Реферат: Посредственность как социальная опасность - текст реферата. Скачать бесплатно.
Банк рефератов, курсовых и дипломных работ. Много и бесплатно. # | Правила оформления работ | Добавить в избранное
 
 
   
Меню Меню Меню Меню Меню
   
Napishem.com Napishem.com Napishem.com

Реферат

Посредственность как социальная опасность

Банк рефератов / Философия

Рубрики  Рубрики реферат банка

закрыть
Категория: Реферат
Язык реферата: Русский
Дата добавления:   
 
Скачать
Microsoft Word, 175 kb, скачать бесплатно
Заказать
Узнать стоимость написания уникального реферата

Узнайте стоимость написания уникальной работы

Посредственность как социальная опасно сть Ольга Седакова Внутренняя жизнь, вообще говоря, обладает большой автономностью от внеш них обстоятельств, а порой, в самых напряженных моментах, может обладать абсолютной автономностью. Такой момент абсолютной автономности, иначе говоря, свободы от всего, что происходит снаружи, описал Лев Толстой в сво ем Пьере Безухове, когда Пьера в московском плену у французов, в ожидании возможного расстрела посещает чувство личного бессмертия. И рядом с эти м чувством все кажется смехотворным: “Меня расстрелять? — думает Пьер. — Мою бессмертную душу?” Такие моменты абсолютной автономности случаю тся не только в пограничных ситуациях: сверхтяжелых, сверхопасных — они могут быть в совсем других местах. В том, что называется “веянием хлада то нка”, в голосе какого-нибудь старого певца на старой пластинке — это, в ко нце концов, несущественно. Существенно то, что мы оказываемся в прострас тве другого, по существу, измерения. Не только другого измерения: в том мес те, которое само – мера, которое само измеряет происходящее уже каким-то иным – и не побоюсь сказать, последним образом. Во внутренней жизни — я понимаю условность этого названия, но постмодер нистская привычка ставить все в кавычки и говорить перед каждым серьезн ым словом “как бы” (“я как бы радуюсь”) мне уж очень надоела, поэтому я позв олю себе такое старинное выражение — во внутренней жизни человек встре чается с тем, что Гёте назвал “старой правдой”, которая всегда та же. Das Wahre ist von laengst gefunden, Hat edle Geisterhaft verbunden; Das alte Wahre, fass es an! Правда найдена давным-давно И связала союзом благородные души; Крепко держись ее — этой cтарой правды. Эта “старая правда” не изменяется не только от смены политических режим ов, но и от космических катаклизмов. Как известно, “небо и земля прейдут, н о слова Мои не прейдут” (Мр. 13:31; Лк. 21:33). Искать ее не надо, она найдена или откры та давным-давно или была открыта всегда. Но что надо искать — это себя, та кого себя, который способен ее встретить. Продолжая прибегать к гётевски м словам, искать себя “благородного”, себя, который состоит в союзе вот с э тим обществом связанных правдой душ. Именно на этом месте – пути к себе – мы как раз и встречаемся с политикой. Это неожиданно? Разве не бежать от политики – вместе со всем “внешним” следует, чтобы найти себя? Такой пут ь хорошо известен, в обиходе он и почитается “духовным”. По моему убежден ию, если это путь духовности, то гностической. Одно дело – отстранение от политизирующей суеты: И мало горя мне, свободно ли печать Морочит олухов, иль чуткая цензура В журнальных замыслах стесняет балагура – совсем другое – отношение с политикой в ее исходном, аристотелевском см ысле: с политикой как законами общежития, законами гражданства. Потому ч то к этой самой гётевской “старой правде” нельзя прийти, если ты пойдешь путем новой кривды, то есть равнодушия к тому, что происходит, использова ния всего этого для каких-то своих маленьких удач и выгод или же – выбере шь себе пресловутую “точку зрения вечности” — sub specie aeternitatis, что особенно любя т обыватели. Для них это почему-то чрезвычайно легко - оказаться в этой точ ке и смотреть на все глазами вечности. Но такая панорама чаще всего подоз рительно напоминает обыкновенное наплевательство. Мне рассказывали мои итальянские знакомые, которые навещали Соловки, ка к они спросили там насельников, монахов, почему на Соловках так мало памя ти о том, что происходило совсем недавно, почему их гид об этом и речи не за водит. На это они услышали: да ведь было такое краткое время в сравнении с вечностью... Вот это та точка зрения sub specie aeternitatis, которую, по-моему, можно назват ь точкой зрения свинства. Мои итальянские знакомые, верующие, не побояли сь заметить, что и 33 года земной жизни Христа с точки зрения этой вечности – совсем короткое время! Вспоминая Томаса Манна уже зрелого, можно привести его слова о том, что по литика — это здоровье духа, который вне политического самосознания и де йствия гниет. Что такое в конце концов эта политика, это гражданство? — С одной стороны, это опыт существования в виду зла - и ввиду страдания, чужог о страдания, с другой. Вот что я имею в виду, когда говорю о политике. Здесь к аждый человек оказывается свидетелем. Оказывается участником истории – или жертвой истории, как это понимал Бродский: не тем, с кем круто обошл ись, а тем, кто по неведению или лени или малодушию оказался сотрудником п алачей. Когда зло принимает откровенно инфернальные формы, а невинные страдани я превосходят все меры, как это было, допустим, при Гитлере и Сталине, то со юз со злом или даже мирное с ним сосуществование определенно делают для человека невозможным встречу со “старой правдой”. Для своего “внутренн его мира” он принес в жертву других – и уж тут никакого мира ждать не прих одится. В этом я глубоко убеждена, и доказательств этому много. Выбор в сит уациях такого рода труден по-человечески (жалко себя, страшно и т.п.), но сов сем не труден эвристически: здесь все ясно — где зло, где добро; во всяком случае, мыслящему и чувствующему человеку это несомненно ясно. Наша ситуация гораздо сложнее: она пестрая и мутная. Времена, которые я по мянула, времена инфернального зла, без стыда утверждали целесообразнос ть зла любого масштаба, постулируя, что зло — это добро, если оно служит в ерной цели (“немецкой верности” или “торжеству коммунизма”). Теперешнее время такого не говорит. Скорее уж оно говорит, что само это различение ус тарело, что все и не добро, и не зло, а что-то такое смешанное и невнятное, от части хорошее, отчасти дурное – как все мы, как весь этот грешный мир. Нет худа без добра – и добра нет без худа, как симметрично дополнил немудрящ ую пословицу Бродский – и предположил, что это и есть та новость, которую Россия несет Западу, тот “свет с Востока”, которого он ждал и наконец созр ел до него. Созрел до старого цинизма софистов? Итак, во всяком случае, не н ам рассудить, что здесь зло а что добро, и сама такая претензия различать г розит фундаментализмом. Насилие становится неприметным, носители его - а нонимны. Кто, собственно говоря, тиран либерального общества? А жертв как будто и вовсе не видно. Из того, что я говорю, понятно, что “нашей ситуацией” я называю не собствен но российскую ситуацию, в которой мы еще недалеко отошли от этих инферна льных форм насилия и страдания, и они всегда рядом, так что не впасть в них снова - это наша актуальная задача, и дальше нее ничего не видно. Но тем не м енее, есть общее “планетарное” время, есть положение всей цивилизации, к которой мы так или иначе принадлежим (или будем принадлежать) и ключевое слово которой – либерализм. Вот это-то общее как раз, мне кажется, во всех наших разговорах об актуальности и современности не обсуждается. Мы про должаем говорить о собственной ситуации как из-за железного занавеса ил и из-за китайской стены. Это то самое общее положение, которое мы, после того, как наша почти полная изоляция в мире кончилась, вроде бы должны нагонять: вроде бы мы отстали о т “них”. Однако порой мне кажется (по опыту двойной жизни, поскольку я все время странствую между двумя этими мирами, “нашим” и “их” и не могу уже не видеть их как один мир) — мне кажется, что, как ни странно, часто дело обсто ит ровно наоборот. Кажется, что мы в каком-то смысле уже были в будущем это го либерального общества, хотя, естественно, ничто точно не повторяется, и “их” будущее может принять какие-то другие оттенки. Но я отчетливо виде ла, что в чем-то мы действительно были, как тогда пели, “впереди планеты вс ей”. Я расскажу одну историю, которая, может быть, уточнит то, что я имею в виду. О днажды в Хельсинки, в университете, меня попросили рассказать в течение одной лекции, академического часа, вкратце, историю подсоветской культу ры и искусства. Одним из опорных моментов в моем рассказе был “простой че ловек”. Я сказала, что героем всей этой истории искусства был “простой че ловек”. От художников требовалось писать так, чтобы это понял “простой ч еловек”. От музыкантов требовалось писать такие мелодии, которые “прост ой человек” (то есть, не получивший музыкального образования и, возможно, не отягченный особо тонким слухом – иначе он уже не “простой”) может с пе рвого раза запомнить и спеть; философ не должен был говорить “заумного”, “сумбурного” и “непонятного”, как это делалили Гераклит, Гегель и другие “несознательные и буржуазные”, и так далее, и так далее. Был ли этот “прос той человек” реальностью или он был конструкцией? — Это вопрос. Я думаю, и значально он был конструкцией, моделью “нового человека”, “человека вос питуемого”, но постепенно эта официальная болванка наполнилась содерж анием, и мы увидели этого “простого человека” вживе; его “воспитали”, ему внушили, что он имеет право требовать, чтоб угождали его невежеству и лен и. О, сколько раз я видела “простого человека” в действии. На выставках он писал книгах отзывов: “Для кого это все выставлено? Простой человек этог о понять не может”. Он строчил в редакции, он сам стал воспитателем. Да, люд и стали такими, какими их хотели видеть. Видимо, это было удобно. Заметьте, как мало говорится о том, какое удобство реальный социализм, во многих от ношениях мучительный, предлагал человеку, чем он соблазнял его: возможно стью безответственности, свободы от личной вины, свободы от “комплекса н еполноценности” перед всем, что превышает его понимание и его опыт. Это п рекрасно описал Пауль Тиллих, анализируя тоталитаризм в своем “Мужеств е быть”. Без согласия среднего человека на режим, без этого добровольног о совпадения населения с режимом мы мало что поймем в происшедшем у нас. Итак, я рассказываю приблизительно т ак, привожу примеры, говорю о том, что на могилах многих наших художников, убитых сразу или вз ятых долгим измором, можно написать: “Их уб ил простой человек”. И, пока говорю, вижу: студенты смущаются, ежатся... Пото м ко мне подходили преподаватели и благодарили: “Большое вам спасибо! во т теперь они узнали, что делают”. Как выяснилось, хельсинские студенты по дходят к своим профессорам с этим самым требованием: “Пожалуйста, не зав ышайте задач, не требуйте от нас слишком многого. Не говорите нам слишком сложного и заумного. Мы обычные, простые люди — не требуйте от нас невозм ожного. Все должно быть для простых людей”. Финляндия здесь нисколько не исключение. Это сове ршенно типичная картина. Я встречала европейских редакторов, издателей, которые говорили то, что мы в прежние времена слышали постоянно и надеял ись, что это навсегда исчезнет вместе с нашим специфическим режимом: “На ш читатель этого не поймет”. “Мы не должны угнетать читателя завышенной эрудицией, сложностью и т.п.” Часто в таком разговоре мне приходилось слышать наше родное - незнакомое , к счастью, сидящим здесь молодым людям - раздвоение человека на “я” и “мы ”. То есть, человек спокойно излагает собственную позицию: “Я лично этого не люблю, но нам это нужно” – не смущаясь тем, что это позиция клинической шизофрении. Или наоборот: “Я это люблю, но мы этого принять не можем”. Так м ожет говорить человек, облеченный огромной властью. Допустим, министр ку льтуры. Мне приходилось разговаривать с таким человеком. Он устраивал фестивал ь поэзии, на который пригласил самого модного немецкого поэта. Все остал ьные были поэты как поэты, то есть, они писали стихи на бумаге, и стихи эти с остояли из слов, подобранных лучше или хуже.Самый модный поэт ничего так ого не делал. Он обладал исключительной артикуляционной одаренностью: о н изображал стихи при помощи одних только звуков, и при этом, как ни странн о, можно было узнать, что он изображает. Он объявлял: “Я читаю стихотворени е Гёте „Горные вершины“”, — и дальше начинал издавать весьма странные н еиндоевропейские звуки, невероятно смешно, и все каким-то образом понима ли, что это именно “Горные вершины”. Так он изобразил даже Хлебникова, и я могу свидетельствовать, что это было похоже и очень забавно. Устроитель спросил меня: “Как вам это нравится?” И я ответила, что первые м инут десять-пятнадцать можно умереть со смеху. Еще через пятнадцать мину т чувствуешь себя свиньей, в которую тебя обратила какая-то Каллипсо, так что теперь ты способен только хохохотать и больше ни в чем не нуждаешься. Он печально кивнул. И я спросила его: “Зачем же вы его пригласили сюда? Вед ь бывают эстрадные вечера, где такое делают актеры оригинального жанра. Здесь вроде бы собрались поэты”. Он мне говорит: “Но вы понимаете, что о на с скажут, если у нас не будет такого? Мы окажемся реакционерами, правыми, р асистами и всем остальным”. Много историй подобного рода я могу рассказать о разнообразных проекта х и отчетах. Проекты - а культурная и научная жизнь в свободном мире теперь практически переведена на проекты и гранты - пишутся совершенно конформ истским способом. Если в проекте не будут указаны темы, которые считаютс я актуальными - гендерные, в первую очередь; про тело; что-то еще в этом роде - то человек просто не получит гранта или стипендии. Это также вполне знак омая нам техника маскировки своих настоящих интересов под тем, что назыв ается “актуальным”, а у нас называлось... “идейно верным”, кажется. Я могу рассказать о монументальной живописи – и не где-нибудь, а в ватика нских дворцах. То, что там делается сейчас, до боли похоже на советскую мон ументалку брежневского времени. Как раз глядя на такие актуальные декор ативные работы, Сергей Сергеевич Аверинцев и вспомнил песню, которую я у же цитировала, и сказал: “А вот скажите мне, ведь когда нам говорили: „Мы вп ереди планеты всей“, — мы не верили. И пожалуйста: они приходят к чему-то п охожему”. К чему похожему — понятно: к обществу контролируемому, к общес тву установочно популистскому, которое ориентируется на чрезвычайно с ниженный умственный и культурный уровень, на этого самого “простого чел овека”, для которого работает могучая индустрия развлечений и которого надо защищать от “непростых”. Поэтому я и назвала ту опасность и ту тираническую силу, которая, по-моему , угрожает современности, посредственностью. Меня очень позабавило, как мою тему сообщили в рассылке: “Ответственность как социальная опасност ь”. Может быть, в такой постановке вопроса есть смысл, но мне еще о нем не пр иходилось подумать. Предложение интересное, так что, может быть, когда-ни будь я и об этом подумаю, об опасности ответственности. Несомненно, и така я опасность существует. Но пока я собираюсь говорить о посредственности. Прежде всего, я предлагаю вспомнить, как был осмыслен у нас наш радикальн ый поворот от общества тоталитарного типа к какому-то другому. От чего пр едполагалось уйти и в какую сторону направиться. В какую сторону, ясно: в с торону модернизации, вестернизации, достижения того, чем располагает “в есь цивилизованный мир”. При этом цивилизованный мир представлялся как мир демифологизированный, рациональный, прагматичный. Избавляться же с ледовало от господства мифа, от бессознательного, в котором мы пребывали , от “нецивилизованности”. Несколько лозунгов переходили из уст в уста и в конце концов приобрели с татус неоспоримых истин. Один, самый ходовой – строка Бродского: Но ворюга мне милей, чем кровопийца. Другой – из никем не читанного, но всеми почитаемого Вебера, о протестан тском происхождении капитализма. Третий – смерть интеллигенции и вина русской литературы и русских мысл ителей за происшедшее. Четвертый: или хорошая жизнь – или хорошее искусство. Чтобы не было лаге рей, не нужно нам и достоевских. Остановлюсь на минуту только на первом из этих глубокомысленных тезисо в. Поэтический смысл строки Бродского не обсуждается. Принятый же sensu stricto, ка к руководство к действию, этот стих довольно страшен. Мина замедленного действия, которую оставил Европе старый тоталитаризм, - вечное сопоставл ение с собой, из которого получается, что все что угодно лучше и уже потому его нужно принять. Нацизм принят за абсолютное зло, рядом с которым любое другое терпимо и даже оправдано. Но, как заметил французский философ Ф. Фе дье, всякое зло абсолютно. На практике нетрудно убедиться, что воровство непременно где-нибудь вдали кончится кровью, как это описано в “Фальшиво м купоне” - и как мы имели возможность многократно убедиться, читая о разб орках начинающих бизнесменов... Тем не менее, благодушная безыдейная амо ралка приветствовалась как альтернатива “кристально чистым” кровопий цам-идеологам. И что же мы получили в конце концов, на самом деле? Отнюдь не реальный, норм ально действующий рынок, которого, как все знают, у нас так и нет. Мы получи ли новый миф и новую идеологию: идеологию рынка. Больше того: поэзию, роман тику рынка. В западном мире ничего похожего нет: рынок - прозаическая реал ьность; никто ее не воспевает, никто не учит рынку как идеологии, никто не выступает с моралью или поэзией рынка. Ребенку говорят: “Be nice, помогай ближ ним, будь хорош со всеми”. Его отнюдь не учат: “Урви свое и беги. Думай о себе , остальное – не твоя проблема”, — то есть, всему тому, чем занималась наш а новая педагогика, воспитание еще одного “нового человека” из старого, который получил отвратительное имя “совок”. “Совка” - со старым пренебре жением, замечу, - взялись обучать всему, чего у него не хватает. Не хватало е му, как оказалось, прежде всего хулиганского индивидуализма, который был провозглашен в качестве новой нормы – на место мифического “коллектив изма”. Индивидуализм без берегов. Индивидуализм человека, который живет не среди себе подобных, не среди других людей, имеющих с ним общие интерес ы, - но против всех. Другое называлось “совковостью”, “советским идеализм ом”, “советским аскетизмом” и т.п. Итак, в цивилизованном мире до сих пор принято учить хорошему – и даже не которым новым хорошим вещам, например, экологическому сознанию, с которо го начинаются многие первые школьные учебники (и среди них – учебник За кона Божия, который я видела в Италии: с внимания к красоте и хрупкости тво рения). Можно, конечно, сказать, что это привычное расхождение реальности ( в которой господствуют утилитарные мотивы) и системы воспитания (в духе определенных гуманистических ценностей) - что это не более чем лицемерие , известное ханжество западного общества, которое всегда обличают местн ые мыслители неомарксистского толка, привыкшие срывать все и всяческие маски. Вот вы учите общежитию: люби ближних, помогай бедным, не презирай лю дей другой расы, — а на самом деле.... Вот вы говорите о музеях, о гениях, о вдо хновении, о шедеврах, а на самом деле, искусство — тот же рынок, и успешные художники – это те, кто хорошо знают его, выбирают правильную стратегию и потому хорошо продаются и остаются в веках. Такого рода высказывания н есут в себе тон вызова, провокации. Говорить так - дело обличителей общест ва, для которых в этом обществе предусмотрено свое место. У нас же такая “и скренность” стала первым словом о вещах, стала системой воспитания. Восп итания – как я уже говорила – очередного нового человека, на этот раз со временного, западного, продвинутого. Это перевоспитание, которым у нас занималась, да и теперь занимается реклама. И как она воспитывает? — Ирина Александровна Седакова, моя сестра, как-то исследовала рекламу с этой точки зрения и сде лала определенные выводы: это новая индоктринация, сменившая советскую. Чему она учит? Реклама учит жить. Одними из главных слов этой науки года тр и назад были “жизнь” и “жить”. Жить — значит уметь пользоваться всем быс трее и успешнее других, чтобы ни у кого другого ничего такого (например, та кого шезлонга) не было. Игра на зависти, спеси, комплексе неполноценности – совершенно немыслимые для западной рекламы ходы: “А у сосе да тако го нет”. Теперь, насколько я вижу не вооруженными теоретич ески очами, главным словом становится “право”: “Имею право хорошо сервир овать стол”; “имею право купить...”; “я достойна такой косметики...” Это перевоспитание, конечно, основано на некотором анализе прошлого. Обо бщение, к которому приходит этот анализ, - несомненно, новый миф. Он похож н а тот пересмотр истории, который был произведен в Германии после нацистс кой катастрофы. Виноватым в ней почему-то оказалось все лучшее в своей ку льтуре, все любимое. Вот именно они: Гёте, Гегель, фольклорные песни — ока зались ответственными за ужасы тоталитаризма. У нас, как все помнят, вино вником происшедшего оказалась святая русская литература, как ее назвал Томас Манн. Не кто иной, как Лев Толстой, Федор Достоевский, Александр Блок — они подготовили весь этот кошмар. Поэтому перевоспитание должно было начаться с того, чтобы решительно покончить со всяким романтизмом, гума низмом и идеализмом. Новый человек, успешный человек, - это спокойный цини к и агностик, находящий комфорт в том, что ничего нельзя узнать, что “все с ложно”. Следует быть обывателем, в котором не осталось никакой пассионар ности, и все, что ему нужно, — это гарантии, это отсутствие риска, комфорт и безопасность. Если такой тип наконец восторжествует, мы будем жить в цив илизованном обществе. История кончится, потому что такой вот мирный обыв атель не любит войны: зачем ему это все; он вылечен на сеансах психоанализ а, он уже не невротик, как герои и гении. Всем ведь давно известно, что невро тик и герой — одно и то же, а гений - патологическое явление. Вся эта Библия либерализма принимается без малейшего сопротивления. Ин тересно, что эта сверхкритическая идеология антиидеологизма не дает кр итиковать себя. Каждый, кто выскажется против какого-нибудь из ее догмат ов, рискует репутацией: он будет быстро приписан к лагерю реакционеров, э литаристов, клирикалов и не знаю кого еще. Ах, вам не нравится венчание одн ополых браков?.... По-своему здесь повторялся европейский путь выхода из шока тоталитариз ма – с одним значительным отличием: там искали выход из чувства собстве нной вины, а у нас темы своей вины при обсуждении прошлого и не возникало. Никто и никогда, высмеивая, вышучивая, брезгливо отталкивая все “совково е”, не заговорил о собственном стыде и вине. При этом отличии, общий выбор - путь воздержания от высокого, романтическ ого и доброго — по существу совпадает с европейским. В этом смысле показ ателен французский философ Андре Глюксман, написавший книгу “Одиннадц атая заповедь”. Одиннадцатая заповедь, по Глюксману, состоит в следующем : человек должен помнить, что ему соприродно зло. И поэтому никогда не стои т затевать ничего хорошего, потому что во все хорошее он внесет свое зло, и у нас будет очередная утопия, очередной тоталитаризм и так далее. Когда м не довелось встретиться с Глюксманом, я спросила его: “А не кажется ли вам , что эта одиннадцатая заповедь избыточна?” Он удивился. Я сказала: “Ведь е сли бы это не было известно, не нужно было бы давать все десять заповедей: „не убий“, „не укради“и т.д.: зачем человеку, у которого нет дурного внутри, запрещать такие вещи? Он и сам их не захочет.” Глюксман засмеялся и сказал , что моя критика довольно деликатна: один раввин ему просто сказал, что он считает себя Господом Богом, который дает новые заповеди. Это, пожалуй, и есть тот урок, который смогли извлечь западные мыслители, п ытавшиеся понять, что произошло в двадцатом веке: признание какой-то фун даментальной недоброкачественности человека и падшести мира. Удивител ьно, что это кажется таким необычайным открытием? Но это в самом деле ката строфа антропологии Просвещения, отменившего память о первородном гре хе, - конец той картины человека, которая вдохновляла европейскую культу ру последние столетия. Отмена посветительской отмены. Одна знакомая мне поэтесса из Израиля, выслушав мой рассказ про Глюксмана, заметила: “А я бы предложила другую одиннадцатую заповедь: „Помни, что в тебе есть что-то х орошее“”. Я думаю, что эта заповедь выглядела бы сейчас гораздо оригинал ьнее. Итак, знание о внутренней порче и постоянное напоминание: не забывай, что мы живем в падшем мире, что ты падшее существо, — как будто должно удержив ать человека от каких бы то ни было глобальных проектов и утопических на дежд, грозящих ГУЛагом и Освенцимом. Однако не обдумано вот что: эта прису щая человеку низость не перестанет действовать и тогда, когда он не буде т предпринимать ничего хорошего... Так что выход из истории не удался. Но выводы сделаны, картина сложилась и далее не обсуждается: да, это роман тики, это поэты, идеалисты, аскеты, фанатики — это они виноваты в революци и, это они все погубили, мы расхлебываем их поэтические замыслы. На самом деле, есть другие осмысления происшедшего, и другие поиски его и сточника, которые мне кажутся гораздо более правдоподобными и которые, к ак мне кажется, до сих пор внимания к себе не привлекают. Я имею в виду художнические анализы. Не политологов, не социологов. Я имею в виду, например, “Собачье сердце” Булгакова с его замечательным героем — хулиганом, недочеловеком. Мне пришлось однажды смотреть блестящий сп ектакль по этому сочинению Булгакова в Эдинбургском театре. Шариков, к м оему удивлению, был как живой, знакомый, как говорится, до боли: как только шотландский актер смо так проникнуть в нашего люмпена и его мировое торж ество? Зал смеялся, а мне было не до смеха: передо мной проходила наша исто рия, победители и властители нашей страны. Диагноз: источник происшедшег о - хулиганство, хулиганство как исторический феномен. Он возникает кажд ый раз, когда кончается аграрная цивилизация и люди из деревни приходят в город. Они вырываются из своей культуры и не приобщаются к городской. Зд есь месторождение люмпенства, которому “нечего терять”, которому ничег о не жалко, потому что окружает его чужое, месторождение хулиганства как всеобщей роковой опасности. Между прочим, эту стихию хорошо чувствовали и Блок, и Василий Розанов...Эту опасную полосу проходят все страны, в котор ых происходит индустриальная революция. Но в России этот момент, к несча стью, совпал с Мировой войной, со многим еще, с наличием теории захвата вла сти (обычно у хулигана теорий и партий не образуется). Последствия здесь б ыли страшнее, но в своем роде такое вторжение хулигана переживали все ев ропейские страны. Не в той же ли среде зарождалось нацистское движении? Г ете здесь совсем не причем. Из диагноза следует путь лечения. От чего же требуется исцелиться: от поэ та, романтика, идеалиста, аскета в себе? или же от люмпена, хулигана, бессты дника? Так вот, если герой тоталитаризма - булгаковский люмпен, хулиган, то это совсем другая история и из нее следуют другие выводы. Но еще интереснее, как мне кажется, тот анализ, который невольно (поскольк у это не составляло их непосредственной задачи) провели два совершенно р азных писателя: Набоков и Пастернак, ни в чем другом не сходные. Но вот в эт ом они сошлись: они изобразили деятеля революции, того, кто устанавливал этот новый строй, как посредственность. Таковы герои Набокова, которых б оится главный герой, alter ego автора (“Смерть титанов”), и таков Стрельников у П астернака. Это люди, главное свойство которых – отчужденность от жизни, бесталанность или, как говорит о Стрельникове Лариса, принципиальность. Нужда в схеме, неспособность выйти за пределы этой схемы, неспособность допустить открытый мир, будь это мир искусства, мир морали, мир чего угодн о — все для них должно быть упорядочено раз навсегда, решено и закрыто, ка к в старой песенке: “Касса закрыта — ключ у меня”. Гораздо более целенаправленной и обширное, не только художническое, но и сторическое исследование крушения России предпринял Солженицын в “Кра сном колесе”. И, по моему впечатлению, его исследование кончается тем же д иагнозом. У “старой правды” не нашлось даровитого защитника: если такие оказывались (Столыпин в первую очередь, фронтовые генералы), окружающая посредственность топила их с поразительной бездумной жестокостью, она топила не только людей с даром справедливости и заботы, но всякое дарови тое решение. В отличие от Набокова и Пастернака, у которых мы видим более в сего душевно-умственную сторону посредственности, Солженицын сосредот очен на посредственности нравственной, на убожестве сердца - и у “бунтар ей” (именно так выглядит убийца Столыпина), и у приверженцев режима (воена чальники, двор). Жорж Нива назвал это “крушением классической добродетел и”. И здесь мы еще раз видим, что классическая добродетель и посредственн ость несовместимы. Человек добродетели – не “маленький человек”. Самый разговор о добродетели становится невозможным, если постулируется отч уждение от истины, источника человеческой интуиции добродетели, практи ческой ориентации в добре и зле. “Маленький человек” - враг истины: она стр ашна для него своей огромностью и открытостью. Тем более праведник (в люб ом, самом униженном положении) – не “маленький человек”. Матрена отстои т от Акакия Акакиевича “яко востоцы от запад”. “Маленький человек” еле д ержится на поверхности жизни и тем вызывает у нас острую жалость: но прав едник жалости не вызывает: он на своем месте держит мир. Господство именно этого характера, “маленького ч еловека”, а вовсе не какого-то Прометея из пропагандного мифа и составля ло основу того старого тоталитаризма, в котором мы жили и из которого до к онца не вышли. В брежневские времена Иван Жданов как-то заметил: “Вот, в ру сской литературе жалели маленького человека, а теперь нами этот маленьк ий человек и правит”. Я с ним согласна, потому что то, что было тогда, никак н е было правлением какого-то безумного романтика, кристально чистого кро вопийцы и так далее. Ничего подобного: это был человек, который угнетает д ругих, потому что он сам бесконечно угнетен. Он угнетен страхом — это чел овек зап уганный. И чем более устрашающие формы при нимает его торжество, тем очевиднее, что вся эта сила происходит из того, ч то он страшно боится; все, что он делает, - это превентивная агрессия. Как ск азал известный немецкий писатель о фашизме: “В их силе нет блеска”. В поср едственности блеска не бывает. Она и не понимает блеска. Великое для нее – это просто очень, очень большое и устрашающее. Я хотела бы уточнить одну вещь: что я, собственно, им ею в виду, говоря о посредственности, о том, что называли “маленьким” или “ простым” человеком, чтобы избежать легко предсказуемых обвинений в эли таризме, высокомерии и т.п.. Посредственностью, которая составляет социа льную опасность, я отнюдь не называю человека, у которого нет каких-то спе циальных дарований — совершенно не это. Я называю так человека паники, п анического человека; человека, у которого господствующим отношением к ж изни является страх и желание построить защитные крепости на каждом мес те. Русское слово “посредственный” по своей морфологии позволяет понять е го по-разному: посредственный как нечто посредине, ни то ни се – или иначе : как человека, которому необходима опосредованность, который восприним ает все только через готовые, опосредованные формы: он не может перенест и прямого неопосредованного, непосредственного отношения с миром. Вот т акого человека и стали прославлять, называя его золотой серединой, котор ая спасет нас от опасных крайностей. Мне скрайне обидно за Аристотеля, ко торый в своей “золотой середине” никак не предполагал посредственност и, он бы никогда не связал ее с таким благородным металлом. Аристотелевск ая “середина” - очень радикальная вещь: она заключается в равном отстран ении от двух противоположных пороков, но в этой сложной пропорции всегда есть блеск и мужество. Впрочем, не один Аристотель пострадал и обтрепалс я, попав в развязный журналистский дискурс. Так вот, какую же опасность представляет собой человек, который не может открытым образом встретить реальность? По-моему, очень простую, и долго г оворить об этом излишне. Во-первых, это человек бесконечно манипулируемый, тогда как того, кто не т ак боится, труднее принудить к чему угодно. Во-вторых, он постоянно настаивает на все большей и большей герметизации мира, замкнутости от всего иного, поскольку во всем другом есть риск. Я с б ольшой радостью прочла в одном из посланий Иоанна-Павла II ответ на следую щий вопрос: “Кто же виноват в расколе христианских церквей?” Папа отвеча ет: “Посредственность”. Посредственность внутри каждого из расколотых движения. Именно посредственности нужны расколы, потому что посредстве нность, как я говорила, — это желание обойтись без малейшей гибкости, без всякой открытости, держась за раз и навсегда принятые обобщения, которые заменяют личный опыт, заменяют то, с чего я начинала, — старую правду. Представим себе цивилизацию, которая достигла полного торжества посре дственности: она, несомненно, открывает двери крайнему риску, фанатизму, потому что фанатизм — это другой способ переживания той же самой неувер енности и того же самого страха. Это мы и видим в последние годы: столкнове ние мира без идеологии, без способности сопротивляться злу (поскольку не т худа без добра), без способности жертвовать (поскольку последняя ценно сть этого мира – продолжение существования почти любой ценой) - и людей, к оторые очень твердо знают, что всегда и на всяком месте нужно делать и не з адумавшись пожертвуют ради этого и другими, и собой.
1Архитектура и строительство
2Астрономия, авиация, космонавтика
 
3Безопасность жизнедеятельности
4Биология
 
5Военная кафедра, гражданская оборона
 
6География, экономическая география
7Геология и геодезия
8Государственное регулирование и налоги
 
9Естествознание
 
10Журналистика
 
11Законодательство и право
12Адвокатура
13Административное право
14Арбитражное процессуальное право
15Банковское право
16Государство и право
17Гражданское право и процесс
18Жилищное право
19Законодательство зарубежных стран
20Земельное право
21Конституционное право
22Конституционное право зарубежных стран
23Международное право
24Муниципальное право
25Налоговое право
26Римское право
27Семейное право
28Таможенное право
29Трудовое право
30Уголовное право и процесс
31Финансовое право
32Хозяйственное право
33Экологическое право
34Юриспруденция
 
35Иностранные языки
36Информатика, информационные технологии
37Базы данных
38Компьютерные сети
39Программирование
40Искусство и культура
41Краеведение
42Культурология
43Музыка
44История
45Биографии
46Историческая личность
47Литература
 
48Маркетинг и реклама
49Математика
50Медицина и здоровье
51Менеджмент
52Антикризисное управление
53Делопроизводство и документооборот
54Логистика
 
55Педагогика
56Политология
57Правоохранительные органы
58Криминалистика и криминология
59Прочее
60Психология
61Юридическая психология
 
62Радиоэлектроника
63Религия
 
64Сельское хозяйство и землепользование
65Социология
66Страхование
 
67Технологии
68Материаловедение
69Машиностроение
70Металлургия
71Транспорт
72Туризм
 
73Физика
74Физкультура и спорт
75Философия
 
76Химия
 
77Экология, охрана природы
78Экономика и финансы
79Анализ хозяйственной деятельности
80Банковское дело и кредитование
81Биржевое дело
82Бухгалтерский учет и аудит
83История экономических учений
84Международные отношения
85Предпринимательство, бизнес, микроэкономика
86Финансы
87Ценные бумаги и фондовый рынок
88Экономика предприятия
89Экономико-математическое моделирование
90Экономическая теория

 Анекдоты - это почти как рефераты, только короткие и смешные Следующий
Когда-нибудь я таки сяду перед компьютером, выпью коньяка и, закуривая очередную сигарету, напишу всем, что я о них думаю... А на следующий день напишу в статусе, что мой аккаунт взломали...
Anekdot.ru

Узнайте стоимость курсовой, диплома, реферата на заказ.

Обратите внимание, реферат по философии "Посредственность как социальная опасность", также как и все другие рефераты, курсовые, дипломные и другие работы вы можете скачать бесплатно.

Смотрите также:


Банк рефератов - РефератБанк.ру
© РефератБанк, 2002 - 2016
Рейтинг@Mail.ru