Реферат: Философия и филология - текст реферата. Скачать бесплатно.
Банк рефератов, курсовых и дипломных работ. Много и бесплатно. # | Правила оформления работ | Добавить в избранное
 
 
   
Меню Меню Меню Меню Меню
   
Napishem.com Napishem.com Napishem.com

Реферат

Философия и филология

Банк рефератов / Философия

Рубрики  Рубрики реферат банка

закрыть
Категория: Реферат
Язык реферата: Русский
Дата добавления:   
 
Скачать
Microsoft Word, 235 kb, скачать бесплатно
Заказать
Узнать стоимость написания уникального реферата

Узнайте стоимость написания уникальной работы

12 Философия и филология (о российских дискуссиях 90-х годов) [1] Дискуссии (очные и заочные) по поводу в заимоотношений философии и филологии не случайно стали актуальными в с овременной России: в них ярко отображаются некоторые важные особенност и интеллектуальной жизни. Очевидно при этом, что даже собеседники, облад ающие самыми хорошими качествами и явно заинтересованные в том, чтобы из обсуждения что-то получилось, нередко демонстрируют "технику взаимонеп онимания". А значит и само это взаимонепонимание для нас поучительно [2] . Ка к складывались темы и приемы обеих этих дисциплин, каков смысл их нынешн его сближения и одновременно - размежевания? Материалом для наших размыш лений будет в основном дискуссия, организованная журналом "Новое литера турное обозрение" [3] , а также несколько близких по проблематике выступлен ий в печати отдельных авторов. О филологической философии. Интересную точку зрения на взаимоотн ошения философии и филологии предложил А.Пятигорский [4] : если философия п ервой половины 20 века была лингвистической, то всю философию второй поло вины века (собственно современную философию) он называет филологическо й. Иначе говоря, Лакан и Деррида как филологические философы ( для которых язык бесконечен и неисчислим) пришли на смену Витгенштейну и Айеру (для к оторых язык конечен и исчислим). Поскольку филология это универсальный т екст о текстах, а философия - универсальный текст о мышлении, филологичес кая философия несет в себе некий парадоксальный импульс: она опирается н а текст как на свой первичный материал, но вместе с тем выходит за рамки те кстуального. Получается так: философия некогда сама вытолкнула филологию в жизнь. Ина че говоря, философия, которая изначально была изустной, вывела текст (или, по крайней мере, некоторые тексты) - как нечто не-свое - за собственные пред елы и тем самым дала филологии свободу дальнейшего самостоятельного ра звития [5] . Но филология, вскоре забыв о том, чем была обязана философии, ста ла все тексты воспринимать и описывать как свои. А философия, выйдя из ста дии изустности и нуждаясь в надежном закреплении результатов своей раб оты, спохватилась об этой некогда дарованной вольнице, но столкнулась с уже укрепившимся другом-врагом. Можно наверное, сказать, что своего рода борьба с языком для философии не запамятна. Но ее формы были разными. Лингвистическая философия первой по ловины 20 века была, наверное, наиболее радикальной попыткой навести поря док с языковой формой существования знания. Однако на этом пути ее ждали разочарования: языковые предложения не фиксировали факты, а факты не соо тветствовали истинам реального мира, так как сами оказывались нагружен ы культурными предпосылками восприятия или теоретическими схемами. А т еперь своеобразной формой этой борьбы становится "филологическая фило софия": тут в ход идут не методические стратегии, а приемы партизанской во йны и охотничьи уловки [6] . Требуется уже не столько прояснить сказанное, с колько найти секрет самого языкового творчества, выманить наружу скрыв ающиеся в тексте силы означающего. А сделать это было легче всего на материале экспериментальных литерату рных ( или в широком смысле - филологических) текстов. Девиз "философия и ли тература" или "философия как литература", еще раньше провозглашенные ром антиками, а позже - Валери, был с энтузиазмом подхвачен многими, в том числ е и сторонниками позднего Хайдеггера. В современной России к этим настро ениям, связанным, как и во Франции, с оттоком социальных эмоций от науки и познания, добавились свои культурные мотивировки и исторические основ ания. Среди них - необходимость самоопределения по отношению к традицион ному литературцентризму русской культуры. Под словом "литературцентри зм" обычно подразумевается целый комплекс явлений, среди которых главно е - это относительная неразвитость концептуальной, понятийной философи и и замена в общественном пространстве философов и социальных деятелей - публицистами и писателями, которые не столько развивали умы, сколько жг ли сердца глаголом. В этой замене была своя сила и обаяние на фоне аналити чески рассудочного Запада, но были и свои опасности, которые чем дальше, т ем больше давали о себе знать. Дифференцированное развитие культурных ф ункций, слепленных воедино в российском феномене литературцентризма, в ходит сейчас в проект многих философских подходов. Когда мы далее говорим о философии и филологии, мы вовсе не имеем в виду фи лософию вообще или философию в России в целом. Речь идет о том ответвлени и философского поиска в России, которые мы, следуя Пятигорскому, могли бы отнести к "филологической философии" в широком смысле слова (это как раз т а группа интересно работающих философов, которые приняли участие в диск уссии, организованной НЛО). В перспективе интересов, задаваемых нашей те мой, у этой философии двойное призвание. Одно (общее с другими философски ми подходами): борьба с вышеупомянутым литературцентризмом, замена эрза ц-философии образов философией понятий. Другое (более специфическое) - оп ределение своего отношения к языку на фоне собственно филологии (поскол ьку этот подход выбирает для себя литературный или "филологический" мате риал). Получается однако так, что выполнению первой задачи (выработке пон ятий) мешает враждебное отношение к языку при отсутствии явной формулир овки собственного метода. Это подталкивает в сторону антиутопий языка - сходных с теми, что отличают литературные тексты, на которые опирается э то направление философского поиска. Спасение филологии - дело рук философии. Ставя "некогда великой" филологии диаг ноз болезни и упадка, представители российской "филологической философ ии" пишут ей некролог. При этом те из них, кто сожалеют об этом упадке, полаг ают, что новая философия, вооруженная постструктуралистскими идеями де конструкции, сможет вывести филологию из кризиса, снабдит ее новыми идея ми и средствами работы. Эта помощная точка зрения была обрисована М.Ямпольским в программном ин тервью группы Ad Marginem [7] . Общая картина такова. На протяжении долгих лет совет ской власти философия у нас была на периферии культуры; она не была проду ктивной. Центральной дисциплиной выступала скорее филология, которая в питывала все новейшие идеи (структурализм, семиотика, исследования мифа, психоанализ и др.). А сейчас филология переживает "очень тяжелый кризис", о бусловленный общим кризисом структурной методологии. Очевидно замиран ие рефлексии, все силы брошены на архивную работу, публикации, комментар ии и предисловия. В обществе образовался интеллектуальный вакуум, а тем самым в нем высвободилось место и для философии, которое раньше занимали другие дисциплины. Выйти из своего нынешнего тупика филология сможет то лько с помощью философии: в любом случае новации, связанные с описанием м икроструктур, придут могут прийти в филологию только через философию. Эта в целом доброжелательная по отношению к филологии позиция вызывает вопросы и раздумья. 1) Разве не "нормально" для филологии то, в чем видится ее кризис? Наверное, м ысль о кризисе возникает при взгляде на филологию извне. Ведь для филоло га комментирование, архивная работа и предисловия, вводящие текст, прина длежащий прошлому, в современную культуру, - это и есть его собственная по вседневная работа. Скорее вторичным по отношению ко этим вышеперечисле нным способам деятельности будет сочинение интерпретаций и теорий. 2) Верно, что метод осознания собственной работы был у филологов в загоне, мешая им (как и любым другим "предметникам") - в противоположность философа м с их натренированной рефлексией - четко различать метод и предмет. Но по чему тогда у некоторых из них (в первую очередь у Лотмана) было меньше явны х идеологизаций, чем, например, у французских структуралистов - того же Ле ви-Стросса, который, при всем его философском образовании, не только клал собственное расчленение природа-культура в основу дикарского мышления , не задаваясь вопросом о том, насколько оно соответствует дикарскому мы шлению, но и явно идеализировал дикаря? 3) Крах структурной методологии как основа краха филологии далеко не так очевиден, как кажется. Скорее очевидно падение общественного интереса к направлениям, притязающим на научность и объективность. Однако как в Рос сии, так и во Франции 60-70х годов, исследователи-структуралисты продолжали работать, часто претерпевая некоторую естественную эволюцию, и после то го как волна социальных эмоций устремилась в другом направлении. Во Фран ции, во всяком случае, именно эта эмоция сначала превратила структуральн ую методологию, спокойно существовавшую и в 50е годы, в клич битвы с субъек тивистскими философиями различной окраски и даже в своего рода научную философию как таковую, а потом быстро откатилась в сторону, покинув эпис темологию в пользу этики и политики. Но отток социальной поддержки и вне шнего интереса не есть сам по себе крах структурной методологии - тем бол ее что эта методология была еще слишком мало использована в конкретных о бластях знания, чтобы судить о пределах ее применимости. 4) За тезисом о потере филологией ее пр ивилегированного статуса можно видеть другие мотивы - "власти", "репресси вности" и ее преодоления. Вот только кто господствует? В каком-то смысле "г осподствующим", привилегированным статусом обладала в советском социа льном пространстве конечно, не филология, а философия (догматически преп арированная). Именно она диктовала филологии, какие этапы освободительн ой борьбы должны быть положены в основу написания, скажем, истории литер атуры. Однако в более широком смысле можно сказать, что обе дисциплины на ходились в весьма сложном положении в советской культуре, а теперь, в пос тсоветский период, они равным образом претерпевают все катаклизмы, связ анные с разбродом и сменой общественных настроений. Так, в советское вре мя обе дисциплины сталкивал ись с официальными установками и пытались на ходить пробелы в системе, выискивая даже в официальных директивах нечто такое, что могло бы поддаться разумной проработке ( это могли быть лозунг и типа "наука и научность", "гуманизм" и проч.), то, что можно было заставить ра ботать на себя. Невольное отталкивание филологов от догматического мар ксизма (а тем самым и от философии, и от философской рефлексии), равно как и невольное отталкивание философов от проблемы языка (господствующего и одновременно рабского), необходимость прибегать к Эзопову языку - все эт о было двойной расплатой философии и филологии за навязчиво идеологиче ское функционирование своих дисциплин [8] . Общая картина дискуссии. Наиболее развернуто позиции сторон в споре филологов и философов были представлены на дискуссии в НЛО. После дискуссии философы жаловались на филологов: мы-де шли в гости с открытой душой, а нас встретили продуманной агрессией. Филологи сокрушались: как жаль, что философы сорвали намечавшийся интересный эксперимент - взять о дно и то же литературное произведение и проанализировать его, чтобы чита тель сам судил, у кого получилось интереснее. Впрочем, кажется, экспериме нт не состоялся из-за того, что философы и филологи не смогли договоритьс я об авторе, которого бы стоило взять для соревнования интеллектов и под ходов. Если судить по итоговому письменному тексту дискуссии, то скорее филосо фы выглядят нападающей стороной. Они обвиняют филологию в "безмыслии" ил и "скудомыслии", в рабском накопительстве знаний, противоположном "сувер енному движению мысли", в том, что эта устарелая, музейная, жреческая наука притязает на хранение сакральных текстов и связанные с этим социальные привилегии. Ну ладно, говорили философы, так уж и быть, изучайте свои сакра льные тексты, но не трогайте нашу современность, тут вам с вашим историко- культурным подходом делать нечего. Что вы можете понять в современных пр актиках письма и чтения, если вы и сами не умеете наслаждаться чтением и д ругим мешаете? Впрочем, даже отходя от вашего бескрылого позитивизма, иллюзорно притяз ающего на знание фактов, и строя свои интерпретации, вы только мешаете чи тателю: ему не важны фиктивные узоры, сплетенные вами из тех или иных элем ентов болезненной бессмыслицы текстов (именно такие "бессмысленные" тек сты интересны философам). Читателю важно испытать те же эмоциональные чу вственные состояния, которые испытывали автор и его персонажи: быть в хо лодном поту, дрожать от страха, теряться в лабиринте бессмыслицы, реальн о переживать воображаемую, виртуальную действительность, в которую пер еносит нас текст, выталкивая читателя за границы привычного опыта, за пр еделы его телесной и духовной самотождественности. Филологи отвечали вопросом на вопрос: а разве вы читаете тексты? Нет, вы чи таете (слышите) лишь сами себя и видите в тексте лишь то, что сами в него вкл адываете. От этого бескрайнего нарциссического [9] субъективизма нам, фил ологам, и приходится "охранять" культурные памятники, пытаясь по мере воз можности показать, что в тех или иных трактовках ближе к "самому тексту" и к эпохе автора, а что явно привнесено в него эпохой читателя, его вкусами, потребностями, запросами и привычками. Эти вещи иногда различить трудно , но так или иначе возможно. Что общего и что разного между философами и филологами? У них во многом об щий материал - текст, хотя объекты из этого материала они выкраивают разн ые. У них безусловно разные способы интерпретации текстов, а кроме того р азные акценты - на чужом в тексте (филология как служба понимания) или на с воем в тексте (философия). Для филолога почти все важное в тексте выразимо словами, для философа - ничто важное в тексте словами не выражается. В наиб олее обобщенном и заостренном виде позицию "строгой" филологии выражал в рассматриваемой нами дискуссии М.Гаспаров, а позицию "чистой" философии ( точнее "чисто философский" подход к чтению текстов) - В.Подорога. Все остал ьные философы и филологи, каждый по-своему, были "уклонистами" от чистых ли ний. Поэтому именно об позициях Гаспарова и Подороги прежде всего идет р ечь, когда мы говорим собирательно о филологе и философе. Гаспаров предс тавлял общепросветительские ценности (чтение как познание), Подорога - п озицию радикального отрицания всякой репрессивности и цивилизованный гедонизм (чтение как наслаждение). Было очевидно, что оба таланта существ уют в штучном виде и в обоих случаях - как нечто "несвоевременное": Гаспаро в - как ископаемое животное или, по его демонстративно иронической самох арактеристике, как "отрыжка советской эпохи", Подорога - как несвоевремен ный глашатай постмодернизма в нашей прото-модернной действительности. В массовом виде первый был бы невозможен, а второй, наверное, даже вреден ( талантливые результаты одиночек оборачиваются катастрофой при массов ом подражании постмодернистскому творчеству, которое изрядно отвлекае т от другой несделанной культурной работы). Гаспаров держался за позитивный факт и с нарочитой огрубленностью пред лагал проверять меру научности в познании сведением к формуле "дважды дв а - четыре, а что сверх того - то от лукавого"....Да, я викторианец, бурбон и пози тивист, - заявлял Гаспаров, оправдывая ожидания М.Рыклина, который всерье з напоминал ему азы современной философии науки: фактов не бывает, а быва ют только интерпретации, так что отказ от философии - это тоже философска я позиция. В ходе дискуссии филологам неоднократно указывали на их эпист емологическую наивность и запаздывание с рефлексией (в частности, постп озитивистского типа). В общем виде эти упреки, как уже отмечалось, справед ливы. Единожды родившись на свет, гуманитарные дисциплины в принципе не остаются безразличными к философским (методологическим) вопросам, кото рые периодами обостряются, а периодами затухают. Обычно в периоды кумуля тивного развития знания рефлексии в науке меньше, но постепенно очевидн ости разъедаются и рефлексивные потребности ученого обостряются. Тем н е менее и у Гаспарова, и у Лотмана рефлексии по поводу метода и его обоснов ания мало. Тому могут быть разные причины, заслуживающие отдельного обсу ждения (о некоторых из них, связанных с аллергическим восприятием филосо фии среди ученых в советскую эпоху, уже говорилось). Рискну, однако, высказать предположение о том, что в некоторых случаях та кое запаздывание рефлексии и "наивное" доверие фактам может оказаться по лезным. Особенно если учесть различные ритмы развития научных дисципли н - теоретического естествознания, на основе которого и строилась позити вистская и постпозитивистская рефлексия, и гуманитарных дисциплин, где во многих областях у нас нет не то что теории, а просто элементарного опис ания и первичной классификации данных. Здесь позитивистские схемы можн о было бы считать исчерпанными только после того как эти этапы - описания, систематизации и классификации - будут пройдены (что откроет дорогу и др угим подходам), а не в результате перескока через них как неважные и ненуж ные. Позитивное доверие фактам вкупе с диалектикой здравого смысла (учет а многосторонности явлений при отказе от идеологии снятия и удержания н аилучшего) было и остается надежной основой для многих видов филологиче ской работы. Перед нами именно такой случай. Наверное, в каком-то смысле именно "арьерг ардно-позитивистским" сознанием и застойной социальной действительнос тью (позволявшей скудно выживать не рассчитывая на западную благосклон ность) можно объяснить могучий научный проект М.Гаспарова - сравнительно е статистическое исследование метрики и ритмики русского и европейско го стиха (всех периодов и на всех языках). Парадоксальным образом эти отри цательные условия позволили Гаспарову в одиночку продумать, начать и те перь уже в ситуации проснувшегося международного научного интереса пр одолжать свой проект, явно недоступный эпохе развитого (пост)позитивизм а. В данном случае важно то, что независимо от критериев выбора и обоснова ния факта в той новой науке, которую он строит, - лингвистической поэтике - сама системность проработки огромного материала под единым углом зрен ия дает общезначимый результат, в известной степени восполняя отсутств ие явных форм рефлексии. Напротив, самая сильная интуиция исследователя при "чисто философском" прочтении текстов, отрицающем язык (и не стремяще мся найти понятную языковую форму фиксации и передачи найденного друго му человеку), останется однократным личным прозрением, если она не будет подтверждена системным обзором других моментов и тенденций, существую щих в данном произведении, и учетом фона его восприятия в прежнюю и совре менную эпоху: Когда филолог, вооруженный структурными методами учета наибольшего ко личества отношений в тексте, трактует разного рода несистемные предмет ы, он выявляет в них системность, не видимую на первый взгляд. Скажем, чита я тексты Андрея Платонова, написанные на крайне изломанном языке, он про никается чувством удивительно стилистического единства этих текстов, а потом стремится как-то обосновать свои ощущения, вычленяя повторяющие ся фигуры, складывающиеся в строгую стилистическую систему употребляе мых средств. Поскольку эти средства используются последовательно и сис тематично (критерии - повторение, взаимосвязи элементов), постольку они д ля филолога они осмысленны, хотя в них и нет единства мыслящего сознания. Но они по крайней мере так же осмысленны, как мифы или маски у Леви-Стросса . Когда за подобные тексты берется фил ософия, она подчеркивает в них несистемность, абсурдность, бессмысленно сть, невладение сознания этими текстовыми построениями. Пушкин - "пороча ще ясен". Вот Гоголь - это да! Он дал ценный путь дальнейшего развития русск ой литературы - к Платонову и Андрею Белому. Конечно, в преддверии всех еле ев пушкинских юбилеев вполне правомерным было любое дискредитирующее суждение. Как мы знаем, Пушкин синтезировал то, что существовало в литера туре до н его, и призывал развивать отсутствующий "метафизическ ий" русский язык - для выражения абстрактных состояний и мыслей. Но призыв , по сути, так с ним и остался. От Гоголя с его уходом от реального мира в кук ольный мир, до Достоевского с его корчащимся языком - того "метафизическо го" развития русского языка, о котором мечтал Пушкин, не получилось. И оно еще предстоит. А пока аналитическая антропология Достоевского строитс я с помощью делезовской картографии. Это получается ярко и интересно, но как-то уж слишком легко все стягивается к одному знаменателю: небрежение словом из-за пороговой силы эмоций. При этом единым образом описываются, например, совершенно разные способы организации опыта для разного типа " тел" (тело - это огромная новая метафора современной философии). Интуиции ф илософов по поводу читаемого часто представляются глубокими, но найти и м текстовое оправдание гораздо сложнее, чем они думают [10] , тем более если в ести борьбу не на живот а насмерть с "текстовой поверхностью" языка. Невысказанные презумпции. Филология, с точки зрения философов, не актуальна по определению, ибо невозможна как филология настоящего. И все потому, что она превращает переживаемое событие чтения в "исторические документы", в мертвую вещь. Про филологию, с точки зрения философов, нельзя даже сказать, права она или не права: она просто не имеет никакого отношен ия к тем самым важным для современной культуры текстам, которые "бессмыс ленны", но несут в себе, можно сказать, заряд некоей нерепрессивной жизнен ности. При этом свою собственную технику чтения философы не показывают, утверждая, что она не имеет отношения к языку, и провозглашают принципы "н епосредственного" чтения, которое призвано выявить "собственную коммун икативную стратегию" произведения. В этом наборе философских предпочтений три главные момента - актуальное , непосредственное, бессмысленное, тесно связанные между собой. Актуальное. По-видимому, за упреком филологии в ее неактуальности стоит несколько мотивов. Прежде всего, это попытка отобрать у филологии опреде ленные тексты, нужные философии, - назовем их языково-экспериментальными (это Джойс, Кафка, Платонов, Валери, Пруст, Белый, Бретон, Малларме, Бекетт, В веденский, Хармс). В более широком смысле слова это попытка утвердить сво е право на "непосредственное" чтение любых текстов. В этих устремлениях м ожно видеть то, что один исследователь-литературовед назвал реваншем чи тателя над писателем [11] : натерпевшись авангардистских над собой экспери ментов, постмодернистский читатель решил пересилить это творческое пи сьмо своим еще более творческим чтением. Пятигорский, вспомним, утвержда л, что филологу не нужны новые тексты (он всегда скажет что-то новое о стар ом), а философу вообще не нужны тексты (он сам их сочинит). Однако это конечн о юмористический перегиб, поскольку тексты как раз нужны философу как ма териал - и для деконструкции, и для работы по устранению литературцентри зма. Все перечисленные выше в списке авторы писали "взрывные" тексты, противо речащие обыденным представлениям о смысле. Если бы за них принялся филол ог, он был сплел какой-то узор из разрозненных фрагментов смысла. Но так де лать нельзя: надо оставить бессмыслицу такой по возможности нетронутой или даже усилить ее переживание. Однако ведь это художественная задача: ее выполнение не может быть и анализом, и переживанием одновременно. При этом философы пишут и пишут, как бы не замечая, что непосредственное пере живание (если бы действительно речь шла о нем) лучше было бы передавать в п рямом контакте с собеседником - жестами, устной речью. Но какие у нас есть основания верить философу, когда он утверждает, что именно его прочтение вычленяет подлинную собственную "коммуникативную стратегию произведе ния"? Почему-то он выбирает из всей философии и всей литературы только неу стойчивый "бессмысленный" материал. Не потому ли, что его легче подчинить своей творческой воле, нежели более упорядоченные формы? Бессмысленное (неупорядоченное). Говоря о смысле и бессмыслице, филологи и философы имеют в виду разные фигуры смысла. Филологические смыслы мен ее антропоморфные: если тот или иной узор (звуков, значений, графем) более упорядочен, чем при игре в кости, если в нем есть периодичность повторени й, значит в нем уже есть смысл. Философские смыслы более антропоморфные: д ля философа смысл предполагает осознание, овладение (или неовладение), с амо наличие субъекта, осуществляющего эти операции. Однако и в филологич еской работе с "неупорядоченным" и "бессмысленным" обнаруживается нечто такое, что, наверное, стоило бы учесть и философу. Прежде всего - то, что бессмыслица повсюду сопровождает человеческую жиз нь и человеческую работу с языком (известно, что синхронные переводчики не понимают ничего из переводимого, и если бы стремились понимать, не смо гли бы переводить) и что осмысление всегда (а не только по занудству филол огов) наступает задним числом и представляет собой определенную констр укцию. Это конструирование, если отнестись к нему осознанно, предполагае т ряд правил. Например, требуется учитывать, что внутри каждого текста им еются более упорядоченные и менее упорядоченные слои и уровни (иногда ме нее упорядочен семантический, более упорядочен синтаксический, иногда наоборот); что в один и тот же период в культуре всегда сосуществуют более упорядоченные и менее упорядоченные формы текстов; что периоды большей или меньшей упорядоченности сменяют друг друга в истории культуры вооб ще и в той или иной национальной культуре, в частности; что сила впечатлен ия, производимого текстом, зависит от фоновых ожиданий, определяемых пре обладанием в культуре тех или иных текстов; что впечатление упорядоченн ости-неупорядоченности меняется в зависимости от числа прочтений (перв ое, второе, многократное); что в культуре происходит постепенная эмансип ация и расширение средств выражения, в силу чего радикально новый прием становится общим местом и проч. Именно поэтому неупорядоченное, бессмысленное не может ни существоват ь, ни рассматриваться само по себе, в отрыве от "упорядоченного" и "осмысле нного". Лотман в поздних работах, где он исследовал постепенное и взрывно е в культуре, особо подчеркивал, что в каждый отдельный период эта развет вленность противоположных тенденций обычно вызывает самые резкие стол кновения между современниками, хотя историку культуры видна прежде все го их взаимная необходимость. Все это - вещи эмпирические, однако они небе зразличны и для жизни философских смыслов (или бессмыслиц) в культуре. Оч евидно, философ откажется от самой связки упорядоченного с осмысленным: ведь он отказывается от того языкового материала, на котором эти вещи мо жно было бы как-то наблюдать и проверять. Останется однако открытым вопр ос о том, каковы те моменты "общезначимости", на которые философ неизбежно делает ставку, если он обращается к другому и рассказывает ему о своем оп ыте. Непосредственность, переживание, удовольствие. Апология непосредствен ной установки на переживание и критерий удовольствия при чтении для нас немного неожиданны - ведь речь идет не о рецептивной эстетике, а о "чисто ф илософском" чтении текстов. Порядок переживания и порядок знания - это, ра зумеется, не одно и то же. Можно полагать, что в известном смысле никакое н аучное знание (а не только филология) "не имеет отношения к непосредствен ному переживанию" и что именно потому оно и может быть наукой, что отвлека ется (и в анализе и в изложении результатов познания) от непосредственно го переживания. Природа знания и природа реального - тоже различны. Конце пт собаки не лает и не утешает нас собачьей преданностью, а структуры сем ьи и брака не согревают, как домашний очаг. Но нас может согреть или потряс ти художественный образ Каштанки, равно как и картины семейной жизни у Л ьва Толстого. Весь вопрос в том, зачем философам эти привилегии поэтов и х удожников? На Западе литературная, эстетическая ориентированность многих совреме нных поисков в философии была обусловлена путем ее западной эволюции, ве ками "рациональной" проработки тех или иных культурных содержаний, исчер панностью уже осуществленных подходов, при том что эти поиски занимают л ишь определенный отсек в общем поле философской работы. Насколько этот э стетический в широком смысле слова поворот актуален для философской мы сли в России, которая имеет и общие с Западом, и специфические задачи, - это вопрос по меньшей мере спорный. И вообще - насколько возможно непосредственное чтение и непосредственн ое отношение к читаемому? Ведь в известном смысле ничто прямо человеку н е дано: ни вещи, ни слова, ни даже эмоции. Человек не реактивен, как животное , и не обладает интеллектуальной интуицией, как Бог, для которого мысль и с отворение помысленного неразрывны. Человек живет в мире следов и промед лений: смыслы строятся в его голове лишь задним числом и даже травмы от ду шевного ушиба складываются в болезнь лишь при оглядке на предшествующи й опыт - сознательный или неосознанный. Притязая на непосредственность п ереживания и описания, философы тем самым притязают на нечто внечеловеч еское. Они хотят быть как дети (или как животные) или как боги, иметь почти з вериную чувствительность на уровне кожных реакций и почти божественна я интуиция происходящего и постигаемого в их единстве. Конечно, чувство бессмыслицы переживается непосредственно. Но "чисто философский" подхо д к бессмысленному тексту уже не является непосредственным. Он уже предп олагает анализ, что философы не могут не признать, а также многократное п ерепрочтение одного и того же текста, что в корне меняет его первичное во сприятие, что как раз и не учитывается. Спор о критериях правильного чтения в терминах, заданных философами, - "умею или не умею наслаждаться" - вряд ли м ожет быть продуктивным. Строгий филолог не считает возможным делиться л ичными переживаниями невозможно, а в раз говоре с чит ателем ищет общезначимый язык. Философ, принимающий постулат непосредс твенности, опирается на критерий удовольствия от чтения. Но это выглядит скорее провокативно, чем аргументативно. В понятие удовольствия включа ется слишком многое (эмоциональный всплеск и разрядка, психотерапевтич еский эффект, удивление, интерес, эмоция от познания нового, от расширени я сферы чувственного опыта при чтении и др.), чтобы оно могло быть критерие м подлинности чтения. На одном полюсе этот длинный перечень приводит нас к некоему обобщенному гедонизму, а на другом - к почти классическому ката рсису. К тому же, если признать существующей и познавательную эмоцию, то т еряется основание для исключения филологов из числа способных наслажд аться чтением (работой с текстом): ведь познавательное (эпистемофилическ ое) влечение и соответствующая ему эмоция ничем не хуже других. Итоговая антиномия. Казалось бы, разби раясь в предпосылках строгой филологии и чистой философии, мы приходим к классическому противопоставлению позитивизма и феноменологизма. Одна ко это вовсе не чистая оппозиция. Так у Гаспарова позиция классического позитивизма обогащена структурализмом и восполнена огромной эрудицие й, обострившей исследовательскую интуицию. У Подороги феноменологичес кий антипозитивизм обогащен многими элементами разных философий. Фило софы подчас упрекают филологов в сокрытии своих истоков, а сами не любят говорить о том, откуда они родом, что создает для непросвещенного читате ля дополнительные трудности. А в их концепциях отчетливо различимы элем енты ницшеанства (философ-художник), фундаментальной и прикладной феном енологии (элементы учения о редукции, субъект-объектная корреляция, прав да с установкой не на активную интенциональность, а на пассивную аффицир ованность), поздней французской феноменологии (Мерло-Понти и проблема те ла и восприятия), Валери (философия как литература), Фуко (власть-знание), Де леза (планы имманенции, картография, силы и интенсивности, элементы вита лизма - произведение как организм, у которого есть свое время жизни) и проч . Но в целом это, наверное, не столько феноменологизм (звучит слишком логич но), сколько феноменоведение [12] . Спасение философии - дело рук филологии. Итак, в дискуссии филологов и философо в философы более всего интересовались "шифровкой чувственных дефицито в" в (литературных) текстах и обогащением опыта читателя, способного испы тать новые ощущения. Я вижу главную задачу иначе: это не "шифровка чувстве нных дефицитов", а формулировка концептуальных дефицитов. И дело не в том, что чувственных дефицитов в культуре нет или что работа с ними не важна. Д ело в акцентах, предпочтениях, основных направлениях работы. Именно конц ептуальные дефициты сейчас больное место повсюду - в философии, в педаго гике, во всех областях гуманитарного познания, вообще в социальной жизни . О выработке концептуального языка. В философии на российской почве это с вязано с почти 70 летним ее отрывом и от собственной традиции, и от западно й философии 20 века. В постсоветскую эпоху одновременный и внезапный выхо д этих двух культурных потоков - вне всякой логики и хронологии - на авансц ену современной культуры породил шок, разброд, массовую читательскую де зориентацию. Актуальной задачей становится, в частности, экстренная про работка огромного числа текстов западной философии и гуманитарной мыс ли 20 столетия, и философия одна с этим не справиться не в состоянии. Нужно о дновременно и читать новое, и создавать инструменты чтения - средства оп исания, концептуальный язык. Именно в ходе работы с текстами и переводче ской работы этот язык, пострадавший за многие десятилетия господства ву льгарного догматического марксизма, может быть создан (воссоздан, перес троен). Беда в том, что в российской культурной и интеллектуальной ситуации любо й импортный товар приобретает ореол престижности и включается в описан ие как элемент лоскутного языка без всякой заботы о связности - логическ ой или исторической. Однако невозможно описать свой опыт через категори и Лакана или Делеза (к сожалению сочинения этих и других авторов сплошь и рядом выходят в свет без какого-либо исторического и концептуального ко мментария), не разобравшись в том, зачем им самим те или иные понятия, отку да они взялись, какие задачи они позволяют решать и могут ли быть перенес ены в новый мыслительный и культурный контекст. Конечно, и в лоскутном од еяле можно увидеть новый художественный эффект - цветовой или ритмическ ий. Но работе мысли это не поможет. В противоположность тому, что думают фи лософы, нельзя просто так - "непосредственно" - прочитать те или иные совре менные западные тексты. Для того, чтобы прочитать тех же Лакана или Делез а, нужна самоотверженная (а не самоутверждающаяся) работа, которая будет постоянно напоминать нам о том, что Делез во Франции и в России, Делез в 60 го ды и в 90-е - это разные вещи в разных культурных контекстах. О переводах и чтении текстов. Концептуальные языки всегда создавались и обогащались переводами. Но ведь вопрос о переводе предполагает не тольк о переход с языка на язык, но и переход из одной культуры в другую, пересеч ение многих границ - идеологических, лингвистических и проч. Понятия не д рейфуют сами собой через культурные границы, нужна работа для того, чтоб ы это могло произойти. Перевод предполагает в первую очередь выявление о бласти значимых понятий оригинала. Философ может их выявить, но как прав ило, не умеет переводить тексты: восстанавливать чужую мысль в системати ческой форме для него пытка. Сохранить эти понятия в тексте перевода мож ет скорее филолог, учитывающий культурно-исторические и лингвостилист ические сложности подбора и апробирования понятийных эквивалентов. Но дело не только в переводах, создающих и обогащающих философский и литера турный язык. Поскольку философы попадают в историю через историю филосо фии, а история философии пишется во многом усилиями филологов, постольку и здесь нужны их взаимные усилия. Где и как осуществляется ныне русская философия? В одной из дискуссий на нашей конференции Александр Хаардт напомнил нам о трех важнейших источ никах русского философского языка - это старославянский язык, который ос тается источником "национальных" корней, латинский язык и немецкий язык ( от Лейбница до Гегеля и Шеллинга). Статус старославянского языка вызывае т споры: воплощает ли он некую особую жизненность истоков русской филосо фии, как полагают некоторые, или напротив в зародыше погубленное концепт уальное богатство греческой мысли? Безусловно, что именно переводы с нем ецкого в новое время были главным источником развития русского концепт уального языка. Это относится, например, к переводам Лейбница или Христи ана Вольфа в 18 веке, Гегеля или Шеллинга в 19. Однако в России переводы насто ящих крупных философских текстов начались очень поздно, практически к к онцу 18 века. Несмотря на прекрасные переводы философской классики, сдела нные в конце 19 и в 20 веке, философия в советской России развивалась в отрыве от естественных процессов рецепции и переосмысления философской клас сики в 20 веке. Из-за этого сейчас и приходится решать - одновременно и в сжат ые сроки - и задачи перевода и понимания текстов, и задачи выработки конце птуального языка. Важно то, что в нашей культуре и педагогике нет опыта внимательного чтен ия текстов. Доказательством того, что чтение и толкование текстов у нас к ак бы не имеют отношения к философии или трактуются как маргинальная обл асть философствования, был для меня 20 Всемирный философский конгресс в Б остоне (август 1998 года), посвященный понятию и практике "пайдейи" или иначе - обучению, развитию, философскому воспитанию человечества. Практически ни в одних из более ста опубликованных российских тезисов не содержалос ь обсуждения конкретных текстов с анализом понятий, тогда как среди рабо т западных участников анализ понятия "пайдейя" на материале философских текстов стихийно покрывал все периоды, все традиции и этапы развития фил ософии (вместо этого среди работ российских коллег, особенно провинциал ьных, преобладали заявки на глобальные построения, всеобъемлющие теори и и парадигмы в понимании мира и человека). Однако нехватка языка и неумен ие читать тексты касается не только философии, но и всех областей культу ры. Навыки чтения, предполагающие умение вычитать собственные эмоции, а не привносить их в текст, формировались в развитых культурах Запада стол етиями; без них нельзя себе представить цивилизованного политика, юрист а, педагога. Отношения между философией и филологией не определены раз и навсегда, он и складываются в конкретных обстоятельствах, что предполагает культур ные взаимодействия и постижение языков друг друга. При этом будет хорошо , если филолог не будет бояться философской рефлексии и станет видеть в н ей опору, а не помеху, а философ преодолеет свой страх перед "агрессивност ью" языка, который якобы лишают сознание его суверенности. Опыт борьбы с я зыком Ad Marginem получил одновременно и из рук наших великих шестидесятников (и прежде всего - Мамардашвили [13] ) и из рук западных коллег, которые решают св ои и в общем иные, чем мы, задачи. Тем самым он оказывается либо слишком арх аичным (наша культурная ситуация теперь не та, что в 60-е годы), либо слишком новаторским (наш социальный опыт в основном относится не к "пост-модерну", а к "прото-модерну"). Все эти обстоятельства позволяют пр едположить, что в нынешней ситуации - и примерно на четверть века вперед - речь может идти не о помощи (ослабевшей) филологии со стороны философии, н о о помощи философии со стороны филологии. Именно филология, профессиона льно призванная быть службой связи в культуре, может помочь (и реально по могает) философии, столкнувшейся с концептуальными дефицитами, прорабо тать и построить концептуальный русский язык, столь нужный сейчас культ уре в целом и философии, в частности. Все вопросы, относящиес я к выработк е философского языка понятий, к истории философии, к практикам чтения те кстов, вводят в действие и заставляют учитывать приемы и навыки филологи ческой работы. Это предполагает одновременно и развитие таких форм фило софии, которые были бы нацелены скорее на мысль и понятие, чем на чувство и переживание; такова, например, сравнительная эпистемология, изучение жи зни понятий в культуре, интерес к немодной ныне проблеме метода в самых р азличных областях жизни и познания, и в том числе в искусстве. Вместо заключения Все сказанное о филологии и философии вовсе не означает, что философия - та литературная, "филологическая филос офия", о которой идет речь, не имеет отношения к собственно познавательны м, исследовательским задачам. Безусловно, имеет, хотя путь этот непрямой. Весь тот художественный опыт, который философия пропускает через себя, н е только расширяет опыт постижения современного искусства, мало кому в Р оссии по-настоящему доступный, но и позволяет иначе складываться новым б азовым структурам восприятия пространства и времени, который лежит в ос нове любого опыта вообще, в том числе познавательного. Нынешний переизбы ток риторики, равно как и внешне противоположный ему (декларативный) вых од из сферы языка - порождены одной общей конъюнктурой. Помнить о том, что художественный опыт в конечном счете переводим в категориальные формы, позволяющие расширять сферу "объективного описания", нам стоит для более правильной ориентировки в налично переживаемом. Таким образом, вопрос о соотношении философии и филологии мы ставим не д ля того, чтобы сравнивать предустановленные роли или социальные прести жи этих дисциплин. Ни филолог, ни философ не обладают привилегией на "всю и стину", на полную объективность, на позицию "ниоткуда" или "отовсюду". Скоре е это вопрос о взаимодополнительности в культуре, если взглянуть на нее как бы извне, тех тенденций, тех форм работы, которые кажутся современник ам взаимоисключающими. Те, кто лучше нас знает историю культуры, напомин ают нам, что все процессы в культуре имеют маятникообразный характер и п отому центральным вскоре станет что-то совсем другое. Если сейчас в цент ре мыслей и чувств опыт лежит опыт нетождественности себе и всему, то, зна чит, новыми вскоре могут стать неведомые нам формы собранности, которые уже не смогут более опираться на бегство от языка, но будут учитывать и др угие формы объективного. В культуре сейчас действительно расширилась о бласть творчества, хотя совсем не ясно, всякое ли творчество достойно св оего названия. К тому же оказывается, что рациональный интерес достаточно редок - похож е, он гораздо более редок, чем стремление к творческому самоутверждению. Как редок и язык, внятный по отношению к опыту. А нам стал нужен язык, зрячи й по отношению к реальности. Ибо иначе мы никак не можем удержаться в прос транстве мысли, все время уходим от нее - в миф, в теософию, в якобы традицию , в пародии, в дихотомии (советский - постсоветский). В советской философии было обычным уходить от этого мира, чтобы за него не отвечать, быть в друго м месте (тут можно видеть разные формы платонизма как отлета в другие мир ы). Язык - один из факторов и проявлений человеческой конечности, и потому сейчас выработка концептуального языка становится вопросом экзистенц иальным: прятаться в другие миры больше невозможно и нужно отвечать за т от, где мы находимся. Отвечать можно по-разному, и тут каждый выбирает свое . Двигаясь из разных концов познавательного пространства, мы приобретае м тот опыт, в силу которого светская и рациональная мысль становится имп еративом и должна быть обозначена как значимая позиция в культуре. Хотелось бы, чтобы по этому вопросу у филологии и философии не было разно гласий. Н. С. Автономова Список литературы 1. Пятигорский А. Краткие заметки о фило софском в его отношении к филологическому. В: Philologica, 1995, 3-4, с. 127-130. 2.Ямпольский М. Философия по краям. Интервью А.Иванова с В.Подорогой и М. Ямп ольским. В: Ad Marginem 93. Ежегодник. Москва, Ad Marginem, 1994. С. 9-20. 3. Шапир М.И. Эстетический опыт ХХ века: авангард и постмодернизм. В: Philologica, 1995, 3-4, с . 135 - 143. 4. Философия филологии. Круглый стол. Новое литературное обозрение. 1996, № 17, с .45-93. 5. Гаспаров М.Л. Критика как самоцель. Новое литературное обозрение. 1994, № 6, с. 6-9. [1] Эта тема мне особенно интересна, так как по образованию я филолог и фило соф. Филологи мне ближе по подходу (уважение к слову), а философы - по матери алу (например, современная французская философия). В самый разгар этих ди скуссий меня не было в России, но мне хотелось принять в них участие, пусть запоздалое. Владея хотя бы некоторыми элементами языка как филологов, т ак и философов, я надеюсь здесь сформулировать соображения, имеющие отно шение к позициям обеих сторон. [2] Говорят, что в Индии философские диспуты и даже судебные споры не начин ались, покуда каждая из сторон не могла сформулировать позицию противоп оложной стороны, а та, в свою очередь, не соглашалась на чужую формулировк у собственной позиции. Наверное, такое прояснение своей позиции, а затем и уяснение чужой могло бы помочь нам говорить о чем-то действительно общ ем. [3] Философия филологии. Круглый стол. Новое литературное обозрение. 1996, № 17, с .45-93. В дискуссии приняли участие постоянные авторы и сотрудники журнала Н ЛО, а также группа философов, связанных с издательствам Ad Marginem. Среди выступ авших были С.Зенкин, М.Гаспаров, В.Мильчина, С.Козлов, В.Курицын, В.Подорога, И.Прохорова, М.Рыклин, О.Аронсон, Е.Деготь, Б.Дубин, М.Безродный, А.Зорин, В.Биб ихин, А.Иванов. [4] А. Пятигорский. Краткие заметки о философском в его отношении к филолог ическому. В: Philologica, 1995, 3-4, с. 127-130. [5] Любопытна этимологическая игра терминов "философия" и "филология". С точ ки зрения того "логоса", который прежде всего есть "разум" и лишь потом - "сло во", западную философию следовало бы скорее называть "филологией", то есть любовью к разуму. А слово "философия" тогда лучше подошло бы русской филос офии с ее опорой на софийность, мудрость, а не "логийность" в западном пони мании. [6] Так, например, в своей книге "О грамматологии" Деррида называет свой мето д - "чрезвычайным" (exhorbitant), "из круга вон выходящим": этот неметодологический ме тод опирается больше на чутье (собачье или охотничье - flair), чем на последова тельность выверенных процедур. "Деррида - не хуже филолог, чем Лотман" - зая вляет один из участников дискуссии, проведенной НЛО. Наверное, незримо п рисутствующий здесь Пятигорский сбивает всех с толку своей "филологиче ской философией", однако "филология" при такой философии может быть тольк о метафорической. Деррида чужд систематической филологии (одна деталь, о дна фраза могут быть у него укрупнены до того, чтобы стать основанием общ ей трактовки текста в целом), да и зачем это ему нужно - быть филологом? [7] Философия по краям. Интервью А.Иванова с В.Подорогой и М. Ямпольским. В : Ad Marginem 93. Ежегодник. Москва, Ad Marginem, 1994. С. 9-20. С.19. [8] Этот же вопрос о власти и знании был заострен (уже во время дискуссии в НЛ О) трактовкой философами концепции Лотмана как "советско-корпоративног о типа знания". Общая схема рассуждения при вынесении таких суждений нап оминает упрощенно-фукольдианскую: все духовные продукты данной эпохи п ронизаны господствующими в этот период механизмами власти и в силу этог о заслуживает дискредитации. Что на это скажешь? Да, Лотман был порождени ем своей эпохи, когда люди выбирали: некоторые - вообще не писать, другие - с мотря что и как писать. Но аргумент от имени "власти-знания" рикошетом удар яет и по критикам Лотмана. Власть у Фуко - это всегда позитивный, а не репре ссивный механизм, и к тому же он покрывает все социальное пространство, т ак что в упреки в принадлежности эпохе относятся и к самим критикам. В это м смысле, например, выйти из сферы действия механизма "надзора и наказани я" можно - но не теоретизированием, а практической работой сопротивления ( скажем, стоянием у ворот тюрьмы и сбором информации о заключенных, что са м Фуко и делал в период работы Группы информации о тюрьмах). [9] Строго говоря, образ нарциссизма как прежде всего визуального отношен ия применительно к философам неточен: для них визуальное отношение, на к отором строится вся западная культура и вся классическая философия, сли шком интеллектуально, отстраненно. На первый план выдвигаются другие се нсорные источники ощущения. Прежде всего это речь идет о "слепых" пластич еских формах - осязании, разнообразных кожных реакциях. Это приводит к сд вигу от философии усмотрения (сущностей, видов, идей) к проблематике непо средственных телесных проявлений, к рассмотрению различных форм внешн его, поверхностного, наружного, которые кладутся в основу общей антропол огической картины. По-видимому, неразрешимым остается тут вопрос о том, к ак формулируется, сообщается и передается опыт такого уровня, равно как и вопрос о соотношении вербальных и невербальных, дискурсивных и недиск урсивных приемов работы. [10] С филологической точки зрения, о языке того или иного произведения Дос тоевского, например, нельзя было бы судить без учета словарных данных по Достоевскому в целом и по языку его эпохи. Там, где философ видит "тавтолог ичность" мышления, выраженную бедным спотыкающимся языком, филолог заме чает бездну тонко различенных значений. [11] М.И.Шапир. Эстетический опыт ХХ века: авангард и постмодернизм. В: Philologica, 1995, 3-4, с. 135 - 143. [12] Если классическая феноменологичес кая эстетика Ингардена исключала непосредственную интуицию и предпола гала несколько стадий рационально-интуитивного построения "эстетическ их предметностей", то для философов-читателей, о которых идет речь, главно е - акцент на " миге" "подлинного существования произведе ния". [13] Мамардашвили боролся с текстовой поверхностью ф илософии в другую эпоху, когда на обычные русские философские ограничен ия наложились советские ограничения языка, ставшего имперским языком о громной страны. Если мы хотим преодолеть и литературцентристскую отста лость, и ту ситуацию с русским языком ( "великим, могучим и свободным"), на ко тором хотелось скорее молчать или думать про себя, на котором невозможно было вырабатывать свой собственный философский стиль, на что неоднокра тно сетовал Мамардашвили, то нам следует прежде всего осознанно разраба тывать концептуальный язык. Что же касается самого Мамардашвили - нашего замечательного "значимого другого" - то его важно сейчас правильно прочи тать и еще много раз перечитать. Сам он читал многих, но встречал чаще всег о то, что было жизненно и интеллектуально важно ему самому, - начальный акт свободной и суверенной мысли, cogito.
1Архитектура и строительство
2Астрономия, авиация, космонавтика
 
3Безопасность жизнедеятельности
4Биология
 
5Военная кафедра, гражданская оборона
 
6География, экономическая география
7Геология и геодезия
8Государственное регулирование и налоги
 
9Естествознание
 
10Журналистика
 
11Законодательство и право
12Адвокатура
13Административное право
14Арбитражное процессуальное право
15Банковское право
16Государство и право
17Гражданское право и процесс
18Жилищное право
19Законодательство зарубежных стран
20Земельное право
21Конституционное право
22Конституционное право зарубежных стран
23Международное право
24Муниципальное право
25Налоговое право
26Римское право
27Семейное право
28Таможенное право
29Трудовое право
30Уголовное право и процесс
31Финансовое право
32Хозяйственное право
33Экологическое право
34Юриспруденция
 
35Иностранные языки
36Информатика, информационные технологии
37Базы данных
38Компьютерные сети
39Программирование
40Искусство и культура
41Краеведение
42Культурология
43Музыка
44История
45Биографии
46Историческая личность
47Литература
 
48Маркетинг и реклама
49Математика
50Медицина и здоровье
51Менеджмент
52Антикризисное управление
53Делопроизводство и документооборот
54Логистика
 
55Педагогика
56Политология
57Правоохранительные органы
58Криминалистика и криминология
59Прочее
60Психология
61Юридическая психология
 
62Радиоэлектроника
63Религия
 
64Сельское хозяйство и землепользование
65Социология
66Страхование
 
67Технологии
68Материаловедение
69Машиностроение
70Металлургия
71Транспорт
72Туризм
 
73Физика
74Физкультура и спорт
75Философия
 
76Химия
 
77Экология, охрана природы
78Экономика и финансы
79Анализ хозяйственной деятельности
80Банковское дело и кредитование
81Биржевое дело
82Бухгалтерский учет и аудит
83История экономических учений
84Международные отношения
85Предпринимательство, бизнес, микроэкономика
86Финансы
87Ценные бумаги и фондовый рынок
88Экономика предприятия
89Экономико-математическое моделирование
90Экономическая теория

 Анекдоты - это почти как рефераты, только короткие и смешные Следующий
Срочное сообщение! УЕФА разведет сборные России и Украины... по разным терминалам аэропорта во время вылета.
Anekdot.ru

Узнайте стоимость курсовой, диплома, реферата на заказ.

Обратите внимание, реферат по философии "Философия и филология", также как и все другие рефераты, курсовые, дипломные и другие работы вы можете скачать бесплатно.

Смотрите также:


Банк рефератов - РефератБанк.ру
© РефератБанк, 2002 - 2016
Рейтинг@Mail.ru