях сооружали главные корпуса, но все остальное — от вспомогательных служб до жилья — безнадежно отставало. Вокруг современного прокатного стана или только что купленного в Америке сборочного конвейера люди передвигались в грязи, среди куч строительного мусора и всякого хлама. Сооружались новые шахты, но в старых тем временем отсутствовали подъемники для спуска и подъема людей. Все это сказывалось на рентабельности капиталовложений.

Одно из самых серьезных «узких мест» обнаружилось с 1930 г. на транспорте. На протяжении 1931 г. два Пленума ЦК вынуждены были специально заниматься этим вопросом. Вся система коммуникаций в СССР серьезно отставала. Железнодорожная сеть в 20-е гг. постепенно оправилась от послевоенного кризиса; в значительно меньшей степени это можно было сказать о речном и морском транспорте. Планом и не предусматривалась радикальная модернизация транспорта, поскольку считали, что при некотором расширении транспортных путей наличных средств должно будет хватить. На практике даже эти проекты не были реализованы: отрасль получила лишь немного больше половины ассигнованных ей средств, остальное было поглощено промышленностью. Из предусмотренных планом новых путей была реально сооружена только треть. Все оснащение осталось старым, в то время как нагрузка намного увеличилась: нужно было удовлетворять растущие потребности новых строек и заводов. Вызванное индустриализацией и коллективизацией общее потрясение повлекло за собой крупные перемещения населения. В годы первой пятилетки территориальная мобильность достигла высочайшего уровня: огромные толпы странствовали по стране из конца в конец. Станции были забиты людьми, которые сутками ожидали поезда, неизвестно когда приходящего и отбывающего, чтобы штурмом взять вагоны. Подвижной состав часто выходил из строя, поезда прибывали с большим опозданием, что не могло не сказываться на положении дел на срочных стройках, межотраслевых поставках, на взаимоотношениях между изготовителями продукции и рынком.

В довершение всего тяжким бременем на ход дел ложилось ухудшение международной обстановки. Уже на XVI партконференции в 1929 г. Кржижановский говорил о возможной необходимости частично пересмотреть оборонные аспекты плана, исключая, впрочем, фундаментальные перемены. На самом деле все оказалось хуже. Сейчас трудно установить, в какой мере неожиданные затраты на армию повлияли на программы более общего характера, потому что для такого рода расчетов нет необходимых исходных данных. Если верить одному из официальных источников, эти расходы за годы пятилетки выросли в десять раз. Некоторые промышленные предприятия были переоборудованы для выпуска оборонной техники, прежде всего танков и самолетов. Бремя вооружений еще больше возросло к концу пятилетия, особенно с 1932 г., после японской агрессии в Маньчжурии и возникновения новой напряженности на западных границах. По крайней мере таково было объяснение, публично данное Сталиным. Бюджетные расходы на оборону увеличились с 880 млн. руб. в 1928—1929 гг. до 1288 млн. в 1931 г.; затем произошло скачкообразное увеличение до 5 млрд. руб., но это было уже в 1434 г0.

Высокие темпы развития могли быть достигнуты только за счет внеэкономического принуждения, насилия. Необходимость насилия, включая репрессии, их неизбежность крыто признавалась вождями. И.В. Сталин говорил: «Репрессии в области социалистического строительства являются необходимым элементом наступления». Принуждение исполь­зовалось в разных, в том числе крайних, репрессивных фор­мах, широко. Более того, в народном хозяйстве на протяже­нии сталинского периода использовались десятки миллионов заключенных и их дешевым трудом создавалась значитель­ная часть национального продукта. Значительным является разброс мнений в историографии по вопросу о численности заключенных, а также о доле и значении принудительного труда в экономике.

Ж. Росси, француз, который 22 года провел в ГУЛАГе (Государственное управление лагерей, а также обобщенное название зоны принудительного труда, введенное А.И. Солженициным), привел общее число заключенных в советское время по западной литературе: 1924 г. — 86 тыс., 1927 г. — 200 тыс., 1932 г. — 16 млн.

В последние годы была введена в оборот отчетность ГУЛАГа (публикации А.Н. Дугина, В.М. Земскова, В.Ф. Некрасова). Из них следует, что количество заключенных в лагерях и колониях перед войной достигало двух млн., в 1953 г. — 2,5 млн. человек.

Принудительный труд стали применять широко с конца 20-х гг., с началом первой пятилетки. В 20-е годы, хотя и существовали лагеря и ссылки, эксплуатация подневольного труда не рассматривалась как важная хозяйственная задача. Бюджет лагерей формировался в значительной мере за счет государственного бюджета. Ситуация изменилась в конце 20-х гг. В апреле 1928 г. министр юстиции РСФСР Янсон, нарком внутренних дел РСФСР Толмачев и зампред ОГПУ Ягода предложили перейти "от системы ныне действующих мест заключения к системе концлагерей, образованных по типу лагерей ОГПУ". Политбюро ЦК ВКП(б) предписало расширить существующие и организовать новые лагеря в отдаленных районах с целью их колонизации и разработки "природных богатств путем применения труда лишенных свободы". К середине 30-х гг. была создана достаточно разветвленная сеть исправительно-трудовых — так они назывались — лагерей.

Великие стройки первых пятилеток потому и были завер­шены в короткий срок, что использовался дешевый труд зак­люченных. Наиболее трудоемкие объекты с большим объе­мом земляных работ строились заключенными: Беломоро-Балтийский канал (300 тысяч заключенных), канал Москва— Волга, БАМ (стройка началась в 1933 г., в 1934 г. туда прибы­ли заключенные, построившие Беломорканал) и т.д.

Крупным предприятием по освоению и эксплуатации рай­онов крайнего северо-востока Сибири был Дальстрой. Он основан в 1932—1933 гг. прежде всего для добычи золота. Больше известен как Колымские лагеря. Дальстрой занимал колоссальную территорию от Охотского моря на юге до Во­сточно-Сибирского моря на севере, включая часть Камчатки и Восточную Якутию. По некоторым данным только в Дальстрое стабильно находилось два-три миллиона человек. В 1956 г. Дальстрой был изъят из ведения МВД и передан министер­ству горнорудной промышленности СССР. Заключенные не только добывали золото, руду, валили лес, но и строили го­рода, дороги. В частности, заключенные построили Магадан, который они прозвали столицей Колымского края. Здесь — суровый климат, но не менее суровым был режим. Эти лаге­ря смерти необыкновенно ярко описаны у В. Шаламова. Зак­люченные строили Магнитку, Комсомольск-на-Амуре, Но­рильск. Особо засекреченным был лагерь на Новой Земле по добыче и очистке урана. Оттуда практически никто не воз­вращался.

В системе ГУЛАГа строились все военные объекты, атом­ная промышленность, предприятия энергетики: крупные элек­тростанции, первые атомные станции. В полной мере эконо­мическую роль ГУЛАГа еще предстоит выяснить. Но ясно, что она значительна. ГУЛАГ производил 1/3 экспортной продукции: лес и пиломатериалы, природное сырье, полуфабрикаты и т.п. Некоторые данные об экономике ГУЛАГа. В 1940 г. предполагалось добыть золота 120,8 т. из них Дальст­рой должен был дать 85 т. В 1941 г. из 17,2 тыс. т. никеля 9,3 тыс. т. производил ГУЛАГ. То же самое по соотношению в добыче молибдена, вольфрама, хрома и других дорогостоя­щих металлов.

Свертывание нэпа, проведение индустриализации с ис­пользованием насилия и принуждения неизбежно поставили вопрос о кардинальной перестройке деревни. Ломка деревни означала завершение тотального огосударствления, ликвида­ции основы для появления собственников. Общество, созда­ваемое на основе технократических принципов, требовало унификации, поэтому и в деревне надо было создать струк­туры, которые обеспечивали бы функционирование системы как фабрики. Так и объясняли: не может власть базировать­ся на разных элементах: в промышленности одно, на селе - ­другое.

Коллективизация по технологии стоит в одном ряду с индустриализацией. Сельское хозяйство перестраивалось, подгонялось под промышленный тип. Если русская община в деревне представляла собой прежде всего социальный институт, то колхоз — это производственный коллектив, ар­тель, составленный по функциональному принципу (трактор­ная бригада, полевое звено и т.п.). Колхоз легко управляем: давалась директива, что сеять, сколько, какой объем продук­ции надо получить, затем — контроль исполнения. Обратите внимание: как в материалах первого пятилетнего плана ха­рактеризовалась задача коллективизации: "Особенно труд­ной является проблема коллективизации и определения та­ких ее организационных форм, которые обеспечивали бы максимальное использование и максимальную эффективность вкладывания ресурсов.

В ноябре 1929 г. был взят курс на форсированную кол­лективизацию на базе ликвидации кулачества как класса. Так же, как и индустриальные, темпы коллективизации были бе­шеными. Власть, опираясь на беднейшее население, кру­шила деревенский уклад, подгоняя его под промышленный тип. Промышленные рабочие-коммунисты стали ударной си­лой перестройки села. Насилие, как говорилось, приняло в ходе коллективизации ужасающие размеры. Производитель­ные силы в сельском хозяйстве были подорваны, стимулов к труду не было. Роста сельскохозяйственного производства в результате коллективизации практически не произошло. Социальные потери были колоссальными. Разрушена многовековая культура общинного коллективизма. Однако решалась проблема социальной поддержки бедняков и малоимущих (материально-техническая база колхозов создавалась за счет кулаков и середняков). Сельское хозяйство и промышленность включались в единую унифицированную систему директивного планирования0.


Глава IV

Великие стройки первой пятилетки, политика новых кадров


Партия, страна взялись за трудную работу по выполнению пятилетки, как сокращенно стали называть «план». Целое созвездие строительных площадок возникло как в старых промышленных областях, так и в новых многообещающих районах, где раньше не было или почти не было промышленности. Шла реконструкция старых заводов в Москве, Ленинграде, Нижнем Новгороде, в Донбассе: их расширяли и оснащали новым импортным оборудованием. Строились совершенно новые предприятия, они были задуманы масштабно и в расчете на самую современную технику; строительство велось зачастую по проектам, заказанным за границей: в Америке, Германии. План отдавал приоритет отраслям тяжелой индустрии: топливной, металлургической, химической, электроэнергетике, а также машиностроению в целом, то есть тому сектору, который призван будет сделать СССР технически независимым, иначе говоря, способным производить собственные машины. Для этих отраслей и создавались гигантские строительные площадки, возводились предприятия, с которыми навек будет связана память о первой пятилетке, о которых будет говорить вся страна, весь мир: Сталинградский и Челябинский, а потом и Харьковский тракторные заводы, огромные заводы тяжелого машиностроения в Свердловске и Краматорске, автомобильные заводы в Нижнем Новгороде и Москве, первый шарикоподшипниковый завод, химические комбинаты в Бобриках и Березниках.

Самыми знаменитыми среди новостроек были два металлургических комбината: Магнитогорский — на Урале и Кузнецкий — в Западной Сибири. Решение об их сооружении было принято после долгих и острых споров между украинскими и сибирско-уральскими руководителями, начавшихся в 1926 г. и затянувшихся до конца 1929 г. Первые подчеркивали, что расширение уже существующих металлургических предприятий на юге страны потребует меньших расходов; вторые — перспективность индустриального преобразования советского Востока. Наконец, соображения военного порядка склонили; чашу весов в пользу вторых. В 1930 г. решение получило развернутый крупномасштабный характер — создание в России наряду с южной «второй промышленной базы», «второго угольно-металлургического центра». Топливом должен был служить уголь Кузбасса, а руда — доставляться с Урала, из недр знаменитой горы Магнитной, давшей название городу Магнитогорску. Расстояние между двумя этими пунктами составляло 2 тыс. км. Длинные железнодорожные составы должны были совершать челночные рейсы от одного к другому, перевозя руду в одном направлении и уголь в обратном. Вопрос о расходах, связанных со всем этим, не принимался во внимание, раз речь шла о создании нового мощного индустриального района, удаленного от границ и, следовательно, защищенного от угрозы нападения извне.

Многие предприятия, начиная с двух колоссов металлургии, сооружались в голой степи или, во всяком случае, в местах, где отсутствовала инфраструктура, за пределами или вообще вдали от населенных пунктов. Апатитовые рудники в Хибинах, призванные дать сырье для производства суперфосфата, размещались вообще в тундре на Кольском полуострове, за Полярным кругом. История великих строек необычна и драматична. Они вошли в историю как одно из самых потрясающих свершений XX в. России не хватало опыта, специалистов, техники для осуществления работ такого размаха. Десятки тысяч людей принимались строить, практически рассчитывая лишь на собственные руки. Лопатами они копали землю, нагружали ее на деревянные повозки — знаменитые грабарки, которые бесконечной вереницей тянулись взад и вперед с утра до ночи. Очевидец рассказывает: «Издали строительная площадка казалась муравейником... В тучах пыли работали тысячи людей, лошадей и даже... верблюды». Сначала строители ютились в палатках, потом — в деревянных бараках: по 80 человек в каждом, меньше 2 кв. м на душу".

На сооружении Сталинградского тракторного завода впервые было решено продолжать стройку и зимой. Нужно было торопиться. Поэтому работали и при 20, 30, 40 градусах мороза. На глазах у иностранных консультантов, порой восхищенных, но чаще скептически относящихся к этой картине, которую они воспринимали, прежде всего, как зрелище грандиозного хаоса, устанавливалось дорогостоящее и самое современное оборудование, купленное за границей0.

В то же время следствием выполнения первого пятилетнего плана стало то, что экономика оказалась в известной степени разбалансированной — это стало в Советском Союзе почти правилом. Были забыты даже некоторые отрасли тяжелой промышленности, например, химическая индустрия, чье отставание в дальнейшем создавало постоянные проблемы для других отраслей. В текстильной промышленности во время первой пятилетки практически произошло падение производства. Это значит, что одежда была плохого качества и ее катастрофически не хватало. Не намного больше внимания уделили железным дорогам, а это значит, что товары отнюдь не всегда могли попасть к месту назначения до истечения срока годности. Жилищное строительство, производство потребительских товаров и сфера услуг были и вовсе забыты, а снабжение продовольствием оказалось полностью подорванным коллективизацией. Рабочие, отчаянно нужные на производстве, проводили время в очередях за товарами первой необходимости. По словам Хрущева, например, в 1932 г. в Москве всем предприятиям было предписано развивать кролиководство для их столовых. Не следует также забывать, что коллективизация полностью разрушила кустарное производство, дававшее большинству населения одежду, мебель и рабочие инструменты.

Другим долговременным следствием первого пятилетнего плана стали структура и способ управления промышленностью. Управление растущей промышленностью было передано из BCHX централизованным министерствам, или народным комиссариатам, как они по-прежнему назывались. В 1932 г. их было три; к 1939 г. их стало уже двадцать, а к 1948 г. насчитывалось тридцать два министерства. Столь неудержимый рост дал Сталину возможность с особенной силой развернуть свое попечительство, особенно над специально подготовленными для работы в новых структурах новыми „красными специалистами". Более того, партийные секретари на местах обнаружили, что теперь они полностью зависят от производственных показателей крупнейших предприятий их регионов. Успех состоял не в том, чтобы просто выполнить план, но, чтобы перевыполнить его — достичь этой цели секретари были готовы любой ценой. Большую часть времени партийные секретари тратили на то, чтобы использовать свое влияние для преодоления трудностей снабжения и добиться победы в соревновании с заводами других регионов. Даже места самых крупных по проекту пятилетнего плана строек утверждались в жестокой конкуренции между партийными организациями, боровшимися за повышение своего престижа.

После того, как местоположение проекта было определено, первостепенной задачей становилась борьба за „перевыполнение" плановых показателей. Ради этого в жертву приносилось все — здоровье, безопасность людей и интересы других секторов экономики. Индустриализация была уподоблена военным действиям — с их „фронтами", „кампаниями" и „прорывами". Нехватка рабочих рук и материалов постоянно приводила к возникновению непредвиденных ситуаций. Индустриальные победы описывались в прессе в преувеличенно риторической манере. Преуспевающие управленцы были похожи не на бюрократов, а скорее на первопроходцев или даже флибустьеров, использующих грубые и быстрые методы для освоения новых территорий. Известно, что некоторые из них похищали грузовики и устраивали засады на товарные составы, чтобы отобрать предназначенные соперникам материалы; если при этом они перевыполняли план, то им мог угрожать лишь выговор, который ничего не стоил. Но если они терпели неудачу, то результатом могла быть позорная отставка и даже арест по обвинению в „саботаже"0.

Заявление апрельского (1928 г.) пленума ЦК о раскрытии на шахтах Донбасса организованного «буржуазными специалистами» саботажа знаменовало собой конец начавшегося в 1921 г. периода привлечения на сторону советской власти опытных специалистов — выходцев из старой интеллигенции. В постановлении содержался, с одной стороны, призыв к усилению бдительности по отношению к специалистам, а с другой — призыв к массовому выдвижению на ответственные посты рабочих. В 1928 г. огромное большинство специалистов на предприятиях и в государственных учреждениях все еще состояло из представителей дореволюционной интеллигенции. И лишь ничтожно малая часть из них (2%) были членами партии. Смысл Шахтинского дела, организованного как раз накануне принятия пятилетнего плана, становился совершенно ясным: скептицизм и безразличие по отношению к великому делу, предпринятому партией, неизбежно ведут к саботажу. Сомнение уже означало предательство. В 1928—1931 гг. была развернута широкая кампания против «буржуазных специалистов». На протяжении 1928—1929 гг. тысячи сотрудников Госплана, ВСНХ, Народного комиссариата земледелия, ЦСУ, Народного комиссариата финансов были изгнаны под предлогом правого уклона (чересчур мягкое налогообложение кулаков и нэпманов) или принадлежности к чуждому классу (оказалось, что 80% высшего руководства из финансовых органов служили еще при старой власти). Общее число взятых под контроль служащих за четыре года составило 1256 тыс. человек и 138 тыс. из них (11%) были отстранены от выполнения служебных обязанностей (23 тыс. из числа отстраненных были причислены к «первой категории» — «враги советской власти) и лишены гражданских прав. До 1933 г. было отстранено еще около 153 тыс. служащих.

Введение нового законодательства на предприятиях положило конец разделению власти между «красным» генеральным директором (обязательно членом партии, но, как правило, неквалифицированным: в 1929 г. 89% «красных» директоров имели только начальное образование) и техническим директором («буржуазным специалистом»). Управленческий треугольник, состоявший из секретаря парткома, «красного» директора и председателя профкома, упразднялся. Отныне вся власть на предприятии принадлежала исключительно генеральному директору0.

Условия и качество труда также сильно ухудшились из-за постоянной гонки за „перевыполнение" плана. Положение усугублялось и тем, что у многих рабочих не было ни подготовки, ни опыта в обращении с очень сложной подчас техникой. Когда первый директор Сталинградского тракторного завода спросил одного рабочего, как тот измеряет обтачиваемые им патрубки, рабочий показал, что он делает это при помощи пальцев — единственного своего измерительного инструмента. Токари, для того чтобы побыстрее справиться с работой, использовали вместо тонких грубые резцы. Сверла применялись без соответствующих мер предосторожности, что приводило к поломкам. Машины не чистились, не смазывались и не ремонтировались должным образом. Непредсказуемые исчезновения самых элементарных инструментов и материалов останавливали целые производственные линии. На Электрозаводе валялся без дела и ржавел американский токарный станок стоимостью в 25 тысяч долларов, и все потому, что не могли устранить незначительную поломку. В США это обошлось бы в 50 долларов. Уровень техники безопасности был чудовищным. В Магнитогорске на строительстве металлургического завода леса были настолько шаткими и скользкими, что рабочие падали и получали серьезные увечья: один клепальщик свалился в трубу, застрял там и за ночь замерз. На Харьковском тракторном заводе слабая вентиляция привела к тому, что на конвейере накапливались ядовитые газы. В этом случае положение спас профсоюз, опубликовавший данные об этом и исправивший положение0.

Мания саботажа, возникавшая всякий раз, когда происходил несчастный случай или не выполнялся план, делала положение кадровых работников и «буржуазных специалистов» весьма неустойчивым. Только на предприятиях Донбасса в 1930—1931 гг. половина кадровых работников была уволена или арестована. На транспорте в течение первых шести месяцев 1931 г. было «разоблачено» 4500 «саботажников». Состоялись многочисленные судебные процессы. Одни проходили за закрытыми дверями (процессы над специалистами ВСНХ, над членами Крестьянской трудовой партии). Другие были открытыми (процесс над Промпартией, в ходе которого восемь обвиняемых «сознались» в создании крупной подпольной организации, состоящей из 2 тыс. специалистов, ставящей своей целью вести по наущению иностранных посольств подрывную деятельность в экономике). Эти процессы закрепляли миф о саботаже и выполняли тройную функцию. Во-первых, был найден «козел отпущения» за срывы в экономике. Во-вторых, заставляли молчать кадровых работников, не поддерживавших политику ускоренной индустриализации. И, в-третьих, они ставили в пример другим бдительность и эффективность новых пролетарских кадров.

Одновременно с ведением борьбы против старых кадров правительство развернуло летом 1928 г. широкую кампанию по выдвижению на ответственные посты рабочих-коммунистов и формированию в кратчайшие сроки новой, «красной» технической интеллигенции, хорошо подготовленной и пролетарской по духу. Она была направлена на создание у некоторой части рабочего класса, и, прежде всего у самых молодых его представителей, разочарованных новой экономической политикой, не уничтожившей безработицу и не открывшей достаточно широких возможностей для роста, ощущения, что страна наконец вступила в новую эру и простому трудящемуся открыты все дороги. Несколько цифровых данных говорят о размахе этой выдвиженческой кампании, ставившей одной из своих целей популяризацию политики ускоренной индустриализации. Между 1928 и 1932 гг. число мест на рабфаках увеличилось с 50 тыс. до 285 тыс. Более 140 тыс. рабочих «от станка» были выдвинуты на руководящие технические и управленческие посты. К концу первой пятилетки «практики» составили 50% руководящих кадров в промышленности. Около 660 тыс. рабочих-коммунистов (т.е. большая их часть) покинули цеха и превратились в служащих и управленцев или ушли на учебу. В начале 1932 г. около 233 тыс. бывших рабочих проходили стажировку или какой-либо курс обучения, что должно было позволить им впоследствии быстро продвинуться по служебной лестнице. Общее число рабочих, выдвинутых таким способом во время первой пятилетки, достигло, по меньшей мере, 1 млн. человек. Студенты и учащиеся технических училищ — несколько десятков тысяч молодых коммунистов — составляли основной контингент выдвиженцев. Они представляли собой будущую «народную интеллигенцию», пришедшую впоследствии, в 1936—1937 гг., на смену уничтоженным во время чисток бывшим «буржуазным специалистам» и представителям «старой гвардии большевиков», которые всего лишь на 15 лет были старше их.

Политика выдвижения новых кадров приводила к коренному изменению состава рабочего класса и его социального поведения. Он менял свое классовое лицо. Заводы потеряли наиболее опытных рабочих, которые могли бы помочь миллионам новичков получить надлежащую профессиональную подготовку.) За первую пятилетку количество рабочих в промышленности и в строительстве увеличилось с 3,7 млн. до 8,5 млн. человек. Безработица среди рабочих была ликвидирована в течение двух лет. Значительная часть новых рабочих представляла собой вчерашних крестьян, уклоняющихся от коллективизации. В 1930 г. в городах обосновалось 3 млн. крестьян. В 1931 г. их было уже более 4 млн. В том же году еще 7 млн. крестьян «поглотили» сезонные стройки. Предприятия, по словам Орджоникидзе, часто напоминали гигантские таборы кочевников. Не имея ни корней, ни квалификации, часто находясь на нелегальном положении (уходили из колхозов без разрешения), новые пролетарии в поисках лучших условий труда, более высокого заработка и лучшего питания без конца меняли работу. Заводские цеха заполнялись неграмотными рабочими. Их предстояло научить пользоваться техникой, приучить к необычной для них организации труда, обучить грамоте, привить им уважение к властям, изменить их понятие о времени и приучит пользоваться хотя бы самыми простыми атрибутами городско: жизни. Все это вело к огромному социальному травматизму, расшатывало монолитность рабочего класса и вызывало сильное напряжение между властями и субпролетариатом, пришедшим из презираемой и обреченной на исчезновение среды (доколхозной деревни).

Болезненный процесс адаптации новых пролетариев влек за собой целый ряд негативных явлений. Участились неявки на работу, усилилась текучесть кадров, увеличилось количество случаев хулиганства и поломок техники, выпуска бракованной продукции, резко выросли производственный травматизм, алкоголизм и преступность. Эти явления в неменьшей степени, чем завышенные планы и перебои в снабжении, усугубляли дезорганизацию промышленного производства в годы первой пятилетки. Три года пролетаризации, культурной революции и, в конечном счете, социалистической утопии, отмеченных наступлением на старые кадры, ускоренным выдвижением на ответственные посты рабочих-коммунистов, наплывом миллионов новых пролетариев, вынудили руководство партии признать, что такая политика вела к социальной нестабильности чреватой разрушительными последствиями для экономики. Подрыв авторитета кадров означал подрыв авторитета и дисциплины на производстве. Слишком поспешное продвижение по служебной лестнице большого количества рабочих приводило, с одной стороны, к возникновению кризиса пролетарского самосознания в среде рабочего класса, а с другой — к формированию плохо подготовленных кадровых работников. Применение уравнительного принципа в оплате труда означало скатывание в «мелкобуржуазную уравниловку», не слишком благоприятную для идеи социалистического соревнования.

23 июня 1931 г. Сталин выдвинул свои знаменитые «шесть условий», которые фактически положили конец форсированному осуществлению культурной революции. Он приостановил выдвижение рабочих, осудил уравниловку, «спецеедство» и призвал к большей заботе о специалистах старой школы, окончательно вступивших в союз с рабочим классом. Несколько недель спустя 40 тыс. недавно выдвинутых на руководящие посты рабочих были вновь отправлены на производство. Была отменена большая часть стипендий, а также предоставляемые за счет предприятий ежедневные два часа для рабочих-учащихся. Были пересмотрены размеры заработной платы и отменены дискриминационные меры по отношению к старым кадрам, выражавшиеся, прежде всего в ограничении доступа их детей к высшему образованию0.

Квалифицированные рабочие получали в четыре—восемь раз больше, чем неквалифицированные, в то время как администрация и аппарат управления вообще получали в восемь—тридцать раз больше — это без учета прочих привилегий, которыми они пользовались. В некоторой степени положение рабочих облегчали магазины рабочей кооперации, которые были им доступны, и где можно было по умеренным ценам купить товары первой необходимости. Именно здесь покупали они продукты питания во время голода 1932—34 гг. Государственные же магазины предлагали более качественные товары по высоким ценам тем, кто в состоянии был заплатить. Крестьянский рынок, с неохотою признанный властями после первых эксцессов коллективизации, находился в упадке и предлагал весьма качественные, как правило, продукты по очень высоким ценам.

Неудивительно, что многие рабочие не были удовлетворены своим образом жизни и часто оставляли работу в поисках чего-то лучшего. Поскольку большинство предприятий нуждалось в рабочей силе, работу на новом месте найти было нетрудно, но только для того, чтобы убедиться — она не лучше прежней. В 1930 г. на предприятиях угледобывающей и сталелитейной промышленности человек держался в среднем около четырех месяцев. Для того, чтобы прекратить эти постоянные массовые миграции, правительство разработало ряд мер. В декабре 1932 года были введены внутренние паспорта и прописка. Это значило, что каждый житель города регистрировался полицией и не мог переехать без ее разрешения на новое место жительства. В то же время крестьяне были лишены паспортов, что позволило властям остановить большую часть миграции из деревни в город. С сентября 1930 г. каждый рабочий получал на месте работы „книжку заработной платы", где отмечалось „увольнение по собственному желанию". В 1938 г. появились „трудовые книжки", которые каждый работник должен был сохранять в течение всей своей трудовой жизни: там отмечались теперь все нарушения трудовой дисциплины. Прогул, каковым с 1932 г. считалось отсутствие на рабочем месте в течение дня без уважительной причины, был достаточным основанием для увольнения — в то время увольнение влекло за собой потерю жилья, потерю продовольственной карточки и помощи со стороны рабочего кооператива. В 1939 г. прогулом стало считаться опоздание на двадцать минут без уважительной причины, и с 1940 г. это было признано уголовным преступлением, что влекло за собой осуждение на шесть месяцев „исправительных работ". В этих случаях человек обычно продолжал работать на своем рабочем месте, но с него удерживали 25% заработной платы. „Увольнение по собственному желанию" также стало уголовно наказуемым деянием, каравшимся тюремным заключением.

Сам факт издания этих драконовских указов вовсе не означал, что они неизменно применялись во всех случаях. Работодатели по-прежнему испытывали нужду в рабочих руках и старались удержать рабочих, особенно квалифицированных и имеющих высокие трудовые показатели. Но само существование подобного законодательства говорит об отношении партии к тому классу, от имени которого она управляла, больше, чем многие тома, написанные на эту тему.

С другой стороны, рабочие, не менявшие места работы, имевшие высокую квалификацию и соблюдавшие трудовую дисциплину, чувствовали себя в те годы совсем неплохо. Они могли повысить свою квалификацию в профессионально-технических училищах (ФЗУ), где занимались неполный рабочий день. Окончившие их могли рассчитывать на более высокую заработную плату, возможно, на лучшее жилье и социальную защиту. Выдающиеся мастера (ударники), перевыполнявшие свои нормы, получали ордена и почести, превращавшие их в рабочую аристократию (разговорное слово „знать", обозначавшее аристократию, применялось к ним совершенно официально). Ударники получали повышенную заработную плату, лучшее положение в обществе, надежду на высокую пенсию и постоянные славословия на страницах газет. Многие из них были отобраны для высших технических учебных заведений, административной и партийной работы.

Апогея движение „ударничества" достигло в 1935 г., когда шахтер из Донбасса Алексей Стаханов добыл 102 тонны угля вместо положенных семи. На самом деле этот рекорд был достигнут ценой остановки всех других работ в шахте, когда все рабочие были использованы на вспомогательных операциях, которые обычно выполнял один человек. То же самое происходило повсеместно и сопровождалось кампанией по прославлению успехов в печати под лозунгом „Нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики". Власти воспользовались этим для того, чтобы поднять нормы выработки в целом. Стахановцы стали сливками рабочей знати, они получали огромную заработную плату и занимали лучшие квартиры в немногочисленных домах, построенных для рабочих. Правда, создается впечатление, что над некоторыми стахановцами их друзья-рабочие учиняли расправы. Со временем эта кампания уступила место другой, более разумной — „рационализации": рабочие получили возможность предложить более эффективные способы труда и тем показать свою полезность.

Таким образом, к 1940 г. советское правительство соединило военную — фактически — дисциплину с очень привлекательными наградами для тех, кто выполняет ее требования и перевыполняет нормы. Тем же, кто этим требованиям не соответствовал, грозило жалкое прозябание и постоянная угроза ареста и заключения в одном из растущих, как грибы, исправительно-трудовых лагерей0.

В течение первой пятилетки численность рабочего класса удвоилась, а между 1928 и 1940 гг. почти утроилась. Общая численность на 1928 г. – 4,6 млн. человек, 1932 г. - 10 млн., 1937 г. – 11,7 млн., 1940 г. – 12,6 млн. Безработица исчезла, прекратилась выплата пособий0.

Все эти вышеназванные меры открывали новый период — период «восстановления порядка». Они знаменовали собой переход к политике защиты в социальной сфере (названному социологом Н.Тимашевым «великим отступлением). Целью новой политики была стабилизация и консолидация разбитого социального организма, превратившегося, по определению Моше Левина, в «общество зыбучих песков». Ее осуществление должно было происходить путем внедрения в общество таких социальных ценностей, как дисциплина, власть, законопослушание, патриотизм0.


Глава V

Продолжение плана во второй пятилетке


Второй пятилетний план осуществлялся в 1933—1937 гг.

Опыт прошедших лет, с которым уже нельзя было не считаться, побудил советское руководство более взвешенно и осторожно подойти к планированию. Поэтому принимается решение, что в 1933—1937 гг. прирост продукции составит в среднем 16,5% в год, т. е. намного меньше, чем в первой пятилетке. При этом отрасли группы «Б» (производящие предметы потребления) должны по темпам роста заметно превзойти отрасли группы «А» (производящие средства производства). Руководители партии и государства видели в этом одну из специфических черт политики индустриализации на новом этапе социалистического строительства, который они связывали с усилением внимания к подъему жизненного уровня трудящихся.

Планы и после этого неоднократно менялись. Сталин все еще надеялся, что во второй половине пятилетки удастся организовать новый скачок. Но прежнего произвола, как правило, не было.

В годы второй пятилетки Г. К. Орджоникидзе (в 1930 г. он возглавил ВСНХ СССР вместо В. В. Куйбышева, ставшего председателем Госплана СССР) уже гораздо реалистичнее оценивал хозяйственные ситуации, возможности экономики в целом. Работники ВСНХ больше не ратовали за увеличение выплавки чугуна «любой ценой». Нередко их руководитель шел даже на уменьшение некоторых заданий. Технократический подход сохранялся, но уже не говорили: «Сначала завод, а потом город», сначала — станки, уголь, нефть, а потом, дескать, будем заботиться о жилье и школах. Качественно новым стало отношение к соревнованию, к материальному стимулированию.

Постоянные поломки станков и машин, обилие бракованной продукции заставили обратить внимание на повышение квалификации работников. Вместо девиза первой пятилетки «Техника решает всё!» был, выдвинут лозунг «Кадры решают всё!».

В начале пятилеток в народном хозяйстве имелось всего лишь 90 000 специалистов с высшим образованием и 56 000 со средним. В течение четырёх лет в него влилось более 198 000 новых специалистов с высшим образованием и более 319 000 со средним. В годы второй пятилетки было организовано массовое производственное обучение рабочих. В 1934 г. только в тяжелой промышленности разными формами обучения были охвачены 700 тыс. человек, в 1935 г. — 1,5 млн., а в 1936 г. — свыше 2 млн. человек.

Для повышения производительности труда использовались новые формы соревнования. В 1935г. началось стахановское движение.

Стахановское движение стало усиленно пропагандироваться в печати. Вся страна знала имена кузнеца А.Бусыгина, ткачих Е. и М. Виноградовых, обувщика Н.Сметанина, машиниста паровоза П.Кривоноса. Пример стахановцев использовался для пропаганды высоких трудовых достижений. Зачастую рекорды стахановцев опирались на рационализаторские предложения, разработанные совместно с инженерно-техническими специалистами предприятий.

Бывало и по-другому: стахановцам создавали исключительные условия труда, предоставляя им самое лучшее оборудование; порой рекордсменам приписывали работу, произведенную подсобными рабочими. Стахановцы становились элитой рабочего класса страны: их награждали орденами, перед ними открывалась возможность успешного служебного продвижения.

Сталин на Всесоюзном совещании стахановцев осенью 1935 г. объяснил возникновение стахановского движения улучшением материального положения рабочих: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее. А когда весело живется, работа спорится». На практике общий уровень жизни по сравнению с первой пятилеткой вырос незначительно. Зато государство стало активно использовать материальное стимулирование и обеспечивать немногим стахановцам заработки, намного превосходившие средние. Так, М.Дюканов в сентябре 1935 г. заработал 1338 руб. вместо привычных 550—600 руб. (при том, что его и Стаханова часто приглашали на разные торжественные заседания).

Отказ от чрезмерного форсирования индустриализации и усиленное внимание, обращенное на освоение техники, на использование передовых технологических приемов, дали ощутимые результаты.

В годы второй пятилетки в строй вступило еще 4500 крупных предприятий. Вышла на проектную мощность Днепрогэс, были сооружены вторые очереди Магнитогорского и Кузнецкого металлургических комбинатов, завершилось строительство Уральского и Новокраматорского заводов тяжелого машиностроения, Уральского вагоностроительного и Челябинского тракторного заводов. Втрое увеличилась мощность автомобильного завода в Горьком (Нижнем Новгороде) и вчетверо — Московского автомобильного завода. В Москве, Горьком, Харькове, Киеве, Свердловске (Екатеринбурге) возводились станкостроительные заводы.

Подъем производительности труда стал решающим фактором роста производства. Если в первой пятилетке основные производственные фонды, число обслуживающих их рабочих и служащих, а также объем валовой продукции увеличились вдвое, то во второй пятилетке валовая продукция возросла еще больше, но при этом число рабочих и служащих росло в 4 раза медленнее, чем в годы предыдущей пятилетки. Такая же картина и по другим показателям: энерговооруженность увеличивалась в 4 раза быстрее, чем в годы первой пятилетки, производительность труда — в 2 раза. Подчеркнем главное: шло упорное освоение новой техники.

Принципиально важным результатом стал сдвиг в преодолении технико-экономической отсталости СССР. За годы второй пятилетки страна, по существу, прекратила ввоз сельскохозяйственных машин и тракторов. В предыдущей пятилетке их покупка за рубежом обошлась в 1150 млн. руб. Столько же средств было тогда истрачено и на хлопок, теперь также снятый с импорта. Затраты на приобретение черных металлов с 1,4 млрд. руб. в первой пятилетке сократились в 1937 г. до 88 млн. руб. В 1936 г. удельный вес импортной продукции в общем потреблении страны снизился до 1—0,7%. Торговый баланс СССР к исходу второй пятилетки стал активным и принес прибыль.

И все же широко известные выводы о досрочном выполнении плана второй пятилетки истине не соответствуют. Как и при оценке итогов прежней пятилетки, руководство вновь пошло на искажение полученных результатов. По подсчетам экономистов, это относится не только к данным об увеличении национального дохода и подъеме материального уровня жизни трудящихся, их потребления. Проанализировав 46 важнейших показателей плана, исследователи пришли к выводу о том, что только по 10-ти задания были выполнены. Если же взять полный набор показателей, то уровень выполнения составит примерно 70—77%.

Вопреки запланированному промышленность группы «Б» не превзошла по темпам роста отрасли группы «А». Как и в первой пятилетке, лидером оставалась тяжелая индустрия. Все основные силы и средства направлялись сюда. Но именно так и хотел Сталин. Правда, на словах он нередко говорил о другом. На практике же действовал иначе. Примечательны в этом отношении его наставление: «никто даже думать не должен, будто эта политика проводится за счет какого-либо ущемле­ния группы «Б» или сельского хозяйства».

Работники статистических органов не раз представляли руководству страны объективную информацию об итогах промышленного развития. Сохранились архивные материалы, в полной мере отражающие реальное положение дел в различных отраслях. Однако общественность ничего о них тогда не знала. На съездах, совещаниях, в газетах и по радио — всюду речь шла о триумфальных победах, о досрочном выполнении планов и т. д0.








Глава VI

Итоги индустриализации в СССР


В начале 1933 г. было заявлено, что пятилетний план выполнен через 4 года и 3 месяца после его утверждения. Подводя итоги, Сталин лукаво оперировал цифрами первоначального варианта плана, принятого в апреле — мае 1929 г., а не утвержденного несколько позже (в 1930 г.) гораздо более смелого варианта. Специалисты до сих пор по-разному оценивают итоги первой пятилетки. У разных исследователей показатель ежегодного прироста продукции колеблется от 10,5 до 21%, в зависимости от того, исчисляется ли он по объему или по стоимости (в последнем случае важно также установить, о каких ценах идет речь: об оптовых или розничных). Однако, не вдаваясь глубоко в полемику по поводу цифр, можно сказать, что сегодня большинство как западных, так и русских ученых сходится в оценках по следующим пунктам:

—Рост производства оборудования, полуфабрикатов тяжелой промышленности, добычи сырья и производства электроэнергии был весьма значительным, но не достигал показателей, запланированных в 1929 г. (уголь —64 млн. т вместо 75; чугун —6,2 млн. т вместо 10 млн. т по плану 1929 г. или 17 млн. т по плану 1930 г.; электроэнергия —14 млрд. кВт.ч вместо 20).

—Производству товаров легкой промышленности и народного потребления не уделялось должного внимания,(план был выполнен приблизительно на 70%).

—Были произведены огромные капиталовложения в промышленность (объем капиталовложений в промышленность по отношению к валовому национальному продукту за пять лет увеличился в 3,5 раза). Правда, в ущерб уровню жизни народа.

—Необходимость капиталовложений в социальную и культурную сферы постоянно игнорировалась.

—Индустриализация проводилась экстенсивными методами, с огромными издержками. Она сопровождалась высокой инфляцией (увеличение денежной массы на 180% за пять лет, рост на 250—300% розничных цен на промышленные товары), приведшей к снижению примерно на 40% покупательной способности рабочих.

—Производительность труда, которая по плану должна была увеличиться на 110%, осталась на прежнем уровне и (по данным Р.В.Дейвиса и С.Г.Виткрофта) снизилась на 8%, что само по себе уже говорит о том, как велики были трудности первой пятилетки и какое сопротивление встречали проекты ускоренного развития.

Беспорядочная, «вакханальная» (по выражению Н.Ясного) индустриализация, подчиняющаяся бесконечным импровизациям (»переломы» апреля — мая 1929 г., января — февраля 1930 г., июня 1931 г.), погрузила страну в перманентное состояние всеобщей, как на войне, мобилизации и напряжения, потому что планы, как правило, были невыполнимыми. Она усиливала степень экономического хаоса и общественного беспорядка. Она вызывала все большую необходимость политического руководства экономической сферой. Административно-командная система заменяла собой законы рыночной экономики0.

Осмысление итогов политики индустриализации, имеет особо важное значение как для понимания того, что удалось сделать к 1941 г., так и для уяснения нерешенных тогда задач.

Обычно эти итоги связывают почти исключительно с промышленным преобразованием страны. Это до сих пор отражает сталинское понимание сущности индустриали­зации. Действительно, в сфере промышленности тогда удалось совершить ры­вок, дающий мощный потенциал. Были созданы новые отрасли: тракторостроение, автомобилестроение, химическая промышленность, в том числе производство синтетического каучука.

В общем и целом произошел некоторый сдвиг в самом размещении индустриального потенциала СССР. Особенно в сфере добывающей промышленности на восток. Так, доля восточных районов в добыче угля возросла в 1940 г. по сравнению с 1928 г. почти вдвое, производстве стали — на 10%, чугуна — на 7%. Несколько быстрее, чем в среднем по стране, развивались на востоке добыча нефти, электроэнергетика. Резко шагнула на восток цветная металлургия. Некоторые изменения произошли в размещении машиностроения, хотя и не столь заметные, как в добывающей промышленности. Так, доля Урала в машиностроении возросла в 1937 г. по сравнению с дореволюционным периодом с 3 до 8,5%, главным образом за счет таких гигантов, как Уралмаш и Челябинский тракторный завод. Однако большинство машиностроительных заводов строилось в довоенный период на Европейской территории СССР (Украина, Поволжье, Центр).

Одновременно небывало высокими темпами шел процесс урбанизации. Численность только промышленных рабочих выросла за годы довоенных пятилеток в 2,5 раза (до 10 млн. человек), много быстрее увеличивалась прослойка инженерно-технических работников. Тем не менее, в 1940 фондоотдача фактически оставалась такой же, как и в 1928 г. Дали себя знать изменения в составе промышленно-производственного персонала, тяжелые условия его труда, быта, противоречия его образа жизни. Выдвину­тый лозунг «Техника решает все!» не оправдал себя. Он отражал технократические представления о конвейерных линиях, о всесилии машин, о приближении эры автоматов, роботов, «кнопочной» цивилизации. Упор на подготовку квалифицированных рабочих, на качественное обучение в вузах, усиление внимания к освоению новой техники был сделан с опозданием.

Но при всех трудностях и препятствиях, во многом вопреки формам и мето­дам проводившейся политики индустриализация сопровождалась появлением новых городов, предприятий, жилых кварталов, учреждений культуры, отдыха. В это время в деревне насильственно преодолевался прежний хозяйственный уклад, поначалу производительные силы даже разрушались, шла жестокая ломка вековых традиций. Здесь наиболее болезненно сказались выселения и голод 1932—1933 гг. В промышленных же центрах миллионы людей повсе­дневно приобщались к труду и быту производственных коллективов, к практике партийных, профсоюзных, комсомольских организаций. Горожанин, в отличие от крестьянина, имел паспорт, получал зарплату и продовольственные карточки, пользовался правом на 8-часовой рабочий день, на выходные, на ежегодный отпуск и т. д. Главное же — он, как правило, был не просто свидетелем, но и участником созидательного процесса, что особенно важно было для молодежи, численно преобладавшей на большинстве заводов и фабрик.

Промышленное преобразование страны и было главным результатом поли­тики индустриализации. При этом, как и намечал Сталин, суть курса составляла практика всемерного развития тяжелой промышленности. Легкой индустрии (несмотря на многочисленные решения и заверения) должного внимания не уделялось. Последнее обстоятель­ство препятствовало, с одной стороны, подъему жизненного уровня трудящих­ся, а с другой — активному накоплению средств, для развития общества.

Упор на развитие тяжелой индустрии превратился в самоцель, приобрел инерционный и самоедский характер. В самой тяжелой промышленности под воздействием многих обстоятельств все более усиливались позиции отраслей, связанных с производством вооружений, приведшим уже в предвоенные годы к началу формирования военнопромышленного комплекса (ВПК). Многие предприятия строились с учетом их конверсии на военные нужды, на них создавались закрытые цеха и участки, связанные с военным производством. Чем больше расширялась сфера действия "железного синдрома", выраженного в цифрах произведенных тонн чугуна и стали, количестве тракторов, комбайнов, танков, орудий, самолетов и т. п., тем больше экономика замыкалась на саму тяжелую индустрию, усугубляя отставание ряда отраслей и диспропорции в народном хозяйстве. Система приоритетов и очередности фактически подменила собой плановое развитие и стала одной из сущностных черт советской экономики на долгие годы вперед. В этих условиях установка "план — любой ценой" способствовала деформации всего общества, так как оказывала давление на все экономические, социальные и культурные процессы.

Стоит также отметить, принципиальное изменение системы управления государственными предприятиями. Формально хозрасчет сохранялся, но фактически он был ликвидирован. Внутренние накопления промышленности, которые по решению XV партийной конференции должны были стать основным источником средств для индустриализации, оказались меньше запланированных. Политика «подхлестывания» привела к тому, что объем и масштабы задач, связанных с индустриализацией, руководством не были осмыслены до конца, тем более в условиях, требующих значительно больших капиталовложений, чтобы обеспечить органическое и пропорциональное развитие народного хозяйства. К тому же, как показывает исторический опыт, задачи преобразования ряда сфер экономики не сводятся только к их индустриальной трансформации, а зависят от совокупности многих факторов не только экономического порядка, но и исторических, природно-географических, социальных и др0.


Заключение


Итак, подводя итоги, вернемся к вопросу о пре­вращении нашей страны в ходе довоенных пятилеток в индустриальную развитую страну? Этот вопрос требует сегодня серьезной оценки. Ответ на него упирается в проблему критериев индустриализации, где среди историков существует великий разнобой во мнениях. Отдельные авторы, ссылаясь на большевиков, записавших в решениях своего XIV партсъезда задачу превращения страны из ввозящей машины и оборудование в страну их вывозящую, утверждают, что никакой индустриализации в этом смысле не произошло. Надо заметить, что подобный критерий является весьма аморфным и неопределенным, он никогда и нигде не применялся в оценке индустриализации. Тем более не применим он в отношении СССР, позиции которого на мировом рынке оказались достаточно сложными и противоречивыми на всем протяжении истории.

Другой, более часто используемый показатель индустриализации, исходит из объема возрастания валового общественного продукта и доли в нем промышленного производства. Если руководствоваться этим критерием, то, согласно официальным данным, превращение СССР в индустриальную державу произошло в результате завершения первой пятилетки (1928—1932). Объем национального дохода якобы возрос тогда чуть ли не вдвое (на 75%). Если в 1928 г. доля промышленности в нем составляла 48%, то в 1932 г. — 70%. Но эти цифры в качестве критерия индустриализации следует подвергнуть большому сомнению по целому ряду причин. Во-первых, нужно учитывать падение за тот же период объема сельскохозяйственного производства. Во-вторых, — явное несоответствие стоимостных показателей, измеряющих национальный. В-третьих, — значительную долю в национальном доходе новых, более дорогих видов продукции и стоимости незавершенных объектов. Наконец, стоит принять во внимание обыкновенные приписки, страсть к "округлению", свойственную советской статистике.

В свете сказанного надо, видимо, отнести на более поздний срок превращение страны из аграрной в индустриальную и рассматривать его как общий результат "социалистического наступления". Между тем в некоторых учебниках по истории это до сих пор не учитывается. Не учитывается и то, что советская индустриа­лизация начиналась не на пустом месте, не с нуля. Многое удалось сделать еще до 1917 г.

Вопрос же о завершении индустриализации в данном контексте вообще отпадает. Отличительные черты более или менее стабильного "индустриального общества" СССР обрел только после войны 1941—1945 гг., когда под влиянием научно-технической революции в ряде стран обозначились уже иные, постиндустриальные процессы.


Список литературы


  1. Боффа Джузеппе. История Советского Союза: том 1: От революции до второй мировой войны 1917-1941.-Москва: Международные отношения, 1994.

  2. Верт Н. История советского государства 1900-1991.-Москва: Прогресс-академия, 1995.

  3. Гордон Л.А., Клопов Э.В. Что это было? Размышления о предпосылках и итогах того, что случилось с нами в 30-40-е годы.- Москва: Издательство политехнической литературы, 1989.

  4. Семеникова Л. И. Россия в мировом сообществе цивилизаций.- Брянск: Курсив, 1995.

  5. Хостинг Джеффри. История Советского Союза 1917-1991.-Москва: Вагриус, 1994.


0 Джузеппе Боффа, История Советского Союза, т.1 с.338

0 Гордон Л.А., Клопов Э.В, «Что это было? Размышления о предпосылках и итогах того, что случилось с нами в 30-40-е годы» М., 1989. с. 15-17

0 Джеффри Хоскинг, История Советского Союза, с. 156


0 Джузеппе Боффа, История Советского Союза, т.1 с.330-331

0 Н. Верт, История Советского государства, с.216

0 Джузеппе Боффа, История Советского Союза, т.1 с.331-333

0 Джузеппе Боффа, История Советского Союза, т.1 с.336-337

0 Н. Верт, История Советского государства, с.217

0 Джузеппе Боффа, История Советского Союза, т.1 с.337-338

0 Джузеппе Боффа, История Советского Союза, т.1 с.341-342

0 Джеффри Хоскинг, История Советского Союза, с. 156-157

0 Джузеппе Боффа, История Советского Союза, т.1 с.338-339

0 Джузеппе Боффа, История Советского Союза, т.1, с.339

0 Л. И. Семеникова, Россия в мировом сообществе цивилизаций, с.568-569

0 Джузеппе Боффа, История Советского Союза, т.1, с.339-343

0 Л. И. Семеникова, Россия в мировом сообществе цивилизаций, с.569-574

0 Джузеппе Боффа, История Советского Союза, т.1, с.333-334

0 Джеффри Хоскинг, История Советского Союза, с. 158-159

0 Н. Верт, История Советского государства, с.218-219

0 Джеффри Хоскинг, История Советского Союза, с. 161

0 Н. Верт, История Советского государства, с.219-221

0 Джеффри Хоскинг, История Советского Союза, с. 161-164

0 Там же, с. 160

0 Н. Верт, История Советского государства, с.222

0 Джеффри Хоскинг, История Советского Союза, с. 173-176

0 Н. Верт, История Советского государства, с.222-223

0 Джеффри Хоскинг, История Советского Союза, с. 176-178

1Авиация и космонавтика
2Архитектура и строительство
3Астрономия
 
4Безопасность жизнедеятельности
5Биология
 
6Военная кафедра, гражданская оборона
 
7География, экономическая география
8Геология и геодезия
9Государственное регулирование и налоги
 
10Естествознание
 
11Журналистика
 
12Законодательство и право
13Адвокатура
14Административное право
15Арбитражное процессуальное право
16Банковское право
17Государство и право
18Гражданское право и процесс
19Жилищное право
20Законодательство зарубежных стран
21Земельное право
22Конституционное право
23Конституционное право зарубежных стран
24Международное право
25Муниципальное право
26Налоговое право
27Римское право
28Семейное право
29Таможенное право
30Трудовое право
31Уголовное право и процесс
32Финансовое право
33Хозяйственное право
34Экологическое право
35Юриспруденция
36Иностранные языки
37Информатика, информационные технологии
38Базы данных
39Компьютерные сети
40Программирование
41Искусство и культура
42Краеведение
43Культурология
44Музыка
45История
46Биографии
47Историческая личность
 
48Литература
 
49Маркетинг и реклама
50Математика
51Медицина и здоровье
52Менеджмент
53Антикризисное управление
54Делопроизводство и документооборот
55Логистика
 
56Педагогика
57Политология
58Правоохранительные органы
59Криминалистика и криминология
60Прочее
61Психология
62Юридическая психология
 
63Радиоэлектроника
64Религия
 
65Сельское хозяйство и землепользование
66Социология
67Страхование
 
68Технологии
69Материаловедение
70Машиностроение
71Металлургия
72Транспорт
73Туризм
 
74Физика
75Физкультура и спорт
76Философия
 
77Химия
 
78Экология, охрана природы
79Экономика и финансы
80Анализ хозяйственной деятельности
81Банковское дело и кредитование
82Биржевое дело
83Бухгалтерский учет и аудит
84История экономических учений
85Международные отношения
86Предпринимательство, бизнес, микроэкономика
87Финансы
88Ценные бумаги и фондовый рынок
89Экономика предприятия
90Экономико-математическое моделирование
91Экономическая теория

 Анекдоты - это почти как рефераты, только короткие и смешные Следующий
Сборная России смогла добиться ничьей с командой Англии только благодаря тренерскому гению Слуцкого, сумевшему отказаться от устаревшей схемы четыре-четыре-два в пользу прогрессивной два-по-сто-а-там-как-пойдёт.
Anekdot.ru

Узнайте стоимость курсовой, диплома, реферата на заказ.

Банк рефератов - РефератБанк.ру
© РефератБанк, 2002 - 2017
Рейтинг@Mail.ru